Дни начала ОКР, сексофобия и ямамий тупик инцела-геймера

___Часть 56.

.::.

________________Мне 12 лет.

.:::.

>>> Часть 56 текст 1..

.::::.

На день рождения, третьего марта, либо в ближайшие к нему выходные, приезжали в гости деды. Они там сидели с мамой на кухне, а я играл в «Вайс-Сити» — проходил остаточные миссии, гонки по городу. Я неохотно выходил, чтобы меня поздравили, но я рассказал деду, что игра связана с машинами, и он может, если хочет, погонять. Он проходил в маленькую комнату, и я показывал ему, как управлять. Он пытался ехать правильно, останавливался на светофорах. Я уже и забыл, что нужно останавливаться на красном свете. Но он всё равно врезался в другие машины, и он тогда ещё озвучивал столкновение по своей привычке из моего детства словом «двжжж». Не долго он сидел.

Для меня ещё не было проблемы, что кто-то руками трогает мои мышку и клавиатуру, но, тем не менее, уже весь последний месяц или больше у меня развивалась обсессивная тревога за системник. Он стоял у меня на полу на ковре, и через стеклянную стенку, особенно благодаря внутренней подсветке, уже через пару недель после покупки было видно, как на фильтрах двух куллеров накапливалась сраная пыль. Я периодически снимал эту стенку и прочищал. Всё чаще я уже прочищал. Протирал корпус от пыли. Пока вся зацикленность была именно вокруг моего системника в этом дорогом синем корпусе, но уже меньше месяца-полтора оставалось до полного запуска.

Параллельно, с начала марта, началось то, что та девочка Юля, которую я упоминал десятого января и которая сейчас сидела с Надей за партой напротив нас с Фёдоровым, начала ко мне поворачиваться. Просто поворачивалась и молчала, ожидая, видимо, какого-то шага от меня, которого я не делал.

Им там всем было по тринадцать лет, и девки уже были фигуристые. Вот Юля эта тоже уже была оформленная, и она ещё подчёркивала это обтягивающими джинсами. Ростом и размерами была пропорциональной мне, хоть и с задатками толстокостности. К молодости, когда у меня запястья стали как у самых малявок, она бы меня обогнала в толщине рук. Ну и, наверное, у неё была коротковата шея. Между короткошеими и цаплями я склонялся всегда ко вторым, чтоб как я. Близняшки были такими. В общем, не хрупкая была эта Юля. Она была темноволосая, кареглазая и с таким лицом, что было бы неудивительно, если среди предков был какой-то армянин. Выпученные глаза слегка. Но совсем слегка. Вот лицо и было тем, почему я её даже не рассматривал. Всё-таки я всегда рассматривал девочек как потенциальных спутниц на долгие годы, а с Юлей мне не хотелось ничего. Ну, кроме секса, конечно же, и, в этот момент, когда она только началась и чувствовалась очень чужой, именно того второго типа в моей классификации — развратного. Напомню, «развратным» у меня этот тип называется не за девиантные практики и фетиши (хоть и они свойственны именно ему), а за то, в каком состоянии и отношении друг к другу им занимаются. Моя писанина уже огромная, и я поэтому просто скопирую вам кусочек с основными определениями из основного по этой теме текста: «… А на видеокассете и в парке, как мне виделось, было совсем другое. Там никто не эмпатировал никому, не сливался. Наоборот, там будто бы стремились максимально разделиться. Искали таких партнёров, которых не хотелось жалеть, с которыми можно было побыть собой. Днём — обычные, эмпатирующие друг другу люди, а ночью — каждый сам за себя, и даже замучивающие друг друга, оттягивающие друг другу оргазм, удерживающие в неудовлетворённости».

Вышесказанное по теме развратного секса и так обусловливало сексофобскую проблему, но было ещё и другое — и в истории с этой Юлей оно поважнее и было у меня впервые. Прежде ещё только поясню, почему я в начале этого года говорил, что живых контактов с ровесницами у меня уже не будет, а теперь тут эта Юля. Ну, я же там говорил: «с ровесницами, которых мне хотелось». Имеется в виду — для любви. А то, что Юлю хотелось сексуально, — так мне почти всех моложе тридцати хотелось сексуально, а я много с кем из таких контактировал вживую.

Так вот. То другое, о чём я хотел сейчас сказать, — это в принципе про тему выражения желания сблизиться. В данном случае — этой Юли. Без разницы — романтически или просто как подруга (тем более эта Юля, скорее всего, как подруга и хотела сблизиться в первую очередь — девочки же не недоёбом движимы). Тема «чужие люди». Проблематика этой темы. Вот она вышла на поверхность с этой Юлей впервые. Даже в отвязке от её пола. Ко мне просто впервые потянулся прям совсем чужой человек. С явно какими-то добрыми намерениями. Ну, она там, естественно, когда у меня, например, не писала ручка, была первой, кто бы мне дала свою, — и так далее.

