Дно-2

Мы договорились встретиться на «Патриках», – это одна из популярных кафешек в Москве, на Патриарших прудах. Я выбрал из-за многолюдности, почему-то сидеть с незнакомкой в каком-нибудь одиноком аутентичном заведении мне не улыбалось.

Она опоздала на двадцать пять минут. Но здесь всегда людно, почему-то кроме пятницы, но сегодня, – в серый, слякотный будний день среды столик в углу, который она просила по телефону, был пуст. Я уже допивал свой эспрессо и собирался уйти, когда дверь распахнулась, звякнув колокольчиком, и женщина влетела внутрь, стряхивая с плаща мокрые капли.

Историю своего попадания на станцию Дно она подробно изложила мне в ВК, а вот чтобы встретиться – это сегодня мы впервые.

…Она приближается, виляет бедрами между столиками, виновато смотрит вокруг, опасаясь кого-то задеть, здоровается, я помогаю ей снять плащ, чувствуя его тепло и смесь запахов духов вчерашних, кисловатых, и сегодняшних, с добавлением лаванды, садится напротив, сжимая вместе колени, не извиняется за опоздание, словно мы старые знакомые и двадцать пять минут ничего не решают.

Под мокрым плащом оказывается женщина, которую хочется рассматривать. Темно-синий джемпер с длинными рукавами, мягко облегает грудь. Узкая серая юбка сидит так, будто сшита на нее — чуть выше колена. И колготки телесного цвета. На ней они выглядят как отдельный акт искусства — длинные ноги, идеальная линия от бедра до щиколотки, которая исчезает в аккуратных сапожках.

Она садится, сжимая колени вместе, оправляет юбку — на секунду край задирается выше, открывая полоску кожи между колготками и юбкой, и я ловлю себя на том, что смотрю дольше, чем положено.

Волосы – русые, с медовым отливом под светом ламп — собраны сзади в тугой узел, сбитый так плотно, что ни одна прядь не выбивается. Будто она боится, что распущенные волосы выдадут что-то, что она хочет спрятать.

На шее – тонкая серебряная цепочка. Маникюр свежий, красный, идеальный. Но кольца на пальцах нет.

Она поднимает глаза, и я понимаю: эта женщина знает, как выглядит.

– Здравствуйте еще раз. Спасибо, что пришли. Я знала, что вы не откажетесь. – Она улыбается, но улыбка выходит кривой. Она прячет пальцы в длинных рукавах джемпера. – Вы ведь коллекционируете такие истории? Как бабочек…, извините. Я читала Ваши рассказы.

– …Я кидал Вам ссылку не на свои рассказы, а на Мураками.

– Нет, я Ваши читала. «Комната с окнами в сад» мне понравилась, а «Игра в четки» и рассказ про отель, забыла его название, не очень. Я так поняла, Вы любите собирать такие истории, только иголку в сердце втыкаете потом, я имею в виду на бумаге.

– От меня исходит опасность?

– Нет, что Вы?

Я смеюсь глазами и молчу. Она заказывает черный кофе, американо вместо капучино, но так и не притрагивается к нему. Смотрит, как остывает жидкость, и крутит в пальцах с ярко-красным, свежим маникюром салфетку, пока та не рвется по влажной линии сгиба. Поднимает глаза – у неё интересное лицо, лицо женщины, которая работает в офисе, но явно этим не удовлетворена, – в ее глазах стоит то особое, даже отчаянное выражение, которое появляется у людей, увидевших, как истончается ткань их благих ожиданий от жизни.

И тогда я жалею, что смеялся глазами, беззастенчиво смотрю на нее, будто поведу сейчас в номер, снятый на час.

– Вы, правда, писатель? — говорит она с таким видом, будто перезагрузилась, как компьютер.

Но ответа не ждет. Ведь априори я для нее все же писатель.

– Я хочу рассказать вам еще одну историю. Не для того, чтобы вы её записали. А чтобы хотя бы один человек понял, что я особенная. Чтобы…

– Здесь я как добрый пастор, утешитель, не знаю кто еще, мягко положил свою ладонь на ее ладонь.

– Хочу убедиться, что я не сошла с ума…

Нормально вести такие разговоры для женщины, которая сделала себя сама. Сама выучилась, льстя преподавателям, сама переехала, сама нашла высокооплачиваемую работу, сама оплачивает съемную квартиру. Мне не понять, – все досталось без труда, или почти без труда.

