До Гроба

Нетесна была изба, однако дух в ней стоял такой, что стены бревенчатые, казалось, сжимались с каждым хриплым вздохом. Молчан сидел за почевальным столом, отвернувшись к окошку, и чувствовал, будто на плечи ему давит кто-то.

Позади раздался кашль. Надрывистый, захлебывающийся, извергающий наружу всякую волю к жизни. От этого звука Молчан ещё сильнее сжался, пригнув шею. Последовала череда коротких, жадных вздохов и сердце его спряталось куда-то вглубь от ужаса.

- Потерпи, Златушка, потерпи. - Приговаривал он дрожащим голосом, не решаясь оглянуться на жену. - Все наладится, все образумится, ты еще запоешь у меня аки соловушка. – он сам-то своим словам не верил. Не верил и стыдился из-за этого. – И на Вододеянии мы с тобой спляшем, ох спляшем…

Воздух тяжелый стоял, липкий словно бы, пропитанный запахом гниющего мяса. В таком говорить непросто было, особенно такую ложь. Хотя может ли сказанное ложью быть, если в него верить изо всех сил хочется?

Молчан схватился за голову, вглядываясь в побитую столешницу. Стол этот уже двое дней как пищи не видал, даже хлебные крошки растащили юркие воробьи. А как тут есть? Кусок в горло не лез. Пусть соседи из жалости принесут каравая кусок, или сыра козьего, все одно – никак. И Златка совсем не ест, слабая стала больно.

- Воды. – Прохрипела девушка со спины голосом едва живым. – Воды… - Повторила она, истошно выдохнув, и мотнув головой.

Он не медлил, хоть и приближался к ней неохотно – глядеть на Злату тяжко было до боли в груди. Юное личико её, когда-то румяное и нежное, ныне посерело, омрачившись темными пятнами. Смотря на нее сейчас, Молчан вспоминал, как раньше не мог нарадоваться ее облику: глазам – зеленым и радостным, в них и в самые печальные дни он надежду находил; улыбке – такой ласковой, что из раза в раз старался он ее вызывать. Последнее время она не улыбалась, а глаза залились кровью. Яркость в них медленно, болезненно угасала.

Она лежала на спине, недвижимо протянув когда-то аккуратненькие, маленькие ножки. Сейчас пальцы на них почернели, а икры с ляжками покрывались привычными для этой хвори волдырями. Вздувшимися, лопнувшими язвочками, зарубцованными по краям, но гниющими внутри.

Молчан подошел к изголовью кровати, не решившись прикасаться к хворому телу. Встав на одно колено, он поднял глиняный кувшин с водой, кою по наставлению лекаря замешал с травами, после чего медленно поднес к ее губам. Губам… ах, как приятно было впервой целовать их на ромашковом поле, прячась от посторонних глаз. Что от них осталось?.. Болезнь сделала губы Златы серыми, тонкими, как червяки, потресканными и гниющими в местах ран. Он приподнял её голову свободной рукой – холод Златкиной кожи скрючил его изнутри. Она не борется. Сил не осталось бороться.

Глотки давались тяжело, скулы на лице сжимались от напряжения. Покрасневшие глаза с мольбой взирали на него. Но что он мог сделать? Ничего. И от этого становилось только гаже. Она поперхнулась, выплевывая жидкость на шерстяное одеяло, обращая ослабевший взгляд к потолку. “Не оставляй меня” – думал Молчан, стыдливо отворачиваясь, - “Не оставляй”

- Не оставляй меня, - вымолвил он так слабо, будто сам находился при смерти, - Родная…

Она молчала, продолжая глядеть куда-то наверх, с хрипом выдыхая воздух. Молчан поник, стараясь не дать волю скопившейся в зенках влаге. Боги слишком жестоки…

Пальцы Златки легли на его пальцы. Боги, кожа ее была ледяной и шершавой, будто древесная кора. Она сжала руку, так сильно, как могла, и он посмотрел на нее, нутром чувствуя, что смотрит в последний раз. И она смотрела на него, собрав в волю остатки жизненных сил.

