До свадьбы заживёт

Глава 1

Сегодня в филармонии был джаз. Играл знаменитый Биг-бенд. Серафима любила и джаз и Биг-бенд, но особенно её привлекал один саксофонист, сидевший в первом ряду оркестра. Впервые она заметила его, когда тот на одном из концертов солировал. Это было нечто волшебное! Ей показалось, что он играет только для неё. Музыка обволакивала, сладко растекалась по всему телу и манила, задерживаясь в груди щемящей нотой. Саксофонист был молод и очень красив, что добавляло звучанию сексуальности. Казалось, позови он её, она, не раздумывая, последовала бы за ним хоть на край света. Увидев, как он держит саксофон, Серафима невольно представила, как эти руки будут обнимать её. На мгновение она ощутила это всем телом, и пьянящее тепло наполнило её.

С тех пор она не пропускала ни одного концерта. Вот и сегодня сидела в третьем ряду и рассматривала своего кумира. Она неистово хлопала, если он солировал. Благо рядом с ней сидели две дамы почтенного возраста и они, так же ярко выражали свои эмоции. Выкрикивали: «Браво!» так часто, что впереди сидящая девушка даже с интересом обернулась, чтобы взглянуть на восторженных слушательниц. Но это ничуть не смутило их. Дамы постоянно переговаривались, обмениваясь впечатлениями, обрывки фраз иногда доносились и до Серафимы. После одной динамичной композиции одна из них произнесла: «Дирижёр сегодня просто неистовствовал!» И после этих слов вновь последовало: «Браво!».

Драйв после концерта ещё долго не отпускал Серафиму. Всё казалось ярким, красочным, в том числе и осенний вечерний город, залитый разноцветными огнями. Она решила пройтись, прежде чем отправиться домой. Проходя мимо одного из многочисленных ресторанов на оживлённой улице, Серафима услышала женский смех и до боли знакомый мужской голос. Невольно повернув голову, она не заметила ступеньку, оступилась и упала на асфальт. Сразу же почувствовала боль в коленке. Разглядывая рану на ноге сквозь дыру в колготках, она услышала этот голос совсем рядом:

- Помпушкина! Ты ли это? И прямо у моих ног!

Серафима подняла глаза и увидела его, того самого, которого желала бы вообще не видеть в своей жизни! Её восторженное настроение, которое уже к тому времени испарилось с падением на асфальт, ещё более отяготилось этой неожиданной встречей. Перед ней стоял её бывший одноклассник Тимофей Мочалин. И не просто одноклассник, а её заклятый враг!

Их вражда началась с первого дня знакомства, когда их посадили вместе в первом классе за одну парту. Серафима не была толстой, но её круглое лицо и пухлые щёки сразу бросались в глаза, и она многими воспринималась как толстушка. Именно поэтому Сима терпеть не могла свои щёки, в адрес которых с избытком наслушалась множества сравнений, что они «из-за спины видны» или что они «как у хомячка». Её фамилия была Мушкина. Когда кто-то путал и называл её Пушкина, то ей это даже нравилось. Серафима умышленно не исправляла ошибку, наслаждаясь причастностью к великому поэту, сказки которого она слушала с самого раннего детства, и которые очень любила!

Тимофей практически сразу стал называть её Помпушкиной, и это сразу подчёркивало её ненавистные щёки и напрочь убивало возможность хотя бы вскользь прикоснуться к имени великого поэта. Тогда же она взаимно нарекла его Мочалкиным и их соседство превратилось во фронт боевых действий. Тимофей был в роли нападавшего, Серафима же яростно оборонялась, ни на шаг не сдавая свои позиции.

Мальчик был непоседлив, про таких говорят, что у них «шило в одном месте». Писал как курица лапой, но обладал отличной памятью. Всё, в прямом смысле слова, хватал на лету, потому что постоянно находился в движении. Кроме того, он считал с невероятной быстротой и выдавал ответ моментально, едва дослушав вопрос. Его дневник краснел от полученных замечаний относительно его поведения, но кроме четвёрок и пятёрок других оценок там не наблюдалось. Да и то оценки снижались за небрежное написание или за недостойное поведение.

Серафима же была очень аккуратна. Она выводила каждую букву. Когда у неё случалась помарка, то она могла заново переписать весь текст. Её тетрадь напоминала напечатанные прописи и её часто ставили в пример, демонстрируя каллиграфический почерк. Благодаря этому даже за ошибки не сильно снижали оценку. С цифрами же она совсем не дружила. Девочка долго считала, загибая пальцы. Задачки и вовсе наводили на неё тоску. Хороших оценок она добивалась своей усидчивостью и упорством.

Особенно доставал её Тимофей, когда писали самостоятельные работы или контрольные. Он, моментально решал свой вариант, торопливо карябая ответы в тетради, затем лез к ней, заглядывая через плечо и комментируя её решения. Часто она не выдерживала и, схватив, что попадалось под руку, била его по голове, чем привлекала внимание учительницы. Та привычно выводила красной пастой замечание в его дневнике и давала ему дополнительное задание, как правило, на порядок сложнее. Только тогда он на время успокаивался.

Так все школьные годы они просидели вместе. Вначале Серафима пыталась изменить ситуацию и в самом начале года пыталась пересесть, но по каким-то непонятным причинам, учителя усаживали её обратно. В конце концов, они оба перестали сопротивляться и в старших классах добровольно садились вместе, продолжая взаимно обмениваться колкостями. Вот и сейчас, как ей показалось, Тимофей злорадно смотрел на её разодранную коленку.

- Я понимаю, что я ослепителен и девушки стелятся к моим ногам, но зачем же так откровенно, да ещё и с последствиями! Ай-я-яй, Помпушкина! – он, изображая сочувствие, взглянул на коленку и протянул ей руку, предлагая помочь.

- Отвали, Мочалкин! – огрызнулась Серафима. – Без сопливых обойдусь!

С этими словами встала на ноги. От злости уже не чувствуя боли.

- Ну, как знаешь. Я, как истинный джентльмен, просто не мог пройти мимо.- проговорил Тимофей, пытаясь отряхнуть её пальто.

Серафима отстранилась, ударив его по руке и проговорила:

- А зря! Тебе вообще рекомендовано не приближаться ко мне в радиусе километра! Так что ступай, джентльмен недоделанный куда подальше и барби своих захвати.

Она указала кивком на его спутниц – длинноногих блондинок с накаченными губами, стоявших поблизости.

- Правда, красивые? – уловив её взгляд, спросил Тимофей. - Поди завидуешь им?

- Да как ты догадался! Прямо падаю от зависти!

- То-то я и вижу! Но не стоит так убиваться, Помпушкина! Тебе до них, как до Китая пешим ходом! Даже и не пытайся.

- Да уж как-нибудь без ваших рекомендаций перебьюсь!

- Ладно, Помпушкина, пока. – Он направился к спутницам и, подхватив обеих под руки, двинулся прочь, на ходу крикнув: «И предохраняться не забывай!» – потом добавил: « В смысле от падения».

На его замечания девицы захихикали.

- Отчаливай, мочало, пока не примчало! – полетел в ответ с детства отработанный возглас.

И не то, чтобы эта встреча каким-то образом расстроила её. Нет! Она в общении с ним привыкла к подобной перебранке. Другого варианта просто не предполагала. Но неимоверно жаль было того восторженного состояния, которое восстановить не представлялось возможным.

После школы она никогда не следила за судьбой Тимофея, однако до неё время от времени доходили слухи: он учился в Москве, в одном из престижных вузов, после окончания остался там работать. Даже какое-то время стажировался за границей. А недавно вернулся в родной город -якобы здесь открыли филиал той самой международной фирмы, в которой он работал.

«Принесла нелёгкая!» - с досадой думала она, медленно ковыляя домой. Вспомнив его безупречный, лощёный вид, она невольно признала: слухи о головокружительной карьере, похоже, не врали.

– И что тебя в Европе не устраивало? Зачем обратно припёрся?

Так, в раздумьях, Серафима добрела до дома, поднялась на свой последний пятый этаж. Она хоть и жила практически в центре города, но дом был ещё сталинской постройки. Сама же квартира была просторной, с высокими потолками – качество, которое родители особенно ценили и не уставали подчёркивать. Для Серафимы данный факт не представлял ровно никакой ценности. Сама она была небольшого роста. Мыть окна, и вешать шторы после стирки было для неё всегда проблемой. Хорошо, что родители несколько лет назад установили натяжные потолки: теперь не приходилось видеть потрескавшийся и облупившийся потолок.

Сами же родители предпочли уже много лет жить за городом, как привычно называли «на даче». На самом деле там уже красовался тёплый добротный дом. В город приезжали крайне редко, чтобы «закупиться продуктами» и проверить, «как там дочь». Хотя Серафима уже давно жила самостоятельно, сама зарабатывала себе на жизнь и в подобном контроле не нуждалась.

И только девушка открыла дверь, как к ней бросился Рыжий. Эта был большой пёс. Помесь овчарки с лайкой и представлял собой красивую псину с ярко выраженным рыжим окрасом. Пятнадцать лет назад родители взяли его у друзей, когда у их породистой овчарки случилась непредвиденная связь с титулованным представителем другой породы. Так получился незапланированный помёт, который намеревались уничтожить, но в какой-то момент рука хозяев овчарки дрогнула, и четверо щенков остались жить. Их раздали по знакомым. Старались пристроить в какую-нибудь деревню, где ценились качества собаки, а не чистота крови. Рыжего так же предполагалось отдать в надёжные руки, но Серафима, увидев пушистый маленький комочек, вцепилась в щенка мёртвой хваткой и отстояла у родителей право оставить его себе. Назвала его Тузиком. Просто потому, что ей очень нравилось это собачье имя, но когда тот вырос в большую собаку, то имя так же стало ему мало и его стали окликать Туз или просто Рыжий. Он откликался на обе эти клички. Был Туз необычайно красив, унаследовав от родителей лучшие качества. Он был крупным, с мордой овчарки, у знаменитого папаши позаимствовал густую шерсть ярко рыжего окраса с плотным подшёрстком. Хвост же был уникальным! Он не заворачивался как у лаек в колечко, но и не висел, как у овчарок вниз, а лишь слегка загибался кверху и всегда весело развивался, когда Туз бегал или играл.

Пёс был добряком. Серафима с детства брала его с собой, когда гуляла на улице. Дети, не опасаясь, а порой даже бесцеремонно, обращались с ним, и он благодушно позволял им делать это. Даже если случайно причиняли ему боль, он не рычал в ответ - только взвизгивал и торопливо отходил. Он никогда не убегал, всегда находился рядом с хозяйкой, поэтому его не водили на поводке. Жители близлежащих домов знали его и не опасались. Лишь иногда прохожие возмущались, увидев огромную собаку на детской площадке – без намордника и без присмотра.