Я молча киваю. В кафе по-прежнему людно, за соседним столиком девушки смеются, вглядываясь в экран телефона. Но здесь, в нашем углу, повисает та особенная тишина, какая бывает перед летней грозой или перед тем, как в фильме ужасов выключается свет.

– Ну вот, мне приснился сон, — начинает она. — Обычно сны — это как телевизор в соседней комнате: мелькает и не имеет смысла. Но этот...

Она замолкает, будто все еще пытается разглядеть фрагменты сна в окне с каплями дождя.

– Парень и девушка. Молодые, счастливые. Они идут, взявшись за руки, и смеются чему-то своему. Потом они заходят в подъезд. Обычный подъезд старой панельной пятиэтажки, с облупленной краской и запахом кошек.

Её пальцы сжимают чашку с такой силой, что белеют костяшки.

– А потом начинается... это. Суета. Люди выбегают из квартир, толкаются, кричат. Гул голосов, как улей, в который засунули палку. И в центре всего этого — тело…, лежит на грязном цементном полу, у самых мусоропроводов. Я его узнаю. Это Александр, сосед. Его убили. Пырнули ножом. — Она делает паузу, сглатывая ком в горле. — И над ним стоит он. Убийца. Мужчина в майке и шапке-ушанке с опущенными ушами. Знаете, такие уши, как у спаниеля, торчат в стороны.

Анна смотрит мне прямо в глаза. В них нет страха, есть отчаянное желание, чтобы я понял. Как же для нее это важно, как же она одинока. Я хочу спросить, есть ли у нее парень. Но вместо этого притворяюсь, что внимательно слушаю.

– Я не знаю этих людей. Но этот убитый парень будто был моим парнем. Но сон не кончается. Он переворачивается, как страница в книге.

– И что дальше? — спрашиваю я, чувствуя, как по спине бежит знакомый холодок. Во мне просыпается писательский инстинкт.

– Я в том же сне, но уже не наблюдатель. Я — это я. И я с ним. С тем убитым парнем. Мы стоим в длинном белом коридоре. Свет там ровный, без теней, как в больнице или... или в метро, но чище. И везде, насколько хватает глаз, стоят турникеты. Высокие, блестящие, как новенькие пятаки. Они не похожи на наши, в подземных переходах. Они выглядят... серьёзными.

Она отхлебывает кофе, морщится — он, должно быть, совсем остыл и отдает горечью.

– Он целует меня. Быстро, грубо, как целуют, когда опаздывают на поезд. Говорит: «Я пойду первым, там посмотрю, как всё устроено. Ты пока побудь здесь». И шагает в один из турникетов. Стеклянные дверцы мягко смыкаются за ним, и его не становится. Просто исчезает. А я бегу за ним. Ноги свинцовые, но бегу. Рвусь в тот же проход, но турникет даже не пищит. Просто не пускает. Я толкаю створки, бью по ним ладонями — бесполезно. Тут откуда-то сбоку выходят двое. Они одеты в одинаковые серые костюмы, и лица у них такие же серые, незапоминающиеся.

Они толкают меня.

– Туда прошел мой парень. Прошел же! — кричу я во сне. И, вижу, там, в темноте кто-то лежит, чувствую, он лежит в луже крови. Но никто больше не видит кроме меня.

А эти охранники просто стоят и смотрят сквозь меня. Как охранники в супермаркете смотрят на нашкодившего ребенка.

Тут она замолкает. Снаружи, на улице, сигналит машина. Обычный мир напоминает о себе.

– Я просыпаюсь в холодном поту, — продолжает она шепотом. — Сердце колотится так, что, кажется, будит всех соседей. Часы показывают половину шестого утра. Еще темно. Я решаю, что это просто кошмар, пью воду и кое-как засыпаю под утро.

Днем в окно увидела толпу на улице, перед подъездом. А потом отвлеклась, много работы. Я живу на втором этаже. И вот вечером смотрю перед подъездом замытые пятна крови и тёть Валя с пятого этажа. Спрашиваю: «А чего утром народ собирался?».