- Куда ж я тебя покину. – выдавливала Златка, - Ты без меня… - она выдохнула, - а я с тобою буду. – рука девушки расслабилась, и теперь уже он сжимал ее. Злата выдохнула в последний раз, и глаза вернулись в прежнее положение. Навсегда.

Молчан не смог отпустить ее руки, знай только рухнул на колени, склонив голову и заплакав. Сердце выворачивалось наизнанку, и ни о чем другом он думать не мог, кроме как о тяжелой утрате. Хотелось самому от той же проказы сгнить, лишь бы с ней воссоединиться.

Долго ли он сидел, склонившись, но когда опомнился, на улице темнеть стало. Тогда он выпустил ее руку, и таким слабым и хмурым из хаты вышел, что соседи, видя его, охали да с пути отбредали.

Лекарь, а с этим травник и грибник, был мужичком пухленьким, низкорослым и сутулым. Борода у него не росла, волосенки на перевернутый горшок походили, но что хорошо – добрым он был больно, и умным. Стоило Молчану внутрь его избушки зайти, тот сразу без слов все понял. Выдохнул скорбно, положил руку на плечо, и велел духом не падать.

- Зараза она эдакая, никому пощады нет, будь ты барин иль кмет, - говорил он тихо, подталкивая его к выходу – Голову не теряй, упокоим ее дух да по ветру тело развеем, негоже ее останкам землю отравлять, но ведай, воин она, раз с болезнью сражалась.

- Мы деток хотели, девчонку бы Яринкой назвали, а мальчугана Жданом. Красивые бы были, как мамка.

- Были бы, были... и сильные были бы, как она, - сказал лекарь Чудомил, - Сколько же держалась бедная... супротив заразы то. Такой бой тяжелый, ох тяжелый… теперича отдохнет в покое, теперь то её муки не терзают.

- Верно, отдохнет… - только и ответил Молчан.

- Где бы предать ее ветру, друг мой? – спросил Чудомил, когда к дому они приближались, - В последний час радости доставить.

- На ромашковом поле, любила Златка моя ромашки, пусть средь них покой обретет.

- Пусть, пусть…

Зашли они внутрь и едва двери закрыв, узрели: стояла перед ними Злата, но не живая и не мертвая, тело то так на постели и лежало. А была она, аки капля воды прозрачная, испускала свечение, но ни как от солнца или костра, а белое, подобное снегу. В свадебном платье, ровно в таком же, какое ей бабка одолжила, однако в чистом, белом, словно только сшитом да на ярмарке купленном.

- Злые боги! – Чудомил от страха так подпрыгнул, что головой задел потолок. – Страх нечистивый, как оно эдак!

- Живая ты? – Молчан страха не испытывал, а думал, будто спит или умер.

- Опять меду нажралися, злодеи? – призрак Златки приближался, недовольно скрестив руки на груди, пока лекарь трусливо вжимался спиной в запертую дверь, - Так и себя уж узнавать перестанете, куда там до меня.

- Изыди, сила нечистая! – лекарь сел задницей на пол, закрываясь руками.

Молчан смотрел на неё влюбленным взглядом и слова не мог вымолвить. Целёхонькая! Говорит! Он подошел к ней, пока она глядела на него непонимающе, и погладил по щеке, только рука его сквозь Златину плоть прошла, как сквозь воду.

- Ты… - Начал было Молчан.

- Ну дэк не ты же! – психанула она, отмахиваясь – Молвила же тебе, куда я тебя покину? Я с тобою буду, или глупый и с первого раза не вразумишь?

- Как же! – Молчан расстерянно усмехнулся, и опосля стоял, улыбаясь, как дурак, - Ты же…

- А думал, коли мертвая я, то и в покое тебя оставлю? Нет, муженек, не сделается так, пропадешь ты без меня, знаю же, как любишь.