Серафима, переодевшись в джинсы, надела Тузу ошейник и скомандовав: «Гулять», распахнула дверь. Пёс кинулся вниз по лестнице, останавливаясь на каждом этаже, проверяя наличие идущей следом хозяйки. Серафима не пошла в парк, а решила прогуляться рядом с домом. Рыжий бегал по газону, обследуя каждое дерево и привычно помечая свою территорию. Девушка решила, что времени было предостаточно, чтобы исполнить физиологические собачьи надобности. Скомандовала: «Домой» и повернула обратно. Пёс на какое-то время остался за спиной, и тут она услышала его громкий лай. Рыжий просто так никогда не лаял, поэтому Серафима с тревогой оглянулась. Рядом с ним стоял мужчина, и что-то бормоча, размахивал руками. Девушка вернулась, схватила собаку за ошейник и строго скомандовала: «Фу!» Но пёс по-прежнему рвался и лаял на прохожего. Когда мужчина заговорил, то она сразу поняла, что он изрядно пьян.

- Да я тебя привлеку за то, что собака твоя без намордника на людей кидается! – при этом он двигался прямо на неё.

Рыжий продолжал рваться, захлёбываясь в лае, а его шерсть вздыбилась. Девушка едва сдерживала собаку, уводя к дому. Но мужчина не собирался отставать, он шёл следом. Возле подъезда прокричал:

- А я запомню, где ты живёшь, накатаю на тебя заявление. Ты мне ещё штраф заплатишь!

Открывая входную дверь, она зло процедила сквозь зубы:

- Слышь, ты, мужик! Моя собака за всю жизнь никого не укусила, а вот я за себя поручиться не могу, и в любой момент готова в глотку вцепиться. Так что вали по-хорошему!

С этими словами вошла в подъезд, захлопнула дверь и стремглав пустилась по лестнице. И только когда оказалась в квартире, то смогла перевести дух. Потрепала мягкий собачий загривок и, погладив, проговорила:

-Молодец, Рыжий! Молодец!

Пёс довольно тыкался мордой в её руки, получая очередную порцию ласки и похвалы.

- Ты единственная особь мужского пола, которая соответствует моему представлению о настоящем мужчине. – Серафима с грустью вздохнула. – Жалко, что ты всего лишь собака.

И от этого вывода ей вдруг стало ужасно жалко себя.

Глава 2

С мужчинами у Серафимы не ладилось совсем. У неё никогда не было даже намёка на какие-то отношения. Вроде и внешне если и не красавица, то уж точно не уродина. Имеет образование в виде технолога пищевого производства. Правда проработала по специальности всего полгода, а потом её сократили, но ничего! После неудачных попыток найти что-нибудь подходящее, решила заняться изготовлением полезных сладостей, прямо не выходя из дома. За пять лет даже преуспела в этом, создав свой фирменный продукт в виде конфет и пирожных без сахара. Реализовывала товар через сеть кондитерских, а недавно скооперировалась со знакомой, и они открыли свою лавку полезных сладостей на городским гастрокорте. И если её профессиональная деятельность, хоть медленно, но верно двигалась в нужном направлении, то личная жизнь оставалась на прежнем месте. Серафима прочитала не одну книгу на тему «как найти своего мужчину», прослушала кучу лекций по этой же теме, но «воз был и ныне там»!

Вот и сегодня она включила меланжер и под его успокаивающее жужжание пошла в душ, чтобы смыть с себя весь негатив прошедшего дня. После ей предстояло погрузиться в таинство создания кулинарных шедевров. В этот вечер она закончила своё творение далеко за полночь. Убрав конфеты в морозильную камеру, она поспешила в кровать, но что-то заставило её остановиться и заглянуть в Facebook. Ей пришло сообщение от неизвестного:

- Привет. Ты очень хорошо выглядишь.

В любое другое время она бы смело проигнорировала его, мало ли кого занесло на её страничку, но сейчас, начитавшись психологических и эзотерических книг, она решила не пропускать ни малейшей подсказки Вселенной и ответила:

- Привет. Спасибо. Мне очень приятно.

С этим и легла спать.

Ранним утром Серафима принялась за дела. Нужно было разложить конфеты по упаковкам, сфотографировать для рекламы, отвести партию на реализацию. Только к полудню она смогла вернуться домой. Пока размещала фото в в соцсетях, заметила сообщение от незнакомца. Оно было на английском языке и довольно объёмное. Адресат писал о себе, что ему 32 года, не женат, есть пятилетняя дочь. Живёт он в Вашингтоне, но из-за работы почти не бывает дома. А потом начал расспрашивать о ней - о её жизни, семейном положении, интересах.

Серафима не питала никаких иллюзий относительно будущего данной переписки. Ей просто хотелось мужского внимания, пусть даже виртуального, пусть даже иллюзорного и она ответила. Так началось их общение. Писали друг другу ежедневно. Однажды Итан, так его звали, прислал видео, где он ехал на велосипеде по городу, оживлённо комментируя проплывающие мимо виды. Серафима посмотрела этот ролик несколько раз, а потом расплакалась. Внешне мужчина был красив и улыбался белозубой улыбкой. Представив себя рядом с ним, она почувствовала себя серенькой мышкой. Проревевшись, решила всё-таки продолжить переписку, успокоив себя тем, что в реальности они никогда не встретятся, да и не факт, что Итан и есть тот самый ослепительный мужчина, который пишет ей нежные послания. Даже если предположить, что всё это не фейк, оказаться рядом с этим красавчиком за тысячу километров отсюда было из разряда фантастики.

Но от его сообщений внутри разливалось тепло, и дни наполнялись новым смыслом и яркими красками. Поэтому, несмотря на иллюзорность этого образа и всей переписки, она с трепетом ждала ответов. Получив их, обретала хоть небольшую надежду на то, что и она может быть любимой.

К католическому рождеству Серафима испекла чудесный торт. На стол, накрытый белоснежной скатертью, она поставила изящный чайный сервиз из тонкого, почти прозрачного фарфора и зажгла свечи. Всё это она записала на видео, зачитав за кадром трогательное поздравление. Ей хотелось, чтобы ролик получился ярким и полным позитива. Она провозилась с ним весь вечер, делая дубль за дублем. Но результат не устраивал и съёмка затянулась.

Ближе к полуночи она услышала шум в подъезде, на который лаем отреагировал Туз. На лестничной площадке, помимо её квартиры, находились ещё две. В одной жила одинокая старушка, уехавшая к родственникам несколько дней назад, а в другой квартире проживала семья Мачалиных – там-то и жил её одноклассник Тимофей. Когда тот учился в пятом классе, то его семья переехала в другой дом, а здесь осталась жить его бабушка. Но год назад бабушки не стало. Вернувшись в город, Тимофей, время от времени наведывался в эту квартиру: то в окружении шумной компании, то в сопровождении девиц модельной внешности. Но сейчас там делали ремонт, приехавшие на заработки узбеки. Ремонтные шумы затихали к вечеру и возобновлялись лишь к 10 часам утра, так что сейчас их быть не должно.

Серафима взглянула в глазок, но там была темнота - перегорела очередная лампочка в коридоре. Это было истинным наказанием! Лампочки перегорали с постоянной последовательностью и молниеносной скоростью, а вкручивать, кроме неё, желающих не находилось. Сима постояла, прислушиваясь у двери, за которой всё затихло. Пёс уже не лаял, но не отходил от двери, виляя хвостом и принюхиваясь. По ту сторону явно кто-то был. Серафима попыталась уйти в комнату и продолжить своё занятие, но пёс не спешил следовать за ней, а продолжал топтаться в прихожей, принюхиваясь и слегка поскуливая. Она снова подошла к двери и, услышав шорох, громко спросила:

- Кто там?

Ответа не последовало. После небольшого раздумья, девушка всё-таки отворила дверь. Первым выскочил Рыжий и тут же обнаружил Тимофея. Тот сидел на ступеньках, прислонившись головой к стене. Пёс ткнулся носом в его бок. От чего Тимофей пошевелился и, увидев собаку произнёс:

- Рыжий! Друг! Я знал, что ты меня спасёшь! – с этими словами он обнял Туза и попытался встать, но его тело плохо слушалось.

Только сейчас Серафима поняла, что одноклассник был изрядно пьян.

- Мочалкин! Ты где так набрался?

-- Где –где? В Караганде! Новый год, Помпушкина, к нам мчится! Может всё случиться! Вот он и случился! Корп-пар-ратив! – произнёс Тимофей заплетающимся языком. Последнее слово далось ему с особым трудом.

- А сюда-то чего припёрся? У тебя вроде ремонт!

- Да. Это я погорячился! На автопилоте как-то занесло! – всё это время он усиленно пытался привести тело в вертикальное положение. Наконец, это ему удалось, и он прямиком направился в квартиру к Серафиме.

- Эээ! Ты куда?- только и успела она проговорить, пытаясь развернуть Тимофея обратно. Но тот навалился на неё и, обхватив руками, стал сползать на пол. Скоро он уже лежал у её ног в прихожей.

Серафима опустилась на колени и, увидев его закрытые глаза, начала тормошить незваного гостя:

- Мочалкин! Очнись! Назови адрес! Я тебе сейчас такси вызову.

Она шлёпала его по щекам, трясла, но все её попытки были тщетны! Наконец, обессилев, выругалась:

- Скотина! Пьянь! Какой чёрт тебя принёс?

Бросив его, ушла в комнату, села на диван. Внутри всё кипело от злости. Через некоторое время она вновь выглянула в прихожею. Рядом примостился пёс, Тимофей обнял его, прижав к себе. Увидев хозяйку, Туз виновато взглянул на неё. Его взгляд, словно извиняясь, говорил: «Ну, вот как-то так получилось».

- Предатель! – зло проговорила Серафима, глядя на собаку!

Так было всегда, с того первого дня, когда она гордо вышла во двор с пушистым неуклюжим щенком. Увидев Тимофея, малыш рванулся за ним, увлекая за собой Серафиму. Тогда ей удалось удержать его и пресечь эту внезапную симпатию. Но позже Рыжий неизменно бросался к Тимофею, заставляя её бежать следом. Серафима надеялась, что когда пёс вырастит, то начнёт защищать её. Она каждый раз внушала Тузу: Тимофей – чужой. Она его хозяйка! Пёс только смотрел виновато, но при виде ненавистного соседа всё равно вилял хвостом и ластился к нему.

Она, не скрывая обиды ушла в комнату, отметив: любой другой, от кого пахнет алкоголем, тут же вызывает у Рыжего ярость – шерсть дыбиться, лай не унять. Но Тимофей? От него разит, а пёс лежит рядом, будто так и надо!

