До самого последнего шага

Когда ты берёшь в дом хвостатого — ты, сам того не зная, подписываешься на боль.

На ту, что разрывает сердце, но которую ты примешь добровольно.

Потому что любовь — это не только играть, кормить, гулять и смеяться.

Любовь — это остаться до самого конца.

Человеческие родители молят Бога умереть раньше своих детей.

А мы — молим о другом.

О возможности остаться дольше.

Хоть на день, хоть на час.

Чтобы они не были одни, когда придёт их время.

Потому что они не знают, как быть без нас.

Потому что, когда перестают держать лапы — мы берём их на руки.

Когда тело сдаётся — мы меняем подстилку, как пелёнку.

Капаем лекарства, кормим с ложки, поим из ладоней.

И гладим, бесконечно гладим, как будто этим можем задержать их здесь, на этом свете, ещё на чуть-чуть.

А потом…

Потом мы делаем самое жестокое и самое любящее, на что только способен человек —

мы отпускаем.

Сами.

Своими руками передаём их тишине.

Земле.

Богу.

И остаётся только пустота.

И миска.

И подстилка.

И молчание, от которого звенит в ушах.

Но в этой тишине есть одно — мы были рядом.

До самого конца.

Они не ушли в одиночестве.

Они ушли в любви.

И это делает боль — честной.

Это делает её невыносимой, но осмысленной.

Мы не предали.

Не испугались.

Мы остались, несмотря на страх, на бессилие, на дрожащие руки.

Потому что это и есть родительство.

Настоящее.

Безусловное.

И теперь — мы живём с этой тишиной.

С этой пустой миской.

С этой болью.

Но однажды… однажды мы снова услышим топот знакомых лап.

Тот самый радостный бег.

И будет встреча.

Там, за радугой.

И тогда они подбегут.

И скажут:

«Ты пришёл. Я ждал.»