А проблема была в том, что я это воспринимал в штыки. Я это в принципе вообще не принимал. В ситуации с ручкой, например, — я брал её ручку, принимал помощь. Но я эту помощь, как минимум, не ценил. Не благодарил за неё. Намеренно не обращал внимания на взгляды этой Юли. Не из безразличия к ней или её надоедливости, а именно чтобы сделать больно. И тут точнее сказать — проверить, испытать искренность её стремления сблизиться. Вот только перспектива моих испытаний, не закончись история с этой Юлей уже в этом же месяце, была такова, что я бы их не прекратил, пока не дошёл до полной тирании, а скорее — и разрушения этой самой Юли вовсе. Так уж я устроен. Потому что я не готов был ни к чему меньшему, чем мама. А мама, я был уверен, при любых испытаниях останется мне верной. Я не хотел чужого человека.

И в то же время я хотел чужого человека, даже нуждался — для развратного секса. И для него эта Юля, как чужой человек, была прям что надо. В общем, там начался пиздец. У меня в голове, имею в виду.

***

После долгого перерыва во встречах — с начала осени — мне позвонил Козлов, и я к нему пошёл. Когда я вошёл, прежде чем послать меня мыть руки — что я в те дни после улицы начинал уже и сам не мочь не сделать, — его мама уточнила у меня: в энгельсской спортшколе я у Олега Николаевича занимался? Каким-то боком она его знала. Я подтвердил. Она сказала: он умер. Козлов пояснил: «Повесился» — и изобразил висельника, выпустив язык. У Козлова всегда было по-пацанистому простое отношение к смерти. Вроде бы ранее, в начале осени, может, он проходил «Хитмана», и я смотрел, как он там кого-то убивал изощрённым способом, и он ещё комментировал фразой в его типичном духе, начиная со слова «прикинь» и заканчивая в тот раз: «… и умираешь в судорогах». И ему было прикольно. «Чего прикольного?» — думал я тогда. Чего прикольного в «Убить Билла» и всех таких вещах? Это же «моменто морэ», от этого должно хотеться не хотеть жить, бунтовать против мироустройства. Но нет, пацанов это всё развлекало. И это я ещё тогда не знал, что не только пацанов это развлекает, просто девочки это всё не выставляли на показ. Я потом охуею. Частично это будет даже в конце моей детской истории.

В эти дни Козлов проходил то, к чему я неминуемо собирался прийти, и был до сих пор останавливаем только какими-то монстрами: «Фар Край». Но когда он включил игру — а у них ещё и был жидкокристаллический монитор — я охренел так, что стало пофиг на то, что там монстры. Там была эта суперская сочная картинка тропического острова, всех этих моих любимых когда-то папоротников, пальм и даже попугаев Ар. Трёхмерные модели отличались рельефным текстурированием, о котором всё писали в том номере «Игромании», но я тогда не понял, что это, и не понял даже сейчас, когда увидел, — но, тем не менее, как-то почувствовал, и это действительно отличало игру от других. В сюжете игры, как я понял, не было отсылок ни к какой ебучей мировой истории и всяким войнам. Тут была именно своя автономная история с попаданием постороннего простого человека на заброшенный остров — робинзонщина — где безумный учёный мутит мутантов. Если бы на остров попал какой-нибудь агент спецслужб, то это сразу было бы вообще не то: герой бы был частью какого-то коллектива, имел социальную поддержку, и лично мне, аутсайдеру, он бы поэтому совсем не импонировал. Главного героя через остров вёл по рации персонаж Дойл, и меня веселило, как Козлов ассоциировал это имя со словом «дойло».

Как я понял, Олег Николаевич повесился прямо в спортивном зале. Когда дома я рассказал маме, она предположила, что это могло быть из-за отсутствия у него с его женой-тренершей детей. Типа, из-за того, что он не мог их иметь. До мамы, видимо, доходили такого рода слухи, когда она занималась в тренажёрном зале. Это был первый человек, кого я знал вживую и кто умер.

С Козловым я встречался несколько раз в течение марта и апреля, и рано или поздно его мама там выпроваживала нас прогуляться. И вот хоть и прогулки, которые я упомяну, тоже выбиваются из домоседской атмосферы тех дней в памяти, но по мелким нюансам я уверен, что они были именно тогда, а не годом раньше.

Первое — это то, что мы шлялись по ещё заваленном снегом парку и набережной часов после шести вечера. В эти дни параллельно «Фар Краю», и даже с большим увлечением, Козлов проходил игру «Принц Персии: Пески времени», в которой главный герой был ловким трюкачом, прыгающим по стенам и мечущим всякие сюрикены. Меня она не интересовала, но всё равно, видимо, навеяла ностальгию по временам несложившегося увлечения паркуром, потому что, скитаясь по тёмной и безлюдной набережной, мы зачем-то залезали на постройки у закрытого на зимнюю спячку платного тира — и вот будто бы это было связано с попытками что-то там перепрыгнуть. Победил, тем не менее, экстрим не прыжков, а запретности, и, вдохновившись укромностью места, я инициировал то, чтобы нам там подрочить на морозе. Не знаю, кончил ли он, но я-то кончил.

Вторая прогулка с ним — позже.