- Изменник и предатель! – вновь проговорила Серафима вслух, и совсем было отправилась спать, но решила закончить начатое. Перекинув видео на ноутбук, хотела отправить его адресату, но что-то остановило её. Решила повременить до завтра. Утро, как говориться, вечера мудренее.

Думала, что не сможет уснуть, но, как ни странно, быстро отключилась. Проснулась от возни рядом. Открыв глаза, увидела Тимофея, который лежал рядом с ней и пытался прикрыть себя одеялом. Из одежды на нём были только трусы. Серафима от неожиданности села на кровати:

-Мочалкин, ты офигел?

- Да не кричи ты так!- поморщился Тимофей.- Голова и так болит! Холодно там, на полу.

- А это, знаете ли, твои проблемы. Пить меньше надо!

- Ну и зануда ты!

- Я ещё и зануда? А ничего, что ты в моей квартире? Куда я тебя не приглашала!

- Да не нуди ты! – вновь поморщился мужчина.- Дай лучше укрыться!

Он вновь потянулся за одеялом, но Серафима хлопнула его по рукам.

- Обломайся, Мочалкин! Я с тобой ещё рядом не спала!

- Да я тоже не горю желанием с такой кикиморой в одной кровати оказаться!

- Вот и вали от сюда!

Серафима толкнула его ногами. Тимофей с грохотом свалился на пол.

-Ой-ёй! – застонал тот.- Чего злая такая, как собака! Больно ведь!

- Да ничего страшного! До свадьбы заживёт!

- Надеюсь, не до нашей совместной?- уточнил Тимофей.

- Да упаси господи! Не в ночи будет помянуто!

- Ну, вот и хорошо, а то я испугался, что принуждать будешь!

- Что? – Серафима захлебнулась от возмущения.

Тимофей снова попытался взобраться на кровать, но она принялась сталкивать его ногами. Тогда он закутал её ноги в одеяло, свернулся калачиком, накрылся покрывалом и замер. Серафима, осознав, что Тимофей не собирается уходить, решила не настаивать и оставить всё как есть. Она высвободила ноги, отодвинулась к самому краю и прикрыла глаза. Сон пришёл неожиданно быстро. Сима даже не успела осознать, как погрузилась в него. Но проснувшись, ощутила острый приступ ужаса! Она лежала на груди Тимофея, закинув на него ногу. Он обнимал её. Одна рука придерживала спину, а вторая расположилась на бедре той самой закинутой ноги. Серафима осторожно стала высвобождаться из его объятий. Но когда ей это почти удалось, то Тимофей, повернулся на бок, захватил её обеими руками и снова притянул к себе. Теперь его ладонь по-хозяйски расположилась не её груди, а ягодицей она почувствовала его возбуждённую плоть. От этого в голову прилила кровь, сердце забилось чаще, а в висках застучало. Серафима, словно парализованная, задержалась в этом на какое-то время, затем резко отпрянув, прокричала:

- Мочалкин! Ты берега не попутал? Совсем уже охренел!

Тимофей, не открывая глаз, поморщился. Затем повернулся на другой бок и снова затих. Сначала Серафима обрадовалась: казалось, всё произошло бессознательно, во сне. Но потом ей стало как-то грустно от того, что не ей предназначалось это возбуждение.

Она поднялась с постели и стала заниматься своими делами, махнув на нежданного гостя рукой. Сходила погулять с собакой. Правда, ненадолго. Всё боялась, что Тимофей проснётся, но он и не думал вставать. После десяти часов в соседней квартире начались ремонтные работы, на которые Тимофей так же не реагировал. Наконец, Серафима решила, что пора приводить эту пьянь в чувства. Подойдя к кровати, она громко крикнула: «Подъём!» и резко стянула с него одеяло. Тимофей с трудом открыл глаза и сморщился от дневного света. Его взгляд остановился на Серафиме.

- Помпушкина? – удивлённо, после некоторого молчания произнёс он. Словно не он, а она оказалась у него дома.- А я думал, что это страшный сон, и ты мне всего лишь снишься! А ты вон. Как живая! Как я мог здесь оказаться?

- Вот и я ооочень хотела бы это знать! Алкаш чёртов! – С этими словами она, подобрав с пола брюки, со злостью швырнула их ему в руки.

Тимофей пропустил удар, и они упали рядом на кровать.

- Вставай и уматывай! Здесь тебе не ночлежка! – с этими словами следом в лицо полетела и его рубашка.

После чего Серафима развернулась и вышла из спальни. Устроившись на кухне, стала пить кофе, изображая беззаботность. Но нервы были на пределе – она ловила каждый звук из комнаты.

Тимофей, проигнорировав брюки и рубашку, отправился в ванную. Там встал под душ, силясь вспомнить события вчерашнего дня. Он помнил корпоратив: музыка, шум, поздравления – всё смешалось в ярком свете, пропитанном возбуждением и предвкушением.

А потом… Помнил длинноногую блондинку, явно не из их конторы, её руки на его груди, а потом…Что же было потом? Словно чёрная дыра, поглотившая всё. Тимофей не помнил, как сюда попал, но мысленно признал: ситуация могла сложиться и хуже. Он взял с крючка полотенце и, обхватив им бёдра, вышел из ванной. Увидел разбросанную на полу верхнюю одежду и стал проверять карманы. Ни денег, ни карточек, ни телефона.

«Картина Репина «Приплыли»- пронеслось в голове. Кинулся в комнату, сел за компьютер и зашёл в онлайн-банк. Хотя уверен был в надёжности защиты (ведь устанавливал её сам), всё же решил проверить счета. Всё на месте! Отлегло немного. Телефон, конечно, жалко! Последняя модель как-никак! Но, как говориться, малой кровью обошёлся. «Так тебе, Мочалин и надо! Не будешь слюни распускать на каждую смазливую и доступную тёлку!» - с этими мыслями поспешил закрыть страничку.

Его взгляд остановился на видео, которое Серафима не досмотрела. Тимофей открыл его и просто прилип к экрану. Он не сразу узнал голос одноклассницы; нежные английские фразы, адресованные некому Итану, мгновенно завладели его вниманием. На звук прибежала Серафима и захлопнула экран перед самым его носом, с возмущением закричала:

- Я знала, конечно, что ты наглый, как танк, но не до такой же степени! А, ну, вали отсюда! – с этими словами она с силой толкнула его.

Тимофей едва не свалился со стула - полотенце сползло с бёдер, оголив его. Серафима вспыхнула от увиденного, и стала отчаянно собирать его вещи по квартире. Когда они были собраны, то решительно направилась к входной двери, с целью выбросить всё наружу. Тимофей разгадал её манёвр, поспешно прикрылся и моментально оказался у двери, преградив проход. Затем произнёс:

- Помпушкина, ты чего? Ополоумела?

- Выметайся сию же минуту! И больше на глаза мне не попадайся!

Тут она взглянула на Туза, который был рядом и беспокойно двигался, поскуливая. Резко скомандовала:

- Фас его, Туз! Фас!

Но пёс не кинулся на Тимофея и даже не залаял, а вместо этого сел, поднял морду вверх и громко завыл.

- Предатель!- выругалась Серафима и бросила вещи Тимофею прямо в лицо. Затем развернулась и ушла на кухню.

- Спасибо, Рыжий! – проговорил Тимофей, поглаживая собаку одной рукой, а другой собирая вещи с пола.- Не повезло тебе с хозяйкой! Сочувствую, друг!

Одевшись, вернулся в кухню. Серафима стояла спиной к двери и смотрела в окно. Тимофей помедлил немного, затем всё-таки заговорил:

- Ты извини меня, не удержался. Там торт такой красивый был!

И хоть его изрядно мутило после вчерашнего, да и на сладенькое совсем не тянуло, он всё же попытался загладить вину:

- Может, угостишь кусочком?

Он думал… Нет, был даже уверен, что это будет своеобразным комплементом. По логике вещей, любой кулинар рад, когда его труд ценят и кто-то с удовольствием пробует приготовленный десерт. И вполне возможно, что это касалось всех, но не Помпушкиной! Она вообще была вне логики! Серафима резко повернулась и сказала:

- Наглость, Мочалкин, твоё второе я! Обломайся насчёт кусочка! И вали уже!

Облегчённый вздох вырвался сам собой. Отпала необходимость засовывать в себя приторный кусок. В её голосе звучал привычный словестный пинг – понг и он решился продолжить:

- Что? Даже и воды не дашь выпить?

- Вода в кране. Пей и отваливай.

Тимофей, взял стакан, налил воды и медленно стал пить, разглядывая кухню. Она поражала обилием цвета и деталей. Жёлтые шторы, полки с баночками, обилие бытовой техники - миксеры, блендеры, измельчители. В углу – запасы: пакеты, бутылки, банки. Но главным был стол. Белоснежная скатерть, изысканная посуда – Тимофей мгновенно узнал его по видео. Рядом стояли штативы: один с подсветкой, другой с камерой.

Далее он обнаружил кофемашину и подошёл к ней. Открыл шкаф, достал оттуда чашку и нажал кнопку. На что услышал:

- Мочалкин! У тебя как с распознающим фактором? Мозги совсем расплавились? Воду от кофе отличить не можешь?

- Помпушкина, не бухти! Мне сейчас это необходимо, а то снова спать завалюсь.

- И не мечтай! Если только за дверью!

Тимофей в это время открывал одну за другой множественные баночки, ища сахар.

Серафима поняла цель его поиска и проговорила:

- Не рыскай! Сахара у меня нет!

- Да как так? – не поверил Тимофей, всё ещё продолжая заглядывать в содержимое банок.- Ты ведь вроде как кулинарка? Тортики всякие печёшь?

- У меня полезные сладости, без сахара.

- Как это могут быть сладости без сахара? Чего-то я не догоняю.

-Ты много чего не догоняешь! Это понятие не для средних умов!

- Ну, тогда просвети! – он протянул чашку с кофе. – Сделай без сахара кофе сладким.

Серафима достала бутылку с надписью «Сироп топинамбура», отмерила ложечкой и добавила в кофе. Тимофей взял чашку, принюхался, сделал небольшой глоток и задумчиво провёл языком по губам, оценивая вкус.

- Ладно.- проговорил он.- Как говорится, под пиво сойдёт!

Чашка почти опустела, когда он, задержав взгляд на остатках напитка, произнёс:

- А с этим Итаном ты случайно не в интернете познакомилась?

- А тебе какая разница? – огрызнулась Серафима.

- Да дурят там, таких как ты, по полной!

- Каких это таких? – язвительно поинтересовалась Серафима.

- Дурёх доверчивых.