- Верно, люблю, и без тебя горестно мне.

- Вот и не тыкай тогда мне. И где это ты был, расскажи. – она хмурилась. Хмурилась, совсем как живёхенькая, радуя Молчана даже своей строгостью, да и милая она больно, когда дуется, милее лишь когда счастливая.

- Да я же… вот, значит, я. – замешкавшись, указал он на лекаря.

- Дурной ты у меня, хоть и любименький, мертвых не вылечить уже.

- Ах верно, не вылечить! – сидя, трясся Чудомил, - Как лечить такое не ведаю! Тело мертвое, а дух живой! Ужас неведанный!

- А все, сударь Чудомил, от того, что обещала я мужу своёму его не покидать. – глядя на него, Златка подобрела, а Молчан, забывший о госте, будто бы сейчас о нем вспомнил.

- Ах, если бы оное так было, голубушка. – Лекарь постукивал зубами, испуганно жмурясь.

- Правда знаете, Чудомил, в груди мне больно и кожа горит, вы бы мне трав каких любезно дали, и я благодарна буду.

- Ах, помогут ли тут травы!

- От чего же ты горишь вся? – обеспокоился Молчан, не хватало только чтоб и после смерти страдала она.

- Не ведаю, но больно, воздух жжет – она осторожно погладила свои плечи, - Да, так и жжет, как крапива. А внутри холодно.

- Не место духу в мире людском! Вот и отвергает он тебя! – кричал, глядя на нее, лекарь, - Как человеку живому на костре больно, так и духу средь людей!

- Это чего же ты такое молвишь? – злился Молчан до сжатия кулаков. Негоже его жены лишать, едва возвращенной.

- А то и говорю! Изгнать ее надо, изгнать, и упокоить дух! Страх людской!

- Я мужа не брошу! – возразила Златка, и муж с ней согаласен был.

- Верно, ты тут не думай даже! – закипал Молчан.

- Да как не думать то. – Чудомил осторожно поднялся, - Болезному телу место в огне, для твоего же спокойствия, и для покоя духа. Негоже мертвого среди живых держать! – резво тараторил лекарь со страху.

- А вот и место, место жены у мужа, не отдам Златку!

- Давай же тело на поле ромашковое отнесем, не упрямься. И ты, Златка, не упрямься! Что люди скажут то?

- А мне плевать что скажут. – Молчан схватил его за ворот и приподнял над полом. - Дураки люди.

- Ты дурак! Отдай тело, ей место в мире мертвых!

- А знаешь где твое место? Знаешь? – он ударил лекаря по лицу с такой силой, что тот охнул и упал обратно, - Там где я кучу навалил, там твое место! – Молчан пнул его по ребрам, раскрыл дверь и хватанув за ворот, выкинул прочь.

Дверь он закрыл на засов, дабы побитый внутрь обратно не ворвался, ежели удумает. На подобное отвлекаться Молчану не хотелось.

- Не злись, Молчанушка, - подобревшим тоном пропела она со спины, и ему на душе тепло стало, - Не понимает он ничего, вот и страшится. А ты умный у меня, смышлены. Знаешь, что я здесь по нашим узам.

- Знаю, Златкушка, знаю. – Он попытался взять ее за руку – без толку. – Красивая ты у меня, хоть и мертвая.

Он глядел на ее светлое, смущенное личико. Именно такой прекрасной, какой была до болезни, она ему и запомнилась. Заплетенная коса спускалась до талии и дернулась, когда Златка стеснительно отвела лицо.

- Жаль правда коснуться тебя не в силах, - загрустила она и Молчану захотелось утолить ее тоску.

- Смотреть на тебя – уже дар божий, - он направился к телу. Призрака он тронуть не может, зато мертвую плоть - легко.