В ближайшие дни я попросил «Фар Край» в классе. Мне его дал Серёжа Слепухин — одноклассник, ставший позже моим основным и последним компаньоном за детство. Вместе с этим, примерно в те дни, он же, скорее всего, дал мне и пацанские хиты последних лет — «Нид фор спид Андерграунд» первый и второй. Слепухин был по теме машин и всяких «Форсажей»: у его отца была автомастерская в доме.

Фар Край стал впечатываться в память не только геймплеем, но и идеальной музыкальной темой в меню. Первые ноты основной мелодии я уже слышал в фильме «Динозавр», подаренном мне как-то раз на Новый год. Там это в эпизоде с походом через пустыню. Я поэтому в юности, когда сам стал композиторствовать, не счёл зазорным начать основную мелодию моей композиции «Вагтнт» с такой же нотной последовательности.

История с той Юлей в классе продолжалась — она продолжала поворачиваться ко мне на стуле всякий раз, когда можно было отвлечься от урока, а я продолжал морозиться. Наверное, уже заметили, как я постоянно подставляю объективизирующее местоимение, будто не считаю за человека. Но это не поэтому, а просто потому, что я о ней абсолютно ничего так и не узнаю (она была немного тихоня). Как была тогда, так и осталась чужой до сих пор, и поэтому не могу назвать её просто по имени даже сейчас. Вот Надя, для сравнения, была какой-то глуповатой хохотушкой, жила в моём подъезде — и воспринималась хоть этим уже близкой.

К концу истории с этой Юлей, который уже скоро, чтоб одним текстом, я расскажу, что там было ещё и довершу психологическим разбором поглубже.

Руки я мыл после улицы уже всегда, как сказал, и вот сейчас, наверное, были первые возвращения в ванну с целью помыть контрольно, ещё раз, а также заходы с протиркой мышки и клавиатуры какой-то тряпкой в моменты, когда думалось, что касался их недостаточно вымытыми руками. На полу в квартире у нас часто была срань и то, что у нас в семье — когда придёт время классифицировать нечистоты — будет называться «волчья шкурка», или «мишутка» — по маминому. Ну, это та серая волосяная пыль по углам, когда долго не убираешься. По квартире я ходил в том, что мы называли «черевички», хотя у меня было совсем не то. «Черевички» — это кожаная старославянская узорчатая обувь. А у меня были тоже узорчатые, но обычные низкие вязаные шерстяные носки, как мокасины, без всякой подошвы. От тёти Люси они были. В общем, я стал думать про собирающуюся на них волчью шкурку и то, что я ставлю ноги с этой сранью близко к моему дорогому системнику, за который я так трясся.

***

Время за середину марта, и я был весь в играх. В какое-то утро системник с чего-то заупрямился запускаться, и в числе прочих мер я попробовал переключить какой-то маленький красный переключатель сзади блока питания. Когда я нажал кнопку включения, произошёл хлопок, из блока питания вышел дым, и в комнате завоняло палёной самооценкой. Пришла мама, мы поковырялись в железках, но было ясно, что, как минимум, блок питания точно сдох.

Я пытался утешить себя мыслью: «Суки, хоть бы нарисовали какой-нибудь череп возле этой кнопки, или хоть бы мои компаньоны когда-нибудь рассказали о том, что на компьютере есть кнопка лишения себя компьютера». Но не работало. Я погрузился в полный кал.

Снова в суицидальном гоне, меня вынесло побродить по городу, и я заходил на ярмарку поискать деньги и поубеждаться в отсутствии у меня воровской дерзости. Всё упиралось в этот ямамий тупик. Всё-таки буду употреблять этот термин не только в теме романтических отношений. Что там, что тут — в преступлениях, на которых могу попасться, а в случае с убийством — и наверняка попадусь — был элемент риска того, что лишу маму себя. Ведь по изначальному сырому определению психологии моего ямамьего тупика в дневниках я же там говорил, что чувствую себя собственностью мамы. Ну, всё правильно, так это и было. В смысле, так я себя чувствовал в описываемое время, во всех этих описываемых ситуациях.

А пока я там вот так, в злости импотенции плохиша, сновал по рядам первой ярмарки, в какой-то момент навстречу, вдоль широкого торгового ряда, шли никто иные, как близняшки. Там было столпотворение народа, а ещё время было близко к закрытию ярмарки — и поэтому то и дело всем приходилось расступаться перед грузчиками, катящими свои большие платформенные тележки. И вот, когда я проходил мимо близняшек, а они остановились посмотреть что-то на прилавке, вдоль прохода один такой грузчик катил телегу, и он въехал сзади под ногу одной из них. Со скромным тихим возгласом «Ай-ай» она приупала на эту тележку, но сестра её подняла. Эта «позорная» потеря контроля над собой немного опустила их в моих глазах — ну, в том же добром смысле, как тогда с Симой. Я пошёл дальше.

Нет, я пока ещё не был влюблён. Я бы иначе пошёл за ними следить, конечно. Они были ещё только кандидатками; к ним были ещё только первые симптомы, типа малюсенькой рези перед большой болью в горле. Как же я скучаю по таким моментам. Этого ничего больше не может быть — больше нет никаких молодых ровесниц. Быстрее бы дописать эту ёбаную автобиографию и освободиться от жизни.