- Да без сопливых как-нибудь разберусь! – парировала она.

- Ну-ну! Моё дело предупредить!

- Предупредил? А теперь кофе допивай и вали!

Тимофей допил кофе и двинулся к выходу, но тут вспомнил, что в карманах пусто.

- Слушай, Помпушкина! Ты мне такси вызвать можешь? Я телефон потерял.

Он посмотрел ей в лицо, на котором отразилась снисходительная гримаса.

- Ладно уж, вызову, иначе от тебя не избавиться, предупредительный ты наш! Осторожностью ты так и искришься! Диктуй адрес!

Серафима набрала вызов такси, затем произнесла:

- Всё! Скоро будет. Так что с вещами на выход!

- Деньги я верну! Только номер мне свой напиши. – поспешил заверить он.

- Вот ещё! Будешь мне названивать по пьяни! Нет уж! Прими как подаяние страждущим!

Её лицо вновь осветилось снисходительной усмешкой. Она показала информацию на телефоне и поторопила его:

- Иди уже!

Тимофей, взглянув на экран, воспротивился:

- Ещё семь минут! А там дубак конкретный! Чего ты меня как собаку из церкви гонишь?

- Собаку бы не выгнала! А тебе там в самый раз! На улице пока мозги проветришь.

Тимофею ничего не оставалось, как покинуть квартиру.

Вернувшись домой, он в тот же вечер прошёлся по всем страничкам Серафимы в соцсетях, но нашёл таки пресловутого Итана. Взломать его аккаунт оказалось не сложно. Хотя тот и переписывался с несколькими девушками одновременно, но признаков мошенничества обнаружено не было. Возможно, просто развлекался или искал подходящую пару. Но факт, что среди его собеседниц была Серафима, Тимофея не устраивал. Тогда он написал Итану от имени Симы, что она выходит замуж, и соответственно «прости, прощай!».

А в довершение, всё-так не удержался и забабахал вирусную програмульку, припрятанную в письме. Так, ничего особенного и исключительно в воспитательных целях. Всё в компьютере не снесёт, но шороху наделает конкретно. Судя по защите в компе Итан не сильно шарил, поэтому точно не справится быстро, а вот желание развлекаться на просторах инета пропадёт надолго. Ответное письмо, якобы от Итана, он адресовал и Серафиме.

Глава3

Трёхмесячная переписка с Итаном оборвалась так же внезапно, как и началась. Он прислал сообщение, что вынужден уехать по работе и что у него не будет возможности писать. Итан поблагодарил Серафиму за добрые слова и нежные чувства. Без лишних объяснений, он добавил, что свяжется с ней, если получится. А пока… Пока прощается на неопределённый срок.

Письмо ударило, как гром среди ясного неба. Серафима сразу поняла: это конец. Она не готова была расстаться даже с виртуальным общением и хоть каким-то намёком на отношения. Тогда она проплакала всю ночь, депрессия и безысходность просто накрыли её. Она цеплялась за эту связь, как за соломинку, но теперь даже она обернулась болью – оставила лишь пустоту и горькое разочарование.

Что я делаю не так? Чего во мне не хватает? - эти вопросы подтолкнули Серафиму поехать на психологический тренинг «Путь пары» в Великий Устюг. Он проходил в Вотчине Деда Мороза – в заповедном лесу, где мягкая зимняя погода и сказочный антураж вселяли в неё надежду. Тогда же она впервые увидела и психолога, обещавшего растопить сердца Снежных королев, которых здесь было предостаточно, причём разного возраста. От 20 до 50-ти плюс! Гуру, как мысленно окрестила его Серафима, был спортивный, но уже не молодой мужчина – удивил её. Трудно было поверить, что его жена её ровесница. Тренинг был рассчитан на пары, стремящиеся построить гармоничные отношения, но их оказалось совсем немного. Почему-то вспомнились слова отца, когда тот узнал, что у психолога три брака за плечами и последний состоялся, когда тому было за 60.

- Дочка! Да чему он может научить, когда сам со своими бабами не может разобраться? Он, попросту выражаясь, мудак, который мозги умеет запудрить таким дурам, как ты!

Тогда она отмахнулась от слов отца. Теперь же, глядя на гуру, поймала себя на мысли: его собственные отношения в паре выглядят сомнительно. Что-то здесь не сходится.

Её поселили вместе с двумя женщинами, которые искали гармонии в отношениях. Их звали Ирина и Елена. Обеим им едва перевалило за сорок. Их жизни напоминали монету: поверни на одну сторону – увидишь Ирину, на другую – Елену.

У Ирины от прежнего брака был взрослый сын. Когда она стала встречаться с женатым мужчиной, то искренне верила в их будущее. По словам женщины, она его очень любила, да и он отвечал ей взаимностью. И якобы, именно поэтому она решила родить от него ребёнка. Мужчина вначале поддержал её, заботился и обещал уйти из семьи после рождения малыша. Но всё изменилось, когда ребёнок родился: жена мужчины узнала об измене. Ирина рассчитывала, что она тут же потребует развода, но произошло обратное – она нашла способ удержать мужа. Он отказался от планов на развод и даже не пришёл в роддом, чтобы забрать Ирину с новорождённым. Далее боль, одиночество, слёзы разочарования. А ещё - младенец, вынужденный питаться молоком матери, которое было пропитано данными эмоциями. Именно поэтому Ирина приехала на тренинг: она надеялась понять, как выстроить гармоничные отношения с человеком, который когда-то ей клялся в любви. Серафима не могла взять в толк: как после такого вообще можно было мечтать о взаимопонимании, не то, что о гармонии?

У второй, Елены, всё диаметрально противоположно. Муж и двое детей. И по её версии она всё старалась делать, чтобы в доме была любовь, тепло и уют. Но в одно прекрасное время что-то пошло не так и она узнала, что у мужа на стороне родился ребёнок. Жизнь покатилась под откос. По её словам она делала попытки уйти от изменника, но тот якобы не отпустил её. Как это было? История, то есть, Елена умолчала. Какое такое воздействие оказал на неё мужчина, чтобы она после этого продолжала жить с ним, да ещё и питать иллюзии о гармонии в отношениях? Для Серафимы было так же непонятно.

В рассказах женщин, она улавливала некую фальшь. Если, как уверяла Ирина, она родила ребёнка по большой любви, то почему бы не растить его в этой самой любви, а не пытаться через него получить статус замужней женщины? А Елена, которая якобы ради детей принимает наличие у мужа второй семьи? Не преследует ли она, прежде всего свою материальную стабильность, прикрываясь интересами детей?

Глядя на соседок по комнате, она видела только одно: ни о какой гармонии не может быть и речи. В двух этих историях у Серафимы вызывали огромное сожаление лишь дети, втянутые во взрослые разборки и игравшие роль разменной монеты в этом абсурде отношений.

Но это были лишь её выводы, и она предпочла больше не думать о своих соседках. Кто она такая, чтобы судить их? Со своими бы отношениями разобраться, которых не было совсем, не считая платонической любви к саксофонисту, да виртуальному заморскому поклоннику Итану. Тем не менее, она сразу отвергла модель с женатым мужчиной и даже поклялась себе, что как бы не сложилась её судьба, она никогда не допустит страдания детей. Ни чужих, ни своих!

Их утро начиналось с разминки, типа зарядки, с элементами духовных практик, когда мысленно благодарили грядущий день и посылали любовь окружающему пространству. Серафима принимала вместе со всеми участие в ритуалах, хотя объяснить себе «что такое любовь» она вряд ли могла. Да и другие, похоже, тоже. Ведь понятия любви так размыты. И у каждого представления о ней своё. Поэтому, неизвестно что, но посылали. По всеобщему убеждению, она, та самая любовь, должна была бумерангом вернуться. Вот все и старались, веря и надеясь на обещанные дивиденды.

Далее был завтрак и практики, которые проводил гуру. Многое в них откликалось Серафиме, удивляло и поражало своим открытием. Например, когда попросили выстроить систему ценностей, то она с удивлением обнаружила: сама она у себя - далеко не на первом месте. Впереди были близкие, любимое занятие, даже пёс потеснил этот список. Она никогда и не задумывалась о любви к себе. Считала, что это дано по умолчанию, с рождения. А внимание к собственной персоне воспринимала как эгоизм. Но как можно любить других, не любя себя? И даже не понимая, что это значит? Это открытие заставило её задуматься: насколько тонка грань между эгоизмом и любовью к себе, между искренней любовью к мужчине и скрытой выгодой обладания им.

Она пришла к важному осознанию: в жизни у каждого человека на первом месте должен быть он сам. Только тогда он сможет взять ответственность за свою судьбу. Только тогда он не будет ни на кого пенять, ни кого обвинять в своих ошибках. И только тогда он обретёт свободу наполнять жизнь смыслом, целями, эмоциями. Одним словом, стать её подлинным хозяином и творцом.

Ещё одним откровением явились отношения с родителями. Серафима всегда считала свою семью благополучной – и это было правдой: мама и папа прожили всю жизнь в единственном браке. Но в её восприятии был явный перекос: она боготворила мать и принижала отца. Серафима искренне считала, что он не достоин её матери – красивой, умной, во всех смыслах «самой, самой». Ей казалось, что если бы отец ушёл, она бы даже не заметила потери. А ведь он не был ни пьяницей, ни гулякой. Заботился о семье. Почему же она годами не замечала его достоинств? Это было просто необъяснимо.

На семинаре участники выполняли различные практики. Особенно впечатлила Серафиму практика рождения. С закрытыми глазами она двигалась по «человеческому коридору», имитирующему родовые пути. Каждый встречный принимал её в свои руки, а затем трепетно провожал дальше. Наконец Серафима оказалась перед человеком, игравшим роль её отца. Он сказал: «Я ждал тебя, люблю и счастлив, что ты появилась». Именно в этот момент Серафима по-новому ощутила своего настоящего отца – того, кого годами обесценивала и не замечала. Она поняла: лишая его признания, она и себя лишала отцовской любви. В этой практике она почувствовала его надёжные руки, которые когда-то приняли её в этот мир и всегда были опорой. Благодарность переполнила сердце - слёзы хлынули из её глаз. Они смывали годами накопившееся непонимание, растворяли душевную чёрствость и наполняли теплом и счастьем.

Это было очень сильное осознание, инсайт, откровение! Понимание того, что родители должны стоять на одном уровне. Они как две опоры, как две ноги дают жизненную устойчивость, помогают двигаться вперёд. Бессмысленно было, не принимая мужское начало, отстраняясь от родовой энергии отца, рассчитывать на гармоничные отношения с мужчинами. Это как строить дом без фундамента! Вот она и строила свои воздушные замки в виде влюблённости в саксофониста или виртуального Итана.