- Это я такая страшная стала? – испугалась она, следуя за нии, - А ты и молчал, и не сказал даже, какая я некрасивая больная.

- Даже больная ты прекраснее всех других женщин, даже мертвая милее любой.

- Хитрец какой! – мило засмеялась Злата, - Ой, чувствую, я чувствую! – закричала она, когда Молчан взял покойную за руку.

Молчан сел на пол, у кровати, держа ее ладонь, а призрак Златки смеялся, всё повторяя – “Чувствую, чувствую”

- Теплый ты, но не жжешь, - улыбчиво молвила она, сев рядом, - и руки такие сильные, мои любимые. – Она замолчала, обратив к мужу свои обесцвеченные глаза, но Молчан то знал – они зеленые, и красивее их не найдется на белом свете.

- Люблю тебя, и всегда любить буду. – прошептал он.

- Теперича то мы никогда не разлучимся. – так же ответила шепотам Злата.

Она улыбнулась, опустив голову, сложив руки к нему на плечи. Их носы уткнулись друг в дружку, хоть соприкоснуться не могли. Молчан не устоял – потянулся к ней поцеловать, и пусть из затеи оной не вышло ничего – сердце его трепетало от радости. Вернулась она к нему, даже из мира смерти! Обратно теперь не отпустит. Никто толкнуть его на это не сможет.

В дверь раздался агрессивный стук, послышалось гулкое:

- Выходи паскудник!

Молчан нахмурился, ох не нравилось ему, когда от Златки отвлекали. Никак Чудомил уже молву разнес! В голове Молчан вознамерился ему еще раз в рожу дать, ежели так окажется.

- Чего надо? – раскрыл двери Молчан со злым видом.

А там уже староста - бородатый, седовласый старик стоял, с ним мужики-соседи, все жилистые и сильные от работы в поле. Ну ничего, Молчан не слабее их будет. Да и соседки с дитями подбрели поглазеть на местное событие. Среди них и Чудомил стоял, виновато опустив взгляд вниз. Точно по роже получит значиться.

- Ты по что Чудомила обижаешь? – спросил староста.

- А пущай в не свои дела не лезет! – грубо ответил Молчан

- А как не лезть, ежжи ты с мертвой брачуешься! Или ум потерял? Где это видно, шоб дух мертвецкий в доме держали!

- А я теперича так и буду. Понял? – Молчан сделал шаг на него и старик боязливо попятился.

- Ну ка отдавай тело Златкино, окаянный! Не наводи проклятье на деревню!

- Не отдам.

- Проклятец. – староста сплюнул недовольно, - Живо отдавай, иначе молодцы тебя кулаками выучут!

- Ах так, ну тогда отдам, отдам! Сейчас только, погодите! – Молчан ринулся за угол хаты, взял в руки вилы деревянные и наставил на гостей. Бабы заохали. Те, кто с ребятишками стояли, отвернули детские головы и пустились прочь. – Забирайте, коли страху нет!

- Дурень, ты шо делаешь! – старик отошел.

- То и делаю, моя Златка и не отдам ее никому! – Молчан двигался вперед, готовясь в любой момент ткнуть обидчиков в брюхо, сейчас то он понимал, что на оное способен и жалеть не станет.

- Проклят будешь, гад!

- И буду!

- Покою не дадим тебе, тут никто же со смертью играть не станет в проклятия, сожжем и ее и тебя! Вразумись, не дури с соседями! – И эти то люди, подумал Молчан, его добрые соседи. А как горе случись, так сразу врагами обернулись.

- И попробуйте, токмо я то выберусь из огня, и тебя заколю, и этих! – указал он вилами на молодцов, - А коли мало, то и деткам вашим головы откручу, даб не повадно было.

- Ох, - схватился за сердце староста.

- Как вы со мной, так и я с вами буду. Кто Златку обидит мою, того семью я со свету изживу, хоть и полетит голова моя.