***

В ямамий тупик, естественно, заходила и история с той Юлей. В корне, казалось бы, про одно и то же (симбиоз с мамой), но нюансами — и причём глубокими — ямамий тупик и та проблема с проверками отличаются. От «проверочности» — назовём её так — мне было плохо. И плохо не в каком ином плане, а в садохистическом. Садохистическом или в том, что я когда-то очень давно писал в заметке про моё уничтожение подарков. Я там называл возможность уничтожить подарок «ядерной кнопкой под рукой». Вот когда я делал ей больно — по крайней мере, когда мне казалось, что я делаю этой Юле больно, — своим игнором, или когда в будущем, в жизни, в подобных ситуациях со мной кто-то пытался сблизиться, а я отвергал, — мне всегда было больно и самому (нежность, которую эта Юля и другие хотели дать, воспринималась же как подарок). А оттого к этому и ещё больше тянуло. Так же, как я загонялся, как в порочном круге, и не мог остановиться, когда издевался над Муркой. Вот этим самобичевательским нюансом проверочность отличается от ямамьего тупика.

А сам ямамий тупик, ямамий тупик в романтических вопросах, то есть, — это про чуть другое. По крайней мере в одном из вариантов его проживания. Он прям про злое и реально враждебное отношение к девушкам. Чуть ли не женоненавистничество обычное. Упиваясь таким романтическим ямамьим тупиком, хочется ненавидеть девушек, прям калечить их, и, самое главное, возвращаться к маме как Грендель и приносить ей их скальпы. В этом году будет ещё эпизод с девушками, где это грендельство будет полноценно иллюстративно.

Но не надо думать, что я там прям тиранил. Мои испытания этой Юли были очень лёгкими, не сравнить с теми, что я устраивал другим в интернете позже в жизни. Ничего тираничнее игнорирования, лёгкой неблагодарности с моей стороны к ней не было. Для неё, тем временем, не понимавшей, чем такое моё отношение к ней было по природе, оно, должно быть, выглядело простым отсутствием какого-либо интереса. А я уже, помимо того что мучился от садохистской боли, которую сам себе и создавал, дохера хотел с ней секса. Я в те дни поэтому и на близняшек не переключался, был занят этой. Дрочил каждый раз, когда мамы не было, с мыслями о Юле. У меня уже начинали крутиться образы и любовного секса с ней. Основная моя фантазия была, как мы милуемся с ней у меня дома на большой кровати в средней комнате — под солнцем середины дня, как было в моей мечте — я лежу на спине, она — на мне, мы слегка накрыты одеялом, и я там под ним в неё зашёл. И тут домой возвращается моя мама, заходит в комнату и, увидев нас улыбающихся, но нисколько не смущённых, уходит. Странная фантазия. К чёрту там эта моя мама нужна? Какая-то навязчивая глупость, короче.

Вся эта херь происходила на фоне то поражения в битве за компьютерщикскую самоуверенность, которую я пытался сформировать последние полгода, то стресса по анальной теме в поликлинике: в течении марта окончательно решался вопрос — делать мне «пальцевое» или нет. Я всё вспоминал тот порнофильм и охреневал от того, какие бабы телесно-смелые — с той сценой с жопами в ряд всё выглядело ещё и как готовность к какой-то медицинской процедуре, — а я как был фобом манипуляций с гениталиями и вообще телом в раннем детстве, так и оставался.

Повсюду были стрессо-сексовые вызовы. На Наде впереди были видны красные трусы с какими-то игривыми узорами или рюшечками. Охуеть. Носит сексуальную одежду — у неё что, есть для кого? Фёдоров сзади её дразнил, а она поворачивалась и шлёпала его учебником. Он, кстати, был единственным из нас, кто общался с этой Юлей, когда она поворачивалась.

К концу мои проверки ужесточились: я намеренно поддерживал с эпатажным Фёдоровым беседы о всяком парафилическом сексе перед ней. Ну, чтобы вызвать её омерзение. У меня же как раз развивался загон по жопе.

Ну а пиком был момент, когда мы с ним вот так обсуждали что-то, связанное с дрочкой, и я, почти единственный раз, обращаясь к ней, спросил: «А ты мастурбируешь?». Она медленно отвернулась в типичной улыбке девочек с реакцией: «Ой, ну дурак».

Ну а после уроков, в этот или соседний день, — последний день четверти, перед небольшими каникулами, — мы все — и Фёдоров, и эта Юля, и Надя — пошли от школы к Тельмана, в сторону, как бы, моей Львы Кассили. На улице в последний раз навалило много снега, который быстро таял, и мы все делали снежки и кидались. Я промок насквозь. И вскоре дома я заболел.

***

Наверное, ещё в последние дни марта, может, даже за неделю до этих каникул, проведя сколько-то дней в безкомпьютерном мраке, я рискнул и переставил блок питания из отцовского инвалида в свой системник. Риск был в том, что его блок питания был на двести с чем-то ватт, а то и сто восемьдесят, а моя конфигурация требовала стандартные в те времена триста — триста пятьдесят. Системник запустился. Я некоторое время попереживал, что что-то произойдёт, но всё было нормально, и я решил, что пока поработает. Я же не собирался покупать новый блок питания хуже изначального, а отдельный тэрмалтейковский и повышенной мощности стоил кучу денег.