Ночью, после практики, она долго не могла уснуть, воспоминания захлестнули её. Она словно заново проживала свою жизнь, в которой всегда был любящий её папа. Да, он не умел говорить красивых и ласковых слов, но это не умоляло его значимости в её жизни. И теперь она не отворачивалась от него, а с благодарностью и нежностью принимала того, кто дал ей жизнь. На следующий день она впервые сама позвонила отцу, а не матери. Тот даже всполошился от неожиданности.

- Симочка, у тебя что-то случилось? – спросил он.

На что Серафима ответила:

- Ничего не случилось. Я просто хочу сказать тебе, папа, что очень тебя люблю и спасибо, что ты есть в моей жизни.

На другом конце повисла пауза. Неожиданное откровение дочери привело отца в замешательство. Так они стояли и слушали тишину, образовавшуюся между ними. Но она была не гнетущая, а наполненная глубоким смыслом. И эта глубина переполняла. Спустя некоторое время, отец, дрогнувшим голосом произнёс:

- Я тоже люблю тебя, моя девочка.

Серафима обдумывала телефонный разговор. Казалось, обычные, простые человеческие слова. Но чтобы произнести их, порой не хватает и всей жизни.

Она была поистине счастлива, что ей удалось оценить всю важность этих слов и произнести их сейчас, а не после его смерти!

Параллельно проводились, так называемые, женские практики, которые вела бывшая жена гуру - Ольга. И этот факт настораживал Серафиму: слишком явно прослеживалась их подчёркнутая лояльность друг к другу - учтивая сдержанность и натянутое принятие. Серафима нередко замечала в этом оттенок неискренности, но всякий раз старалась отогнать подобные мысли.

Практики были самые разные. От кружений в длинных юбках для активизации женской энергии, до доверительных бесед при свечах, где участницы делились интимными подробностями взаимоотношений с противоположным полом. Были здесь и восточные танцы, которые, как утверждалось, раскрывают женское начало.

На заключительном вечере тренинга участницы показали выученный танец. Впереди всех стояла Ольга. Её восточный костюм переливался блёстками и позванивал монистами. Плавно двигая бёдрами, она медленно приближалась к бывшему мужу, сидевшему в первом ряду зрителей, состоящих из присутствующих на тренинге мужчин. Его взгляд оставался рассеянным. С лёгкой улыбкой он оглядывал танцующих, но Ольга явно стремилась завладеть его вниманием целиком. Опустившись на пол почти у его ног, она продолжила танец. Её тело двигалось по кругу, раскрываясь и маня. Серафима забыла о своём выступлении. Всё её внимание поглотило это зрелище: танец Ольги постепенно превращался в откровенный акт соблазнения. В финале она замерла на полу в выразительной, почти эротической позе, подчёркивая гибкость и красоту своего тела. Гуру пришлось встать и протянуть ей руку, чтобы помочь подняться. Ольга встала и, словно нечаянно покачнувшись, придвинулась к нему вплотную. На мгновение они застыли в этой близости – а затем она резко развернулась и ушла в противоположный конец зала.

Этот танец разрушил все уверения Ольги, будто их отношения с гуру нашли своё логическое завершение и теперь носят исключительно деловой характер. Серафима засомневалась: а есть ли у Ольги тот самый «любимый мужчина»? Вряд ли даже высокодуховный супруг спокойно отпустит жену к бывшему мужу. Да и со стороны гуру ситуация выглядела странно: могла ли его молодая жена, оставшись дома с маленьким ребёнком, искренне благословить его на проведение мероприятия с бывшей? Всё это не укладывалось в сознании Серафимы - не соответствовало её представлениям о любви, верности и доверии.

Наблюдая за бывшими супругами, Серафима всё чаще вспоминала слова отца: «Гуру с бабами своими не может разобраться». Это суждение всё больше укоренялось в её сознании. Сам собой напрашивался вывод, что даже знаменитому гуру, написавшему книги и проведшему множество семинаров о взаимоотношениях, есть над чем работать. А его изречение «кто счастлив, тот и прав» и вовсе стало звучать, как оправдание неблаговидных поступков. Подобные отношения Серафима точно не желала для себя. Так что ответ на свой главный вопрос: «Как строить гармоничные отношения с противоположным полом?» Серафима так и не получила.

Тем не менее, она была удовлетворена итогами тренинга. Он помог ей увидеть перекосы в отношениях с отцом, и это вызывало у неё искреннюю благодарность. А библейская заповедь «Не сотвори себе кумира» теперь обрела для неё глубокий, личный смысл.

Глава 4

Возвращаясь домой, Серафима тащила чемодан на пятый этаж. В такие моменты она всегда сожалела, что в доме нет лифта. Одно время она пыталась убедить родителей продать эту квартиру и переехать в другую - с лифтом и нормальным подъездом. Но те были категорически против, вспоминая про пресловутые высокие потолки и расположение в самом центре города. Со вторым аргументом Серафима соглашалась, а вот первый совсем не убеждал. Вот и сейчас, пройдя два этажа, она остановилась, чтобы передохнуть. В этот момент услышала хлопок двери на верхнем этаже, а следом – звук шагов по лестнице. Вскоре перед ней появился Тимофей.

- О! Помпушкина! Да не одна! – он посмотрел на её чемодан так, словно это был не просто предмет, а молчаливый свидетель её жизни.– И где же тебя носило? Я уж думал, что ты навеки сгинула!

- Не дождёшься, Мочалкин! Сам-то чего здесь пасёшься?

- Я, Помпушкина, к твоему сведению, тут проживаю! Так сказать теперь с тобой соседствую! Заходил недавно. Хотел долг отдать, да кофейку по-соседски выпить.

- Насчёт долга забей! – отмахнулась Серафима. - Лучше оставь себе эти деньги на кофе, чтобы по соседям не побираться.

- Благодарю за великодушие. – Тимофей манерно поклонился. - Но я, между прочим, хотел кофе тебя угостить и этим ещё один долг отдать.

- Да боже упаси, из твоих рук что-то есть или пить! – возмутилась Сима и с тревогой в голосе добавила: - Вдруг подмешаешь чего!

- Ладно, сдаюсь. Раскусила. Признаюсь: мелькнула мысль про слабительное. – Он окинул её медленным, оценивающим взглядом. - Тебе оно, кстати, не помешало бы.

- Для себя прибереги это удовольствие! – привычно огрызнулась Серафима.

С этими словами попыталась схватить чемодан, чтобы двинуться дальше, но Тимофей опередил её: подхватил багаж и быстро пошёл вверх по лестнице. Поднявшись на этаж, поставил чемодан возле квартиры. Не дождавшись её, стал быстро спускаться вниз, явно торопясь куда-то. Проходя мимо обронил:

- Благодарить не стоит. Это лишнее.

Серафима и не думала делать ничего подобного, хотя внутри ощутила явное удовлетворение. Но показывать его она не торопилась - просто молча посторонилась. Когда входная дверь хлопнула, она заметила: на площадке горит лампочка. Вспомнила, что перед отъездом та по обыкновению перегорела. Значит, Тимофей её вкрутил. Возникшее внутри нежное чувство она тут же подавила, пробормотав:

- С паршивой овцы хоть шерсти клок!

Передохнув немного, поехала к родителям, у которых оставался Туз на время её отсутствия. Рыжий очень любил ездить в автомобиле. Запрыгивал на заднее сидение и вальяжно разваливался на нём. Так было с самого её детства. Одно время его пытались приучить ездить, сидя в ногах, на переднем сидении, но маме это доставляло массу неудобств. И тогда для него стали застилать место сзади. В начале поездки пёс скромно устраивался в углу, подбирал хвост, прижимал уши – будто старался показать, что он всего лишь маленькая компактная собачка, почти не занимающая место. Но как только машина трогалась, то он расслаблялся, разваливался и занимал практически всё сидение. В результате, Серафиме оставался лишь крохотный клочок на самом краю.

У Рыжего вообще была какая-то тяга к технике. И когда он оказывался у дедушки в деревне, куда их с Серафимой отправляли на всё лето, то с удовольствием ездил на любом средстве передвижения. Мог спокойно сидеть в кузове машины или даже в тракторе. Ну, а о мотоцикле и говорить было нечего. У дедушки был старенький «Урал» с люлькой. В неё он запрыгивал, едва слышал звук заводимого мотора.

Серафима вспомнила то лето, когда училась ездить на мотоцикле. Освоила она его быстро - дедушка даже разрешал кататься самостоятельно. Единственной загвоздкой было то, что заводить было тяжело – сил в ногах не хватало. В тот день бабушка послала её за хлебом. Серафима на редкость быстро справилась с проблемой запуска. Рыжий не успел даже отреагировать на звук. Но, обнаружив, что хозяйка уехала без него, бросился вдогонку. У магазина она остановилась, но мотор не заглушила - оставила мотоцикл заведённым. Туз догнал её, убедился, что она идёт в магазин, и улёгся в тени неподалёку, дожидаясь возвращения.

Возле крыльца толпилась группа приезжих городских парней. Один из них, увидев оставленный ключ в замке зажигания, бросил вслед проходящей мимо девушке:

- Не боишься, что угонят?

На что Серафима, видя лежащего рядом пса, равнодушно проговорила:

- Попробуй.- И вошла в здание магазина.

Парень принял её ответ как вызов, и как только она скрылась за дверью, сел за руль и тронулся. В это время, спокойно лежащий Туз вскочил и, мгновенно настигнув ещё не разогнавшийся мотоцикл, прыгнул к нему прямо в люльку.

Когда Серафима вышла, то наблюдала следующую картину: Туз угрожающе рычал, его шерсть вздыбилась, а оскалившаяся пасть находилась возле руки застывшего угонщика. Тот сидел тихо, боясь пошевелиться; его бледное лицо покрылось пятнами. Серафима не спеша подошла к мотоциклу. Дав собаке команду: «Фу», потрепала по загривку, затем проговорила. – Молодец! Сидеть! – и подождала немного, давая возможность Рыжему лучше устроиться в люльке. Рядом пристроила сумку с покупками. Затем спокойно обошла мотоцикл и, подойдя к горе-угонщику, убрала его руки с руля, в который тот вцепился мёртвой хваткой.

- Ну, что? Прокатился? А теперь вали! – обратилась она к парню.

Незнакомец, озираясь на пса, стал медленно сползать с сидения, хотя Туз уже никак не реагировал на обидчика, а, удовлетворившись похвалой, удобно разместился в люльке. Когда место за рулём освободилось, то Серафима, довольная, что мотоцикл не придётся вновь заводить, села и излишне рьяно рванула с места, окатив угонщика облаком дорожной пыли.

