Дно

«Errare humanum est» (лат.«Человеку свойственно ошибаться»)

...Едет она, значит, в Псков. Анна. Тридцать с лишним, одинокая, работа в городе нормальная, должность – маленькая начальница в большом отделе маркетинга и сбыта, квартира – «двушка», а вот мужа, детей, короче счастья этого самого — не случилось. И тут в соцсетях мужчина попался. Из Пскова. Интересный такой. Эрудит. Экскурсии по городам, да весям водит, стало быть, с понятием человек, не какой-нибудь прохвост на шее у бабы сидеть. Анна прикинулась дурой, в разговоре-то. Ну что б мужик почувствовал доминирование, так сказать, в разных вопросах, и осведомленность в разных темах.

Пригласил. Она думала-думала, маялась-маялась, а потом резко собралась, взяла отгул, и в пятницу поехала, чтоб в воскресенье домой.

Сосед по купе вышел, она смотрится в зеркало, поправляет воротник блузы, заправленной в брюки, живот не выпирает,– четкий образ, она довольна. «Блуза и брюки одного нежного оттенка создают ровную вертикаль, делая силуэт безупречно вытянутым», – эту фразу она знала, как «отче наш». Особенно ей нравится, как работает этот приём с высокой талией брюк — ноги кажутся длиннющими.

По приезду сверху она накинет короткий кардиган, а на плечо накинет стильную черную сумку. Он контрастного цвета, и его боковые линии ещё больше подчеркнут стройность фигуры. «Экскурсовод» (так она назвает про себя мужчину) будет впечатлен. А что еще нужно для первой встречи после долгой переписки?

Ну и это не все, у Анны заготовлен шелковый шарф с абстрактным принтом.

«Самое то», — мотивирует себя она.

Что еще?

Чемодан взяла миниатюрный. Чтоб сразу было видно: на выходные и ни-ни – она налегке. Чтоб не подумал, что она его клеит.

Анна смотрит в окошко, а там весна, торжественно-черные или уже зеленеющие поля, леса, перелески. А также плоды хозяйствования человека: И вдруг стала она знаки какие-то замечать на разных объектах, что мелькали ближе к станциям. Стала ловить их жадно, как в детской игре в слова.

Буква «Д» — корявая, намалёванная на белом бетонном заборе появилась сразу. Потом широкая, не доведенная до ума закорючка на будке…, долго пыталась ее разгадать. Не буква то была, а так, кто-то мазанул, да не понял, зачем. А дальше «У» — указатель поворота. На стенах промышленных зданий шли цифры с непонятным смыслом. Много цифр, слов, но Анна хотела собрать в слово именно отдельные буквы. Склады пошли, и там стояла огромная «Р» с цифрой, видимо склад так был обозначен. Долго Анна ждала следующую букву, а та не приходила. Мелькали похабные и просто глупые слова на заборах, пока на цистерне, загнанной на запасные пути, Анна ни увидела букву «А» — да, на цистерне с ржавыми полосками.

И тут, как-то само собой буквы у нее сложились. А чего ж не сложиться? «Д», «У», «Р», «А». Она даже губами пошевелила, складывая слово.

– Дура. Какая же я дура!

Мужик отнимает глаза от своего телефона и с подозрением на нее смотрит.

– Да эт я сама с собой, – оправдывается Анна.

А поезд стучит колесами, стучит, да по-другому, как бы подтрунивая над ней. – Вот дура…,

А поезд уже сбавляет ход, тормозит. Остановился. Проводница пошла к выходу. Пассажирка, что сидела сбоку ее спрашивает:

— Это станция какая, извините?

— Дно, — говорит проводница, не оборачиваясь, и как бы с укором, мол, должна знать, что проезжаешь.

Анна смотрит в окно — стоит вокзал, желтый, в центре башня со шпилем.

Анна смотрит на чемодан свой маленький, на руки со свежим маникюром.

Надевает кардиган, плащ, подхватывает чемоданчик и выходит в тамбур.

— Вы куда? Это не Псков! — проводница перегораживает дорогу.

— Не Псков, — говорит Анна и выходит на пустынный перрон.

Поезд недовольно дергается и отчаливает. Анна не оглядывается, – ей стыдно, что она на нем ехала.

Пустой перрон, ветерок, вокзал, и вокруг — ни души. Ну и хорошо. Ну и ладно.

Мужик подходит.

– Такси надо?

Анна смотрит на него и молчит.

Мужик смотрит на нее, долго смотрит (а вдруг согласится), мнется, отводит глаза (куш сорвался), ругается, говорит «чокнутая» и уходит.

Вместо мужика подходит собака или мужик тот в виде собаки, не важно. Смотрит, мнется, отводит глаза, и семенит обратно.

Стоит Анна на перроне, на часах стоят стрелки, – рано еще, а потому она не оглядывается. Время у нее есть. У нее есть уйма времени. Главное-то она, наконец, поняла. Не на словах, не в книжках, не на консультации у психотерапевта, а вот так — по-живому.

Потому ей не горько, а спокойно. Не спокойно, а даже хорошо как-то. Бывает в бане у Степановых пропаришься, выбежишь голая, прыг в сугроб и не холодно. Первые полсекунды — пустота. А потом взрыв. Внутри, в груди и в голове, разгорается жар. Это мощнейший выброс адреналина и эндорфинов. Выныриваешь, вылезаешь из сугроба. Снова в парилку. А потом получаешь награду – чувство полноценного космического умиротворения.

Анна сейчас на перроне, как после бани в снегу, как будто голая, но ей не стыдно, – это ее весна.