До сгорания блока питания я так и не успел пройти в «Фар Крае» дальше первого уровня и вот теперь продолжил. В эти же дни приезжал отец, и я ему показывал проработанность игрового мира этой игры, как там даже летают попугаи и что их можно подстрелить. Отец включал Иешуа, комментируя мою демонстрацию словами: «Почему бы не сделать игру, в которой нужно было наоборот спасать попугаев?». Я только спустя десятилетия задумался сейчас: а от чего спасать-то? Отсылает к моей мысли про безвыходно страдающих эмпатов.

Напомню, отец всю жизнь был адвокатом вот этого почти безумного гуманизма. Он этим отличался от всех мужчин, кого я знал. На этом, очевидно, с ним сошлась и моя ранимая мама. А мне тем более только такой отец и подходил, и от даже слегка более грубого я бы уже пострадал (по крайней мере, если бы замена произошла посередине моего детства, а не изначально был другой отец). Иногда, рассуждая в моей взрослости с мамой, кто же идеальный мужчина, мы — ну, по крайней мере я, а она не возражала, — перебирая всех, кого знаем, всё-таки приходили к выводу, что наш — самый нормальный. Хоть и из вытекающих из этого его гуманизма (либо, наоборот, обусловливающих — нет охоты сейчас вдаваться) черт — ну, всякой той его ненависти к капитализму и других, которые я когда-то описывал, — как основная опора семьи, выживающей в современном мире, он совсем не годился. А кроме того, вот это его обесценивание всего негуманного — а тем самым, в моём восприятии, и интересов и ценностей моих сверстников-пацанов, потому что там же постоянно были элементы насилия — было у меня с первых лет жизни основной рационализацией и без отцовских вдохновений возникавшего презрения к сверстникам своего пола. А это, в свою очередь, вело меня к аутсайдерству.

В общем, он опять стал приезжать и на какие-то дни оставаться с нами. По поводу пальцевого обследования, темы, и без того уже сходившая в те дни на нет, — я как-то смог убедить маму, что поводов для разбирательства с жопой уже давно нет, — отец в нашем общем обсуждении сказал: «Да достали уже втыкать».

Отлежав немного с температурой, я снова не отрывался от компьютера. Фар Край, наряду с Вайс-Сити и другими тремя играми позже, был прямо одними из лучших эскапистских моментов детства. Не думалось ни о девочках, ни об армии, ни о себе со своим психослабачеством. Моим любимым, как помню, был третий уровень, где в самый разгар солнечного дня гоняешь на катерах между тропических островов, гася наёмников, от которых — как я случайно выяснил — можно было спрятаться в любом папоротнике и уютно отстреливать их оттуда из снайперской винтовки. Потом высаживаешься на большую землю, поднимаешься с перестрелками вверх в гору, заходишь в какой-то туннель и, вроде бы, встречаешь первые признаки мутантов — которые там кидаются как на тебя, так и на наёмников, что наполняет игровой мир ощущением и без тебя развивающихся в нём событий. А потом поднимаешься на какую-то высоту и мочишь там вертолёт или что-то. После этого — следующий уровень: нужно спуститься с горы далеко вниз, и вот тут можно либо пройти пешком по тропе по склону, либо слететь на дельтаплане. Ну, в общем, супервремя. Мне ни одна стрелялка с тех пор так не понравилась. «Халф-Лайф Два» будет хорош и в каких-то планах даже занятней, но с ним уже не будет ассоциации с детскими увлечениями тропиками и волшебными первыми месяцами компьютера.

Ну а потом, наверное, в течение моего двухнедельного тогда больничного системный блок в какой-то требовательный из-за насыщенной графики момент пёрднул дымом, погас монитор, и я уже точно остался без компьютера.

***

Дядь Серёжин телевизор до сих пор работал от старой кухонной антенны и ничего не показывал, но теперь мы решились провести кабельное. Провайдер назывался «Каскад тэ вэ». Там меньше сотни каналов подключить было нельзя, и так у нас появилась куча каналов на кухне. Я теперь поселился тут. В те дни всё хоронили какого-то Папу Римского, и я смотрел. Смотрел передачу про какого-то ушлого американского афериста, и там рассказывали, как, когда у него в процессе преступления в банке что-то пошло не так, и он понял, что сейчас вызовут полицию, он упал на пол, сымитировав сердечный приступ — а по закону, поясняли, в Америке обязаны моментально вызвать реанимацию — и когда реанимация, примчавшаяся быстрей копов, его увезла, он выскочил из машины. А на очередной отсидке в тюрьме он начал учить какую-то очередную науку для будущего дела. Кусок про побег от задержания я смотрел с большим увлечением и чувством своей темы. Об этом — чуть позже.

Но я, естественно, ждал позднего вечера, когда родители улягутся, и я переключу на те самые каналы. Но было слишком понятно, тем более я гасил звук на всю, и один раз — я едва успел переключить — мама вышла, прямо спросив: «Ты тут эротику что ли смотришь?».