Поэтому сейчас она сразу заметила непривычное состояние пса, видя, что тот нехотя подходит к автомобилю. С беспокойством спросила:

- Мама, а с Рыжим всё в порядке?

- А что такое? – поинтересовалась мать.

- Да вялый он какой-то!

- Ну, есть немного. Мы думали, что по тебе тоскует.

Обе пристально уставились на пса. Тот виновато посмотрел на них и стал укладываться на заднем сиденье.

Приехали поздно. Зайдя в квартиру, Туз лёг на своё место, привычно положив голову на лапы.

На следующее утро Серафима встала поздно. Пёс, обычно к этому времени выдавал своё нетерпение, но сегодня спокойно лежал на прежнем месте. Она быстро оделась и скомандовав: «Гулять», распахнула дверь. Туз послушно последовал команде. На улице медленно передвигался, его хвост, обычно весело поднятый и развивающийся на ветру, был непривычно поджат.

- Рыжий! Ну чего ты? – обратилась к нему Серафима, потрепав за ухом. Туз как-то виновато ткнулся к ней в руку. Нос был сухим - явный признак болезни. «Как я могла не увидеть этого раньше?!» - корила себя Серафима. Решение пришло мгновенно: домой, переодеться и к ветеринару. Войдя в подъезд, Рыжий стал медленно подниматься по лестнице. Видно было, что это даётся ему с трудом. Между этажами тело его содрогнулось в мучительном спазме – и его вырвало. Девушка растерянно стояла и смотрела на случившееся. Она зачем-то стала прямо руками собирать рвотную массу в мешок, найденный у себя в кармане. Рыжий обессиленно повалился рядом, тяжело дыша. В это самое время Сима услышала звук спускающихся шагов. Это был Тимофей.

- О! Пампушкина! – привычно проговорил он, но тут же осёкся. Выражение лица изменилось, и он уже с тревогой в голосе спросил: – Что случилось?

- Да вот! Рыжему плохо. – произнесла Серафима, держа пакет с едким содержимым в руках.

- А чего стоишь –то? Поехали! Его к ветеринару нужно!– скомандовал Тимофей, поднимая на руки собаку.

Скоро он уже двигался с Тузом вниз по лестнице. Девушка поспешила за ним. Выбросив пакет в ближайшую урну произнесла:

- У меня с собой ключей нет.

- На моей поедем! – с этими словами Тимофей подошёл к своему автомобилю и вновь обратился к ней. – Мои из кармана достань!

Сима растерянно посмотрела на свои грязные руки и замешкалась. Тимофей поторопил её:

- Ну, не тупи, Помпушкина!

Она сунула руки в ближайший сугроб, затем обтёрла их о свои джинсы. Только после этого выполнила приказ, стараясь как можно меньше соприкасаться с тканью кармана. Приблизившись к роскошной машине, она вдруг замешкалась:

- Но он же грязный!

На что Тимофей буквально рявкнул:

- Не о том думаешь, Помпушкина! Открывай скорее!

Она открыла заднюю дверь. Тимофей аккуратно положил пса прямо на дорогое кожаное сидение. Серафима пристроилась с другой стороны и положила голову собаки себе на колени. Парень уточнил адрес ближайшей ветклиники и поспешил тронуться с места. Салон дорогого автомобиля тут же наполнился неприятным запахом, перебивая аромат отдушки, висящей на лобовом стекле. На светофоре Тимофей протянул ей пакет с влажными салфетками:

- На. Руки протри!

Серафима начала вытирать руки, приговаривая:

- Ты прости за неудобства. Я потом тебе химчистку оплачу.

- Не о том думаешь, Помпушкина! Чего ты схватилась блювотину убирать, вместо того, чтобы Рыжему помочь?

- Да как же! Там ведь люди ходят! – поспешила непривычно тихо оправдаться Серафима.

- Люди – люди! На верблюде! Перешагнули бы это люди! – раздражённо прокомментировал Тимофей.

- Ой! – вспомнила девушка и растерянно произнесла. – А у меня с собой даже денег нет! Я телефон из дома не взяла. А там ведь платить надо.

- Я знал, что ты логикой не блещешь, но сейчас ты превзошла все мои ожидания. – язвительно прокомментировал Тимофей. На что она не обиделась и произнесла:

- Тима, я потом тебе всё возмещу.

От неожиданности услышанного из её уст имени, Тимофей даже не сразу нашёлся, что сказать, но взяв себя в руки, сдержанно произнёс:

- Не о том думаешь! – при этом даже не назвал её Помпушкиной.

Они все школьные годы общались, называя друг друга только по фамилиям, да и то изрядно переврав их. Потом появилась эта дурацкая песенка про «Сим-Сим откройся, Сим-Сим отдайся», и Тимофей, в силу своего тогдашнего малолетства и непонимания смысла, постоянно цитировал её при обращении к ней. Даже сим-карты он окрестил «помпушкиными сёстрами» и упорно придерживался этого названия.

После осмотра ветеринар сказал, что необходима операция. Серафима хотела задать вопрос: «Сколько это будет стоить?», но Тимофей опередил её:

- Необходима, так делайте!

Далее врач стал объяснять, что в силу того, что у собаки почтенный возраст, операция может оказаться малоэффективной. Свою речь он закончил словами:

- Пёс может погибнуть на столе, а вами буду потрачены безрезультатно немалые деньги.

Серафима от этих слов заплакала, Тимофей же с раздражением жёстко ответил:

- Вы не о чужих деньгах беспокойтесь, а делайте свою работу!

После этих слов мужчины прошли в кабинет для составления договора об оказании услуг. Сима двинулась следом, но перед кабинетом Тимофей остановился.

- Серафима, ты здесь подожди. – с этими словами он закрыл дверь прямо перед её носом, оставив в коридоре.

Её имя прозвучало из его уст так же непривычно и неожиданно, и она послушно застыла, не проронив ни слова. Так и простояла, не сходя с места до того времени, пока дверь вновь отворилась. Вышедший из неё Тимофей сказал:

- Поехали домой. Здесь нет смысла ждать.

Серафима хотела возразить, но он, предугадав её отказ, уточнил:

- Да и тебе привести себя в порядок нужно. От тебя блювотиной за километр несёт.

Это вывело её из оцепенения, и она молча последовала за ним. Подойдя к машине, Тимофей распахнул перед ней переднюю дверь, на что девушка возразила:

- Я лучше сзади, а то тебе и переднее место запачкаю.

- Помпушкина! Не тупи! Ты снова не о том думаешь!

И ей ничего не оставалось, как сесть впереди. Ехали молча. Слёзы беззвучно катились из глаз, и она растирала их по щекам, шмыгая носом. Тимофей украдкой посматривал на неё, но заговорить не решался.

Он высадил её у подъезда. На вопрос: «Сама дойдёшь?» Серафима лишь кивнула. Машина рванула с места и вскоре скрылась из виду. Девушка поднялась на свой этаж, налила в ведро воды и вновь спустилась на грязную площадку. Тщательно вымыла пол. Лишь после этого вернулась в квартиру, сбросила одежду и отправилась в душ. Она долго намыливала руки, а они, казалось, всё пахли и пахли! «Какой-то несмываемый запах! Запах несчастья», – пронеслось в голове. Наконец, вышла из душа, оделась. Обнаружив разряженный телефон, поставила его на подзарядку и стала смотреть на цифры, которые по ощущениям, крайне медленно двигались на экране. Едва дождавшись минимальной зарядки, она выдернула шнур, бросила в сумку телефон и вышла из квартиры. Находиться там одной не было сил. Серафима вернулась в клинику.

Встретивший её ветеринар, прямо с порога начал:

- Как хорошо, что вы вернулись. Ваш муж был очень категоричен, но я хочу призвать вас к здравому смыслу. Не нужно мучить животных и следуя своим прихотям продлевать им агонию. Пёс прожил достаточно долгую собачью жизнь и заслужил спокойную смерть. Мы не боги, вспять время повернуть не можем. Он уже не будет прежним. А если и перенесёт операцию, то полностью восстановиться не сможет и остаток своего существования проведёт в муках. Не нужно продлевать ему страдания. А вот помочь умереть спокойно, без боли – это в ваших силах. Но только вы можете принять данное решение. Подумайте хорошенько, посоветуйтесь с мужем.

Слово «муж» резануло слух Серафимы, но она не стала ничего уточнять, просто ответила:

- Это моя собака.

После попыталась проглотить застрявший, мешающий ком в горле и после небольшого молчания, глухим, непривычным голосом ответила:

- Только можно я буду с ним до самого конца?

Последнее слово обожгло гортань, и слёзы вновь покатились по щекам.

- Хорошо. – доктор провёл её в помещение, где находился Рыжий. Тот, увидев хозяйку, даже попытался вильнуть хвостом, но это у него плохо получилось. Пёс смотрел на неё обречённым тоскливым взглядом. И в то же время, в них было безграничное доверие.

- Прощайтесь.- с этими словами доктор вышел, а Серафима обняла собаку, прижавшись лицом к мохнатой морде.

- Рыжий. Ты самый лучший! Прости. Надеюсь, я правильно поступаю. Иди спокойно в свой собачий рай. Прощай! - говорила она, шепча в его мохнатое ухо, которое периодически вздрагивало.

Вошёл доктор со шприцем в руке и попросил её уйти, но Сима воспротивилась:

- Вы обещали, что я буду с ним до конца.

- Ну, как знаете.

Он ввёл иглу, от прикосновения которой Рыжий даже не дрогнул. Но спустя некоторое время, по его телу пробежала конвульсия, от чего Серафима сильнее прижала к нему свои руки, которыми словно пыталась удержать уходящую жизнь. Пёс закрыл глаза и замер, а она разрыдалась. Её трясло, и колотило изнутри, но она не в силах была унять эту дрожь. А впрочем, и не пыталась этого сделать.

- Вы всё сделали правильно. Он бы сказал вам за это спасибо.

Голос доктора прозвучал где-то далеко, каким-то раздвоенным эхом, в глазах потемнело.

Очнулась она, лежащая на кушетке, от омерзительного резкого запаха нашатыря. Попыталась встать, но доктор придержал её:

- Не спешите. Вам нужно полежать.

Он закатал ей рукав и сделал укол. В голове Серафимы пронеслось:

- Прямо совсем, как Рыжему.

Появилось желание так же закрыть глаза и умереть.

- Полежите немного. Муж сейчас приедет. – сказал доктор, а у Серафимы эти слова отозвались нереальностью. Всё казалось, будто происходит не с ней. На миг она даже подумала, что это просто сон, - и эта мысль даже успокоила её. Вот она проснётся, и всё снова будет как прежде.