Она взяла паузу на минуту. Потом поворачивается ко мне, крестится мелко и говорит: «Ой, дочка, беда-то какая. Санька-то, с третьего, помнишь? Тихий такой, работящий. Ночью приехал с работы, с дежурства, на такси. А тут... поджидал его кто-то. Прямо у двери подъезда пырнули его ножом. Насмерть. Врачи не успели. И главное-то, говорят, на камере видели: мужик какой-то странный, в черной куртке, шапке с ушами... Откуда он взялся? Санька-то, он мухи не обидит».

Анна снова смотрит на меня. В кафе кто-то громко, властным голосом делает заказ.

– Я не просто испугалась. Меня вывернуло прямо в кусты. — Её голос дрожит впервые за весь рассказ. — Мой сон. Труп. Тот коридор с турникетами. Это не просто «мне приснилось». Вышло, что это было прощание с Александром, ведь я его знала. Я как заехала в ту квартиру, он встретился, помогал мне с вещами. И вот он уходит во сне, чтобы умереть. А я остаюсь здесь. И тот убийца в ушанке, что стоит над ним в моём сне, он же есть на самом деле.

Она отодвигает от себя чашку, словно та заражена.

— Скажите, — шепчет она, — что это было? Саня ведь меня приглашал, хотел, чтобы мы встречались. Сказали, что он шел с цветами, а ведь он живет, то есть жил, один. Может, он ко мне шел?

– Об этом не стоит сейчас думать, – сказал я. – Ясно, что во сне Вы увидели, как его убивают и увидели убийцу. Может, Вы раньше его видели?

– Кого?

– Убийцу?

– Нет. Но как вышло, что я увидела во сне убийство соседа тогда, когда он может быть еще был жив? Значит, я могла его предупредить? Мы как раз недавно обменялись телефонами. Все, не могу больше об этом.

Я хотел сказать ей, чтобы она успокоилась, но мне показалось, что это слишком банально, и потому молчал.

– Уже двое суток прошло. Убийцу не нашли. Я ночью не могу спать теперь, — мне кажется, сейчас он позвонит в дверь. А вчера, уже было поздно, мне показалось, что он стоял у меня в коридоре.

Она встала, и начала натягивать плащ. Я быстро оказался возле нее. Хотел сказать какие-то слова, обнял ее, но она резко отстранилась. А потом добавила:

– …Я не сказала главного, мне показалось, мужик, ну это, убийца, – это тот экскурсовод из Пскова, к которому я так и не доехала. Он ведь в шапке-ушанке на фотографии. Выходит, когда я сошла с поезда, я тоже что-то предчувствовала?

Дверь за ней быстро закрылась. Я остаюсь сидеть с холодным кофе, глядя на салфетку, которую она разорвала в клочья. За соседним столиком всё те же, и всё смеются. Пытаюсь ей набрать. Сбросила. Еще раз — блокировка.

А я думаю о том, когда мы пишем свои страшные загадочные истории, не осознаем, что где-то в жизни бродят наши герои, и обязательно нас находят.

Кофе совсем остыл. Я подзываю официанта, прошу счет и зачем-то открываю фотографии экскурсоводов в Пскове. Ищу того, в ушанке. Пальцы листают страницы, но изображения расплываются перед глазами.

А потом я вспоминаю: она говорила, что он помогал ей с вещами, когда она только заехала. Александр. Сосед.

Вот оно.

Я поднимаю глаза на дверь, в которую она вышла. В стекле отражается зал, огни, лица. И на долю секунды мне кажется, что за соседним столиком, там, где всё еще смеются девушки, сидит мужчина.

В майке. И в шапке-ушанке с опущенными ушами. Он не смотрит на меня. Он смотрит на дверь, в которую только что вышла она.

Я моргаю.

Столик пуст.

Я выбегаю на улицу. Моросит дождь. Патриаршие пруды темнеют впереди, фонари отражаются в черной воде. Никого. Только мокрый асфальт и звук сигналящей где-то машины.

Телефон в кармане вибрирует. Незнакомый номер.

— Алло?

Тишина. Потом дыхание. Тяжелое, хриплое.

И голос человека, который скорее всего сегодня был в этом зале:

— Вы писатель? Вам надо выслушать одну историю... Меня не ищите. Я сам Вас найду.

Звонок обрывается.

Я запоминаю номер, и для определения региона по номеру телефона я захожу на специальный сервис. Так и есть, номер зарегистрирован в Пскове.