До креста

Ночь стояла — черна, как зола из старой печи.
Луна в прорехах облаков — глаз волчий, глядящий на деревню.
Пар из бани вился к небу, будто душа покойного,
а в самой бане — ни крестца, ни благого слова.

Старуха Мавра говорила:

«Не мойся по третьих петухах,
банник не любит гостей поздних.
Волосы тебе вырвет, паром опалит,
в камни запрячёт — не выберешься».

Но Трофим, молодой да горячий, не слушал.
Вернулся с покоса, спину ломит,
взял ведро, да пошёл париться — под луну.

Пар густой, дух смоляной,
камни шипят, вода кипит.
Трофим сел — плечи разомлели,
а в углу — будто тень шевельнулась.
Шаг, ещё шаг... да вроде никто.
Только смех — тихий, детский,
и веник сам взлетел с полка.

Хлестнул по спине — будто кнутом,
второй раз — до крови.
Трофим вскрикнул, кинулся к двери —
а дверь-то не поддаётся, будто корнями вросла.

Из-за печи вышел он — банник:
мал ростом, но кожа — как уголь после грозы,
глаза зелёным огнём горят.
Смех — как шорох мха под сапогом.

«Париться пришёл? Так парься!»

Хватил Трофима, да в камни вжал,
и пар пошёл — такой, что кожа с тела,
и крик — что петухи на утро замолчали.

А утром нашли лишь веник обугленный,
да след босой на пороге —
тёплый, будто хозяин бани только вышел.

С тех пор в той деревне
баню запирают с иконой и ножом под порог.
А если пар идёт без огня —
значит, банник парится сам.
Не тревожь его. Не мешай.