- Гад проклятый, - заворчал старик, уводя за собой селян и через плечо раскидываясь ругательствами, - Думали человек, а ты смертино отродье. Змеюка. Злодей окоянный, ух попляшешь ты у меня!

- И попляшу, а ты уходи, пердун старый! – кидал Молчан вслед.

Чудомил до последнего не уходил, только смотрел на Молчана жалостливо, как бы прося прощения. Ан нет, не будет прощения предателю!

- Ну ка пшел отседова! – закричал Молчан и понесся на лекаря с вилами. Тот оступился от неожиданности и кинулся наутек. – Слыхали все? Кто в хату ступит мою, тому головы не сносить! Убью, изживу! Прочь от хаты моей! – орал Молчан. Должно быть, вся деревня услыхала. Этого то он и добивался.

Постоял немного Молчан, обождал, пока соседи по домам разойдутся, да поймал себя за умной мыслью. Селян то он распугал, едва ли кто решится внутрь зайти, а если и решится – тело долго нести, успеет он сволочей наказать. Сделать бы кое что полезное, на радость Златушке. Рискованно, а как иначе?

Оглянулся по сторонам, да отправился в сторону ромашкового поля, ромашки в это время года хорошо цветут, да и не только они.

Нарвал он ей, - что главное, - ромашек, самых длинных, красивых и пышных, да не всяких оборванных, а лучших из растущих. Украсил букет синеглазками, луговыми колоколчиками, тысячелистниками да одуванчиками. И чудо большое – сумел найти пышную герань, единственную на лугу. Сорвал цветы, да так их много получилось, что еле в руки умещались, а ведь нужно еще и вилы успевать держать. На всякий.

Слава богам – обошлось. Люд знай себе плевался при виде него да рассказывал, какой он окаянный проклятец, коему недолго свет топтать. Дураки они все, пёс с ними! Главное пусть не суются к нему. Жалко будет букет ради драки выкидывать, однако если понадобилось бы – он наготове всю дорогу держался.

Молчан зашел внутрь, встретив строгий взгляд Златки. Вела себя она так же, как обычно во время недовольства ведет – руки на груди сложены, смотрит на мужа опустив бровки. А муж, хитрец, букет за спиной спрятал.

- Долго же ты пропадал, случилось чего? – спросила она

- Дураков гонял, да и пусть лесом идут. Гляди лучше. Это тебе, - достал он цветы, протянув ей.

Всю хмурость как рукой сняло. Она приблизилась, искрясь от радости, попыталась потрогать цветы – никак.

- Проказник ты мой, - довольно протянула Злата, - Красивые такие, жаль запахов не чую, понюхай их, да расскажи как пахнут.

Молчан втянул воздух. Аромат цветов перебивал мертвецкий смрад своим сладковатым запахом пыльцы.

- Самый сладкий запах. – так и объяснил Молчан.

- Эх, ничего ты не понимаешь, - вздохнула она, - красота такая, а ты говоришь, сладкий.

- Ты в красивом лучше разбираешься, ибо сама краше всех, а я то что…

- А ты на мужа моего не наговаривай, он у меня самый лучший и люблю я его безмерно.

Тут уж и Молчан засмущался, уставившись в пол. Ну как тут не растаять, когда такая женщина нахваливает? Так и провели они остаток вечера в ласках да разговорах, помышляя, как дальше будут вместе жить – Он и Призрак Златин. И решили наконец – неважно как, главное вместе, раз даже смерть разлучить не смогла.

На ночь он мух от тела распухшего отогнал и прилёг рядом, у кровати. Златушка с ним легла, делая вид, будто за руку его держит, ибо по настоящему взять не могла. Так и уснул он, глядя в глаза любимой, радуясь тому, как хорошо все таки вышло, и как боги милосердны.

Проснулся он потому, что Златка звала его жалобно, и рыдала, тщетно пытаясь собственное призрачное тело почесать. Подсвеченные бледным светом слезы стекали по призрачной щеке.