И она расслабленно прикрыла глаза. Какая-то непонятная энергия наполняла её, замораживая мысли, парализуя чувства. Скоро сплошное безразличие охватило её полностью. Ей стало всё равно, кто там приедет, что будет дальше. Зачем и почему она здесь.

Скоро приехал Тимофей, и Серафима уже плохо помнила, как садилась в машину, как ехала по оживлённым городским улицам, как поднялась к себе на пятый этаж. Нахлынувшее безразличие подавляло не только внутреннюю боль, но и всю жизнь вокруг.

Проснулась, когда в комнате было совсем темно. Прислушалась к звукам в коридоре. Она часто слышала подобный шум от передвижения собаки в квартире. Радостная мысль, что это и правда был только страшный дурацкий сон, воодушевила её и она, чуть приподнявшись, позвала:

- Рыжий!

Вместо долгожданной собаки, на пороге спальни появился Тимофей. И реальность неумолимо вернулась. Мгновенно всё приняло свои очертания, и разрывающая боль в своей неприкрытой наготе вновь схватила за горло.

- Что ты здесь делаешь? – почти прокричала Серафима. Словно Тимофей был повинен в том, что её ожидания вновь увидеть собаку, не оправдались.

Он молча подошёл к ней, сел на кровать и попытался обнять. Она с силой стала отталкивать его, пытаясь высвободиться, но руки Тимофея от каждого удара, всё сильнее прижимали её к себе. Наконец, после безрезультатных попыток, Серафима сдалась и, обмякнув в его руках, расплакалась. Он положил её голову к себе на грудь, при этом поглаживая её волосы, спину. От его прикосновений тепло и спокойствие разливалось внутри, постепенно вытесняя жгучую боль. Серафима плакала почти беззвучно. Это было заметно только по её телу, вздрагивающему в его руках.

Скоро она затихла, но не спешила отстраняться.

- Побудь со мной ещё хоть немножко.- Неожиданно попросила она.

- Конечно. Сколько захочешь. – Ответил Тимофей и прилёг на кровать, увлекая её за собой. Серафима положила голову ему на грудь и прикрыла глаза. Воспалённая психика словно защищаясь, блокировала все мысли, вовлекая её в забытьё. Скоро Тимофей услышал ровное дыхание девушки и отметил, что та уснула.

А вот ему совсем было не до сна. Её близость привела его тело в возбуждение. Он даже чертыхнулся на свой проснувшийся орган:

- Ни раньше, ни позже, блин! – и с укором язвительно отметил. - Сейчас точно! Самое время!

Тимофей попытался высвободиться, но девушка прижалась ещё ближе. Это напомнило ему о той ночи, когда он впервые оказался в её постели и испытал к ней первое влечение. Он вспомнил, как, притворялся спящим, пытаясь совладеть с собой. И сейчас воспоминания всколыхнули в нём волну возбуждения – ещё более сильную. Тимофей не знал, сколько времени пролежал, безрезультатно борясь со своими мыслями и телесными ощущениями. Наконец, ему удалось высвободиться - он прошёл на кухню. Там долго листал ленту в телефоне, но мысли то и дело возвращались к её доверчивому телу и к тем манящим, беззащитным словам: «Побудь со мной».

Он устроился на диване в гостиной и вспомнил то время, когда им было около двенадцати лет – тогда они вернулись к учёбе после каникул. Девчонки за лето заметно повзрослели: у многих появились узнаваемые выпуклости в районе груди. Серафима оказалась почти на голову выше него, и это не просто расстраивало – откровенно бесило! «Здоровые кобылы!» - так он тогда окрестил их всех. Эти воспоминания вызвали в нём улыбку. Теперь Серафима едва доходила ему до плеча.

Тогда внешнее преображение девчонок, волновало и будоражило не только его. Пацаны, словно сорвавшись с тормозов, подсматривали за одноклассницами в раздевалке, откровенно рассматривали и обсуждали их округлости на физкультуре, заглядывали под юбки, когда те поднимались по лестнице. А самый отчаянный из них, некий Сажин принялся задирать им подолы. Девчонки убегали, визжали, что придавало ему ещё больший азарт. Остальные ребята смотрели на это зрелище с ухмылкой, но сами в подобные выходки не ввязывались.

А однажды Сажин попытался поднять подол у Серафимы. Та ловко увернулась, но он не думал сдаваться и начал преследовать её. Что тогда побудило Тимофея кинуться на одноклассника, он и сам объяснить не мог. Скоро они катались в драке по полу, нанося друг другу удары. Кончилось всё разборками у завуча. Тогда оба молчали, не проронив ни слова. Не добившись вразумительного объяснения драки, завуч вызвала родителей, но и те не получили ответа. На этом всё и закончилось, в том числе и выходки Сажина. Придавшись воспоминаниям, Тимофей устроился на диване в гостиной.

Проснувшись утром, Серафима, вспомнила события прошедшего дня. Слёз уже не было, внутри только пустота. Не обнаружив рядом Тимофея, застыдилась своему откровению, встала и поспешила в ванную. Там долго умывалась, разглядывая своё лицо, словно видела его впервые. На неё смотрели потухшие глаза. Даже вечно пухлые щёки не выпячивались, а словно опустились в застывшей скорбной гримасе. Серафима включила ледяную воду и плескала её в своё бледное лицо, стараясь хоть как-то наполниться жизнью. После безрезультатных попыток, слегка промокнувшись полотенцем, вышла и только тогда через открытую дверь в гостиной, увидела Тимофея. Он спал прямо в одежде, поджав ноги и накрывшись пледом. Его дорогой пиджак висел рядом на стуле. Это почему-то удовлетворением и даже какой-то необъяснимой мимолётной радостью отозвалось в ней. Она тихонько прошла мимо комнаты, вернулась в свою кровать и уткнулась лицом в рядом лежащую подушку. Казалось, та всё ещё хранила его парфюм. Некий кедровый запах, оттенённый нотами лёгкого цитруса. Был он несколько резковатым, но, тем не менее, не только не отталкивал, но необъяснимо притягивал Серафиму. Она вдохнула его и отметила про себя, что пахнет ёлками. От чего невольно улыбнулась.

Скоро она услышала стук двери и поняла, что Тимофей вышел, и это разочарованием отозвалось в ней. Первая мысль была встать и закрыться, но Серафима медлила, продолжая лежать. Не прошло и двадцати минут, как входная дверь вновь отворилась, что несколько обеспокоило её, и она спросила:

- Кто там?

В ответ услышала голос Тимофея:

- Это я.

Следом послышался звук заработавшей кофемашины, а скоро и он сам появился в спальне с подносом, на котором стояли две чашки с кофе и пломбир в вафельном стаканчике.

Войдя, поставил его прямо на кровать и произнёс:

- Давай Рыжего помянем.

Серафима, взглянув на мороженое, спросила:

- Ты помнишь?

На что Тимофей утвердительно кивнул.

Это случилось, когда Тузу было от силы года два. И самым большим лакомством для него было мороженое. Он всегда выпрашивал его у Серафимы, когда она ела. А однажды на детскую площадку Генка из соседнего подъезда явился с таким вот вафельным стаканчиком. Он, не торопясь и даже как-то лениво, облизывал мороженое, то отвлекаясь на детей, то увлекаясь игрой. Порой казалось, что он вовсе забывает о лакомстве – растаявшее мороженое стекало по его руке.

Рыжий, насторожился при появлении Генки, а потом начал ходить за ним по пятам, изредка подавая голос. Он гавкал непривычно тонким просящим голоском. Но мальчишка не обращал на собаку совершенно никакого внимания, лишь слизывал с рук убегающую жидкость. А скоро и вовсе поставил стаканчик на грязную лавку и отвернулся. И в этот же миг Рыжий молниеносно слизнул лакомство. Когда Генка обернулся, то мороженого уже не было - только довольная, облизывающаяся морда пса.

Мальчишка сразу всё понял и громко закричал, привлекая внимание окружающих. Он не просто орал - ещё и бил Рыжего по морде, а тот виновато отступал, уклоняясь от ударов. Первой на защиту собаки бросилась Сима и, схватив за ошейник, стала отводить в сторону. Генка бросился следом, но ему преградил путь Тимофей:

- Не трогай Рыжего!

- Он моё мороженое съел! Урод конченный! – бросал тот свои обвинения. – Я всё расскажу, и его на цепь посадят!

Все знали Генкину мать, которая была ужасной скандалисткой и всякий раз бросалась бешеной кошкой на обидчиков её обожаемого сыночка. Поэтому угроза прозвучала весомо и замаячила серьёзными последствиями для собаки. Тимка тогда достал из кармана деньги, оставленные ему на хлеб, и протянул их Генке со словами:

- Сам урод! На, купишь себе ещё! И не ссы кругами!

Генка схватил протянутые деньги и под всеобщее улюлюканье детворы, которая скандировала: «Зассанец! Зассанец!», бросился восполнять потерю.

Серафима вспомнила это и слёзы вновь появились в глазах.

- Я не знаю, как буду жить без него, он для меня был больше, чем просто собака. Он был очень родным для меня существом, которого никто не заменит.

- А как же я? Я ведь лучше собаки! – проговорил Тимофей.

Серафима удивлённо посмотрела на него, даже забыв про слёзы.

Он, видя её недоумевающий взгляд, вскинул руки вверх и проговорил виновато:

- Извини. Признаю. Очень неудачная шутка!

Только тогда Серафима поняла, что он процитировал Карлсона и продолжила:

- Да это ты извини меня. Я и в самом деле что-то сильно расклеилась. От себя даже такого не ожидала. Всегда осуждала людей, которые очеловечивают животных и порой относятся к ним лучше, чем к людям.

- Но животные иной раз и в самом деле человечнее людей оказываются. – возразил Тимофей. – А Рыжий так и вовсе на голову выше многих человеческих особей был.

- Да.- согласилась Серафима. - А ещё когда столько лет они живут рядом, то становятся полноправными членами семьи и их потеря очень болезненна.

Они помолчали, затем Сима вдруг спросила:

- Ты осуждаешь меня за то, что я усыпила его? – в её словах вновь послышались слёзы.

- Нет. Ни сколько. Ты всё правильно сделала.

- Но ты ведь был против?

Он не мог сказать ей, что тогда всё готов был сделать, чтобы только избежать её слёз. Да в прочем и себе в этом не сразу смог признаться. Поэтому ответил:

- Да сдрефил я! А ты молодец! Смогла. Я думаю, что Рыжий доволен, – помолчав, немного добавил:- Я бы, точно счастлив был, если бы мне прекратили бессмысленные мучения.

Оба затихли и молча пили чёрный кофе, заедая пломбиром из вафельного стаканчика.