Обычно, когда отец приезжал к нам, я ездил к бабе Вале. Я мог съездить в эти дни — тем более я теперь был без компьютера, и дома особо ничего не держало. Но я не помню уже. В памяти будто бы осенью или в начале зимы я был у неё последний раз. С бабВалей прощаемся почти на полтора года — до августа две тысячи шестого.
А, только вот, чуть не забыл: я в эти дни апреля узнал, что тётьЛарисину Аню, мою двоюродную сестру, отдали на гимнастику. Прям с детсадовского возраста. Я тогда уточнил: может хоть на художественную? Нет, какой там! На спортивную, в тот же самый зал в Дворце спорта, куда я ходил. И она, будучи дочкой низкорослых и мелких родителей, идеальная для этой гимнастики. Я тогда подумал про себя: «Будто мне назло это сделали».

На Фрунзе у дедов, кстати, я и вовсе точно помню, что уже не бывал, потому что я не помню, как там рос этот маленький Барсик, которого мы туда отдали.

***

В школу я пока не ходил. Я встречался с Козловым, и это были, наверное, последние мои встречи с ним. По истории я сейчас где-то на десятом апреля, но конкретно вот эта прогулка, возможно, была раньше, потому что был ещё минус на улице и без жижи.

В очередной раз его мама выпроводила нас гулять, и мы пошли слоняться по улицам. В духе того, как и с Фёдоровым тогда на льду — мы уже наскучили друг другу — и я как-то спровоцировал Козлова на то, что он стал меня за что-то догонять. Может, я в него что-то кинул изначально и убежал. Такое же развлечение, хоть я и не описывал — просто плохо помню — но я когда-то устроил себе и с Артёмом. Но Артём не такой спортивный, а этот Козлов же каратист и повыше меня, и мне было очень адреналиново удирать от него, потому что он реально мог меня догнать и как-нибудь долбануть, что я расплачусь, хоть он и не с настоящей злобой это бы сделал. Мы так прошли весь центр Энгельса, площадь и парк: я — где-то на пятьдесят метров впереди него, а он — то нагоняя, то отставая от меня. Но на обратном пути, когда я двигался уже по Халтурина в сторону своего дома, его то ли уже достало это, то ли просто крыша съехала, и он начал кидать в меня куски льда с обочин дорог. Я подумал: «Вот дурак, а если попадёт и убьёт?». Это было в духе Арика когда-то в прошлом с его непропорциональной местью сильным ударом кулаком за мой бросок в него малюсенькой стёрки. Ну, Козлов в меня не попал, и мы расстались, так и не приблизившись друг к другу. Но мы ещё встречались раз или два. Это вот уже в десятых числах апреля, когда была жижа на улицах и срань.

Он, вообще, в то время прошёл старую часть игры Сплинтер Сэлл и был увлечён этим жанром — стэлс-экшн. Я посмотрел у него на мониторе, что это, и тоже сильно заинтересовался — той же темой уютности укрытия от врагов в тени, как в Фар Крае я прятался в папоротниках. Плюс тема перепрыгиваний с крыши на крышу — почти паркурщина. Ну а в прошедшем марте вышла как раз новая часть этой игры. Я думал, она произносится «Чаос тэори». Но когда я произнёс это слово при Козлове, он не понял, а потом насмехнулся и поправил. Он её произносил «Кеос тэори». Я в те времена, бродя по улице, часто заходил в маленький дисковой магазин в панельной девятиэтажке по адресу Волоха двенадцать. Там был дешёвый обмен игр — по тридцать рублей, и я там всё стоял, читал описания игр, в которые мне не на чем было теперь играть. И один раз, пока я там стоял, туда зашла мама Козлова и спросила, есть ли там Сплинтер Сэлл «Кеос тэори», — причём так уверенно, будто сама играет. Бывало ощущение, что мамы моих компаньонов изучали то, чем увлекаются их сыновья. Моя про меня, кроме того, что я играю в какую-то Гэ Тэ А, где ездишь на машинах и стреляешь как мафиози, вообще ничего не знала. Она вспоминает про то время: «сидел там, закрывшись в своей комнате». Козлову в этом везло (или не везло) меньше — у них компьютер стоял в проходном зале, и его мама, поди, просиживала на диване прямо у него за спиной, пока он играл. Ни подрочить, ни порассматривать каких-нибудь убитых трёхмерных людей.

А ещё, как-то раз я стоял в этом дисковом магазинчике у дисков, и рядом со мной ошивались другие пацаны. И вдруг продавцы подошли и задержали одного из них, скомандовав: «Вынимай». И пацан вынул из-под куртки диск. И продавцы выгнали как их, так и меня под одну гребёнку. Я потом некоторое время туда не заходил, чтоб забыться.

Но я где-то купил с мамой этого Сплинтер Сэлла (я думал, это имя). Наверное, в Саратове. Чуть позже я введу в историю основные дисковые магазины там, по которым я нас с ней гонял. Они будут до конца моей детской истории.

С Козловым мы расстались на теме ожидания Гэ Тэ А Сан Андреас. Её в то время ждали все. Она уже полгода была выпущена для приставок, но ни у кого в моём окружении не было приставок, а диски для них были дорогущие, поэтому мы — компьютерные геймеры, в пиратские игры на дисках по сто рублей, — ждали компьютерную версию. Она должна была выйти в начале лета.