- У меня червяки внутри! – плакала она в ночи, - И жжется все, жжется! – всхлипывала она.

Молчан глянул на тело, а на том мух… целый рой, и каждая по личинке отложила. Чего-чего, а от плоти Златиной ни толики ее красоты не осталось. Так прорыдала призрачная Злата всю ночь, то взахлеб, то тихонько в уголку, корчась от мучений. Молчан в то время с ней сидел, и пытался успокоить – всё без толку.

Дремал он временами, но каждый раз просыпался от криков призрачной жены. Слезы Златина его сердце разрывали и сам он был готов убиться, лишь бы ей полегчало. Но как это делу поможет? Никак. То почешется призрак, то покричит, то взвоет болезненно, пока дух Молчана в пятки уходил и сам он с каждым ее всхлипом становился слабым да ничтожным. Кто такой он, раз любимая его после смерти так мучается? И он смеет говорить о любви, когда страдать ей позволяет. Нет, не пойдет так дело!

Если отпустить он ее не решится, то выходит, не ее он любит, а себя одного. От этих мыслей по нему холодок прошёл. Продолжал он страдальческие думы, попрекаемый смрадом разлагающегося тела. Нет! Не быть такому! И не сможет он себя за эдакую слабость простить никогда, если любовь его продолжит мучиться. Прав был Чудомил, духу в мире людском так же плохо, как человеку живому да на костре.

На утро заговорил он с ней: с заплаканной и истерзанной женой, что даже в призрачном облике сделась чернее тучи.

- Упокоить тебя нужно. – холодно сказал он, не веря своим словам.

- Нет. Ты пропадешь без меня, исстрадаешься. – всхлипывая, отвечала она, - А я говорила, что не брошу.

- Глупая ты. Почем мне не пропасть, когда ты так мучаешься?

- Сам ты глупый, не брошу тебя!

- А я говорю не дури. При болезни страдала и сейчас терзаешься! Не позволю. – он паник, сдерживая слезы, и говоря таким тоном, будто сам от болезни издыхает. – Молю тебя, родня, послушай меня… упокойся с миром, позволь от страданий тебя избавить.

- А ты как же? Как ты без меня?

- Я справлюсь, я вон какой! – грустно усмехнулся он, показывая на себя. – Скучать буду, но не пропаду.

- Только пообещаешь если, что мучиться не станешь! Тогда позволю.

- Клянусь своей любовью, носа не повешу, лишь буду тебя с теплотой вспоминать. О наших добрых днях и о твоей красоте.

- Честно?

- Да когда же я тебе врал? – хлопнул он себя по бокам. - А если и врал, то не в эдаком деле! Обещаю, родня, не пропаду, и память о тебе навсегда сохраню.

- Хорошо. – Согласилась она и попыталась поцеловать. Не получилось, однако грудь Молчана наполнилась теплой скорбью.

- На ромашковом поле попрощаемся, и будешь ты покойна.

- На ромашковом! На моем любимом. – она плакала, но говорила, - И цвкточки возьми! Я их с собой заберу, буду о тебе вспоминать.

- Так и сделаю. – он упал на колено перед ее телом и поцеловал распухшую, посиневушю кисть. В последний раз. – И это помни, и сохрани навсегда, как цветы.

- Сохраню, обещаю, сохраню.

Открыл было Молчан дверь хаты, чтоб тело спокойно вынести, и увидел вдруг: староста, молодцы его, да человек важный на вороном коне скачет, за коим следуют двое дружинников в кольчугах, при копьях да щитах.

- Вот и ты значит. - Громко сказал мужчина на коне, в поношенном коричневом кафтане и беличьей шапке; с мечом на поясе. То явился тиун помещика Селедина, что под батьяром Коршунским щит носит. – Ну-ка, к земле его, друже.