***

Тринадцатого апреля мы были в поликлинике, и в какой-то из соседних дней мой затянувшийся больничный кончился.

Как ни странно, я возвращался в школу с хорошими ожиданиями. Мы — я с Фёдоровым и две девочки с передней парты — мне казалось, расстались на хорошей ноте, и всё могло бы продолжиться в том же духе, и, может быть, что-то наконец вышло бы у меня с этой Юлей, хотя бы для первого опыта.

Но нет. Она больше не поворачивалась.

Пока дома у меня начиналась история с чисторукостью, я начал ещё бунтовать в школе. Ещё пассивно, по избегающему типу. Загоняясь теперь тоже стэлс-тематикой — скрытностью, побегами и, в принципе, каким-нибудь незаметным преступничеством, — я стал вымышлять, как бы можно было сбежать из школы. Словно марк-твенщина прошлой весны вернулась, только теперь уже, помимо весеннего дофамина, с большой примесью обиды на мир в качестве движущих факторов. Меня дофаминило от солнечности разогревающейся весны, приближения Сан Андреаса, к которому я упрошу маму купить блок питания и в которую, с её огромным игровым миром, окунусь, — и вместе с этим разъедала изнутри озлобленность от всех моих фрустраций, — и я брал и вместо какого-то урока уходил там нахер под одну лестницу. И сидел там. Один раз ко мне подключался Фёдоров, и я впервые был будто гидом, а мой компаньон — второстепенным товарищем. Уборщица проходила мимо нас по этой лестнице и выходила на улицу из служебной двери, но не вмешивалась, а я уже был готов послать её нахуй, если чего вякнет, и вообще думал выйти через эту дверь, пока она открыта, и уйти. Каждый день я ощущал себя в школе как в тюрьме на пять часов — я прям ненавидел быть под кем-то, быть подданным в этом лёгком, но тотальном институте. В те времена я уже посмотрел фильм «Тюряга» с Сильвестром Сталлоне, и это снова было одной из моих навязчивых тем — побег из тюрьмы, как когда-то во времена третьего класса. Это будто неминуемо вернулось, будто перспектива этого дела была неотвратимым будущим, предписана судьбой. В смысле — что я окажусь в тюряге. Я прям чувствовал, что я там окажусь, тем более я, когда подойдёт время армии, собирался же попробовать не доводить прям уж сразу до стрельбы и полной чернухи, а для начала уклониться и просто туда не пойти, — и я знал уже к этому времени, что за это могут посадить в тюрьму. Вот ещё и поэтому думал о тюрягах. А ещё я не знал о психушках. В смысле, я не представлял, что меня, до какого бы эмоционального преступничества, преступничества и бунта от аффекта, я ни дошёл, могут упечь именно в психушку, а не в тюрягу. Я думал, в психушку помещают только тех, кто вообще ничего не соображает, полных лунатиков.

В общем, на уме был один негатив.

Мы пару раз ходили с Фёдоровым к нему домой. Если в прошлом году мы были как-то больше про игры, то сейчас — про нелегальщину. Первый раз у него — мы дрочили на диване в зале. В конце он встал и кончил прям на пол, на ковёр. И ничего не стал вытирать. Какая-то неадекватность вообще. Уже было тепло, и мы выходили курить на балкон, который у них был в торце их хрущёвки. Вот тогда я, видимо, впервые выкурил шоколадного «Капитана Блэка» — сигареты, которые я буду изредка покуривать в юности и часть молодости ради ностальгии по тем временам с последними приближениями к желанным ровесницам в реальности. Это были дни, когда я уже ждал увидеть близняшек в коридорах школы.

А в другой день мы с ним дрочили, лёжа на двуспальной кровати его родителей. Я ему показывал, как у меня никак не отойдёт кожица от головки. Он малозаинтересованно отвечал: «Ну, а у меня уже всё давно отходит». Мы дрочили, лёжа на спине, и он загибал носки на себя. Это было противоположно мне: я обычно носки вытягивал. Я это у себя в шутку всегда называл «как Иисусик».

У меня появлялись светлые, пока прозрачные, волоски на лобке. Из-за этого я уже не веселил маму мотанием письки, и у меня вовсю росла тревожная неопределённость, как прекратить родительские заходы ко мне в ванную, когда купаюсь. Я же в начале этого года сказал: в этом две тысячи пятом я полностью прекращал подавать любые признаки, что взрослею и могу хотеть секса. Ни о каких Юлях и близняшках мои родители не узнают. Темы половых отношений я смогу обсуждать только ещё в течение следующего — моего последнего — года школы между мной и пацанами-ровесниками, а потом — уже только с девушками в интернете, и то анонимно, чтобы не дошло до родителей. До мамы — главным образом. Это от неё же я скрывал. А причины, почему мне стало нужно скрывать, — множественны. Периодически в этой своей огромной истории я уже рассказывал об этом. Там и ямамий тупик (в который я в конце две тысячи четвёртого окончательно и на всю жизнь зашёл с фэйлом в физической состоятельности и психослабачеством), и то, что я когда-то писал в изначальном тексте про мастурбацию сжатием ног, и то, что чувствовал маму соперником. Вот это последнее, кстати, — на самом деле куда более глобальное, чем то, что я описал в эпизоде про то, как её ударил. Глобально это про мамино в целом контролирование меня, командование мною, решение моей жизни за меня. Эта тема станет главной в следующем году, когда начнутся психушки. И я там начну ещё активно постановочно инфантильничать — история, растянущаяся на долгие годы, до моих двадцати пяти лет, пока, как говорил, не решу быть убийцей. И надо сказать, что при том, что в соперничестве я на маму агрессивен, а в ямамьем тупике — наоборот, заботлив, эти две темы всё равно переплетаются.

***

Руки я в это время дома мыл уже симптоматически. Если после улицы, то намыливал и смывал уже дважды. Туалет для сидящей возле него Мурки открывал уже мизинцем: на всём, связанном с туалетом, — яйцеглист же. Мурку вот тоже на руки уже не брал. После сранья мыл руки тоже по два раза. Если я плохо тогда донёс, понимание, которое я вынес с того урока биологии осенью, было в том, что заразиться можно и от себя, что яйца глистов в говне — всегда. Типа вот сейчас в тебе глистов нет, но если ты плохо помоешь руки после сранья и коснёшься ими рта — (а я всю жизнь грыз засыхающие заусенцы) — то проглотишь яйца, и в тебе разведутся черви. Всю эту проблему в эти последние месяцы я вынашивал ещё и под обсессивные — из‑за пальцевого обследования — мысли об анальном сексе, которого, на месте девушки, я бы ещё и до ада боялся. А они не боялись ни этого секса, ни заразиться в его процессе от себя, от своего дерьма. По дому я ходил строго в своих черевичках, чтоб без контакта с полом. И я мелко истерил уже на тему чистоты. Отец во второй половине апреля снова помнится отсутствующим, будто опять сдристнул.

Приходя дома из ёбаной школы, я сразу включал какой-то музыкальный канал на кухне, где постоянно в обед шёл хит-парад, что ли, самых популярных клипов, и поэтому там почти каждый день крутили недавно вышедший клип Рамштайна «Кайне луст», где рамштайновцы, нарядившись толстяками, трясут бошками под агрессивный триольный рифф. «Фойер фрай» и все те песни с того диска я уже давно не слушал — мне этот новый клип заменил их все. Из других хитов тех времён я запомнил «Буливад ов броукен дримз» группы Грин Дэй. В районе моих двадцати лет я даже выделял в отдельный «гриндэевский» стиль множество своих черновых набросков с мелодиями для припевов и куплетов песен в таком духе, которые мне не суждено было реализовать, потому что я совершенно не знал, о чём делать лирику, кроме как о своём онанизме и желании сдохнуть.

Это были дни львакассильных идиллий с мамой вперемешку с её агонией реабилитировать меня в учёбе, или типа того.

Последняя порка в жизни была уже не столько калино-рябиновая, сколько просто за то, что я заебал в целом. Мама обнаружила, что я ничего не учил, никаких домашних заданий — мне ещё накануне наставили колов, — и, с её фирменной фразой «ну щщщас я тебе устрою», она сразу пошла за ремнём. Как-то я пытался объясниться, но у неё уже не было нервов, и она начала лупить. Я двигался из кухни в прихожую, и вот на повороте она попала мне ремнём по письке, так что я аж запрыгал от боли, схватившись за то место. И я побежал в комнату. Немного я, конечно, наиграл, но подействовало — и она отступила. Она потом просила прощение, а я долго не прощал. Вообще, у меня в черновиках есть запись, что она не только просила прощение, и я долго не прощал, но и тот эпизод, когда она заскулила, — это вечер этого последнего дня порки. Но сейчас я уже так не помню, поэтому сделал отдельными эпизодами.

В общем, порок мне с тех пор больше не помнится. Но оры ещё будут, и всё больше они у неё будут орами от отчаяния, а не воспитательные.

А идиллии выражались в том, что мы выходили гулять. В бескомпьютерной пустоте на меня снова налетал рыбацкий энтузиазм. Мы с удочкой ходили к той маленькой пристани, откуда летом отплывали на турбазу с Артёмами и где наверху, на дамбе, лежал утопленник. Там рядом склон дамбы к воде был забетонирован, и вот оттуда я удил, пока мама сидела. Но один раз — это, должно быть, уже первые числа мая, — когда мы там были к вечеру и я вот так удил, на очередной закид удочки я за что-то зацепился, и мама взвыла. Она всю жизнь была неудачная до колюще-режущих предметов. То в её детстве на гвозде она повисла. То кость, то Зося. Не говоря уж о ножах, хоть и они у нас всегда были тупые. То в мясорубке она чуть палец не оставила в моей молодости. Крючок впился ей в палец, и мы его вынимали, и она ревела. Это были самые страшные моменты для меня, когда она ревела, ну и особенно тогда, в детстве, когда и ситуации были реально жёсткие, и когда это было для меня в новинку. В молодости я уже попривыкну к её плачу, который у неё был почти каждый день просто так, просто от мыслей.

.:.