Молчан и за вилы схватиться не успел, а если бы успел, то какой толк? Убили б на месте. А так – взяли его под рученьки, по морде кольчужной перчаткой дали и усадили на колени, лицом вниз.

- Соседей вилами пугаешь, лекаря в морду бьешь, - словно зачитывал тиун, голосом спокойным и строгим. По говору понятно, человек он умный, начитанный. - Еще и с призраком жены дом делишь. Я бы и не поверил, коль не смрад.

- Виноват, сударь! – Оправдывался Молчан, пытаясь сморгнуть кровь с века. - Но кто бы любимую отпустил, едва вернувшуюся! Не хватило сил, не хватило… виноват!

- Виноват, верно… - приговаривал он. - Ох виноват…

- Я обиды не держу… - осторожно подкрался лекарь Чудомил, - Боль его понять могу. Молю, не рубите голову ему, влюбленный он, жену едва увидел после смерти вот и упрямился. Прошу за него милости.

- Ай, лекарь! – вскрикнул тиун, - Не кидаться же теперь на люд честный. И ладно бы под чаркой, так нет!

- Только утрату возвратил, вот и злой, и упрямый… - робко оправдывал лекарь, - Не губите его, не лишайте жизни…

- Жизни не лишу, но раз упрямился и злился, слушай мою команду, друже! – Тиун поднял руку, обращая внимание дружинников, - Молчана сечь двадцатью плетьми, а бабу вытащить из хаты да сжечь. Только стерегитесь кабы самим заразу не подцепить.

- Молю, стойте! – вскрикнул Молчан, вырвался из рук дружинников и грохнулся на землю лицом, - Не губите, пощадите!

- Чу это? – усмехнулся тиун, - Горе горем, а буянить не вздумай, а коли буянишь – неси наказ.

- Не о прощении молю, и коли надобно, хоть секите, хоть рубите меня всего. – Дружинники его хватать не решились, ибо кланялся он тиуну в пол и умолял слезно. – Позвольте только, сударь, самому ее сжечь на ромашковом поле, как того Златка и хотела. Клянусь жизнью своей ничтожной, сожгу ее и любое наказание приму.

- Любое значит, хм? – задумался тиун, - Ну раз не за себя просишь, а за жену свою, то пущай и так. Воин она, раз от болезни легла, а я воинов уважаю. Помогут тебе дружинники, - кивнул он им, - костер разведут на поле, только смотрите мне, пожара не учните!

- Слушаюсь сударь. И прощения прошу у Чудомила, попутался рассудок мой, не послушал я его, а он прав был. – Молчан кланялся травнику, - Век не забуду мудрости и доброты твоей.

- Не держу я зла на тебя, Молчан, ведаю твою тоску. – спокойно ответил Чудомил.

- Вот и славно, коли все разрешилось, теперича ступайте и жду вестей о сожжении. - докончил тиун.

С дружинниками тиунскими дело быстро пошло: полянку от трав и цветов расчистили, взвалили брёвен и хворосту. А пока они место готовили, Молчан тело смрадное к поляне принес, и нес он Златку со слезами на глазах ровно так же, как когда-то живёхонькую на рученьках к венцу тащил. Только тогда она счастливая была, а теперь… И теперь счастливой станет - лишенная страданий, ведающая о том, что муж ее жив-здоров, помнит о ней и любит, но от горя не сляжет.

Уложил он Златку на брёвна, пролил последнюю слезу, поцеловал в лоб на прощание и букет в руках женских зажал. Букет тот Чудомил помог принести, пока руки Молчана женушкой были заняты.

Затрещал костер, предавая огню замученную плоть, унося дух Златкин в мир мертвецов, где терзаться она уж не станет… И сам Молчан, ощущая дружескую руку лекаря на своем плече знал – все он сделал правильно. Покойся с миром, Златушка, и не переживай, - муж твой из наказания получил лишь оплеуху отцовскую от дружинника, да предостережение строгое.