Тимофей откровенно наблюдал, как Серафима ложкой набирает мороженое, затем медленно кладёт его в рот, облизывая губы. При этом она не смотрела на него, а всецело была поглощена своими мыслями. Ему очень захотелось прикоснуться к этим губам и чтобы подавить возникшее желание, он отвёл взгляд, засунул в рот остаток вафельного стаканчика и допил свой кофе. Но это не помогло. Взгляд снова вернулся к её губам, которые соблазнительно манили, когда она отпивала кофе. Наконец, её опустевшая чашка оказалась на подносе. Тимофей отнёс всё на кухню. Вернувшись, он застал Серафиму всё в том же задумчивом состоянии. Он и сам не понял, как присел рядом, и его губы коснулись её губ.

Серафима от неожиданности замерла, словно пробуя на вкус новое для неё ощущение этого неожиданного поцелуя. Затем почувствовала, как его руки скользнули под футболку, оказавшись на её теле. Это прикосновение обожгло, жаром пронеслось по телу и остановилось в районе горла, мешая дышать. Серафима отпрянула, не говоря ни слова. И только открытым ртом ловила воздух, силясь дышать, но ни дышать, ни говорить не получалось. Всё, что она могла на данный момент, так это смотреть на Тимофея широко распахнутыми глазами. В них читалось недоумение, испуг, непонимание и даже страх.

Тимофей отшатнулся, встал и быстро заговорил, почти затараторил, держа руки перед собой и покачивая ими, словно успокаивая:

- Ничего личного. Простая диагностика. Проверял, как работают основные инстинкты. Убедился, что всё в порядке. Теперь я спокоен за твоё психическое здоровье и могу катапультироваться.

С этими словами он развернулся и быстро двинулся к выходу. Лишь когда хлопнула входная дверь, Серафима смогла перевести дыхание. Но сердце продолжало отчаянно биться в груди.

Глава 5

Мысли о собаке по-прежнему отзывались болезненно, но воспоминания о поцелуе явно смягчали эту боль, наполняя всё её существо совершенно другими эмоциями. И Серафима уже прислушивалась к шуму на лестничной площадке, каждый раз вычленяя из него звуки его шагов, стук закрывающейся двери. Она не хотела себе признаться, но желала и уже ждала случайной встречи с ним.

А спустя некоторое время даже придумала повод его навестить. Под предлогом возврата денег за визит к ветеринару, одним поздним вечером позвонила в его дверь. Тут же пожалела об этом, но когда на звонок никто не ответил, то испытала разочарование. Ей не открыли ни на второй, ни на третий день. В этом молчании проходили недели. «Ну, мало ли где он может быть! Взрослый мальчик, да и ей точно до него нет никакого дела!» - говорила она себе. Но внутри что-то карябало, скребло. Это было совсем незнакомое ей чувство. Не то беспокойство, не то тревога… А может, и ревность. Да, да! Ревность! Когда Серафима распознала её и дала определение, то страшно разозлилась на себя: «Да с чего бы это?». И она тут же разгромила это предположение. Как можно было придумать подобное? Старалась не думать о Тимофее, тем более об этом дурацком поцелуе, но мысли, словно назойливые мухи упорно возвращались к нему.

Вот и сегодня, Сима поднималась на свой этаж, когда услышала поворот ключа в замочной скважине. Внутри от этого звука что-то встрепенулось, сердце учащённо застучало. Она прибавила шаг и буквально взлетела на пятый этаж. Дверь Тимофея и правда, закрывали. Но это был не он, а его мать – Нина Фёдоровна. Серафима, увидев её, поприветствовала, скрывая своё разочарование. Та ответила:

-Здравствуй, Симочка.

В её словах она услышала слёзы. Заглянув ей в лицо, Серафима увидела, что не ошиблась.

Скорбное напряжённое выражение лица, поджатые губы, глаза, наполненные болью. Она явно пыталась скрыть свои эмоции, что давалось ей с трудом.

- Нина Фёдоровна, что-то случилось? – спросила Сима.

На что женщина разрыдалась:

- Тимка в больнице.

Жар прокатился по телу.

- Что с ним?

Нина Фёдоровна только махнула рукой и отвернулась. Через какое-то время взяла себя в руки:

- На скорой с приступом увезли. Вначале думали, что камень, но там всё серьёзней оказалось.- Она вновь прикрыла глаза, вытирая слёзы. – Сейчас лечение проходит, готовят к новой операции. Так что такие у нас невесёлые новости.

От этой информации словно уши заложило, как в самолёте, когда испытываешь резкие перепады высоты.

- Да всё будет хорошо. – попыталась успокоить её Серафима. Следом промямлила ещё несколько ничего не значащих фраз сочувствия. Но слова говорились как будто не ею, вместо собственного голоса она слышала только гул, от которого сдавливало уши.

Женщина устало слушала, кивая головой, принимая очередное сочувствие, и уже стала спускаться по лестнице, когда Серафима окликнула её:

- А где он лежит? К нему можно?

Нина Фёдоровна обернулась и как-то вопросительно взглянула на неё. В её взгляде промелькнула надежда на живое участие и даже поддержку.

- В городской больнице. Сейчас в общей палате лежит.- Помолчала немного, затем добавила: - Пока к нему можно.

Слово «пока» сильно резануло слух. Оно означало ограниченное время, а дальше - возможно уже не будет такой возможности. Это послужило неким спусковым крючком, неким сигналом: нужно действовать. Сима взглянула на часы, убедилась, что успевает к вечернему посещению и бросилась в больницу.

Она шла по лабиринту больничных коридоров. Специфический запах, холодность и минимализм интерьера заставляли тело сжиматься. Наконец она нашла дверь с надписью «Урологическое отделение». Спросив у дежурной нужную палату, она подошла к ней и на мгновение замерла. Открыв дверь, она сразу ощутила тяжёлый запах лекарств, к которому примешивались запахи мочи и нездорового тела. Несмотря на внешнюю чистоту помещения, воздух казался пропитанным болезнью. Захотелось тут же закрыть эту дверь и никогда больше сюда не возвращаться. Но вместо этого она замерла на пороге и стала вглядываться в лица больных, но Тимофея не нашла. Вдруг услышала его голос – он доносился от кровати в самом углу:

- Помпушкина! Ты чего припёрлась?

Взглянув на говорящего, Серафима ужаснулась. Она не узнала его. Его облик сильно изменился. Впалые глаза, окаймлённые тёмными кругами, смотрели на неё вопросительно. На мгновение в них промелькнула радость – и тут же погасла, когда он увидел растерянность Серафимы. В глазах остались лишь отчаяние и безысходность.

Серафима всё-таки уловила в его голосе привычную интонацию их общения. Несмотря на грубость слов, в этой интонации она почувствовала радость встречи. Она схватилась за неё, словно за спасительную соломинку, и с вызовом ответила:

- На тебя пришла посмотреть.

- И как тебе?- вновь последовал его вопрос.

Она перевела дыхание, затем подошла ближе и стала внимательно разглядывать его. Её взгляд стал оценивающим - из него исчезли жалость и отчаяние, с которыми она вошла в палату.

- Да знаешь, что-то не очень. – проговорила она увереннее.

Сима увидела, как по его лицу пробежало удивление и какая-то мимолётная заинтересованность.

- А чего так? – продолжил Тимофей, который так же уловил их прежний тон, очищенный от примеси жалости. Он был готов принять их привычную игру в словестный пин-понг.

- Да доходяга ты конкретный! – уточнила она.

- Разве? А я думал, что я всегда выгляжу сногсшибательно. Разве не так?

Его тон становился мягче, увереннее, да и она освобождалась от сковывающей жалости с примесями страха.

- То, что с ног сшибить, то это ты и впрямь можешь! Так что подвинься, а то я сейчас, как подкошенная, рухну у твоей постели.

При этих словах, она не стала искать стул, чтобы присесть, а осторожно пристроилась на краю его кровати. Серафима уже не концентрировалась на его изменённой внешности. Она видела только его глаза, которые остались прежними, и в которые погружалась всё глубже. Только так она могла почувствовать прежнего Тимофея.

- Помпушкина, я бы с удовольствием предложил тебе прилечь, но, как сама видишь, кровати все заняты!

Он тоже не отводил своего взгляда, словно впускал её внутрь. С необъяснимым доверием и надеждой.

- Да ничего. Ты такой доходной, что я думаю, нам одной хватит.

- Домогаться меня решила? Даже и не мечтай!

С каждой привычной фразой возвращался её прежний Тимофей, и это придавало ей уверенность.

- А как ты догадался? Или мой выношенный и тщательно продуманный план был рассекречен спецслужбами?

Дальше разговор покатился по накатанной. В глазах Тимофея появился блеск, в голосе зазвучали жизненные нотки. Да и Серафиму больше не угнетала обстановка, она уже ничего вокруг не замечала. Был только Тимофей, и она общалась только с ним, искусно отгораживая от болезни.

Больные вначале удивлённо и даже с укором смотревшие на гостью, постепенно всё более заинтересованно прислушивались к их разговору.

Их диалог прервала дежурная медсестра, объявив, что часы посещения закончились. Серафима послушно отправилась к двери, но у самого порога остановилась и обернулась.

- Я завтра приду.- бросила она и уловила мягкую улыбку на его измождённом лице.

Возвращаясь, почувствовала тошноту и ускорила шаг. Выйдя на свежий воздух, начала глубоко дышать, пытаясь подавить дурноту. Она всегда была чувствительна к запахам, да к тому же ещё и очень брезглива. Её мать всегда отмечала это и говорила, что она никогда не сможет работать в лечебных заведениях, тем более ухаживать за больными. Но сейчас она не хотела об этом думать. В больнице она и не собиралась работать, а вот бросить Тимофея просто не могла. И было это не из сожаления или показного милосердия, а из внутренней потребности быть с ним, чувствовать его. Она вдруг ясно поняла, как ей дорог этот человек. Почувствовала некую внутреннюю связь. И именно сейчас она увидела в этом ослабевшем теле мужчину, а не того шабутного мальчишку, который долгое время оставался в её восприятии. Она осознала, что с детских лет видела в нём только врага и не давала себе увидеть в нём мужчину.

И сейчас, понимание того, что он может навсегда исчезнуть не только из её жизни, но из этой жизни вообще, заставило её забыть о страхе, внушаемом больницей и последовать единственному желанию – быть с ним. С того времени она стала ежедневно посещать Тимофея, видя, как он оживает в её присутствии.

Серафима проходила по коридорам, подавляя тошноту, но когда появлялась на пороге палаты, то все внешние факторы словно исчезали. Её уже не страшил ни запах, ни больничная обстановка. Она звонким голосом заявляла с порога:

- Мочалкин! Я задолбалась через весь город к тебе таскаться!

И как ни странно, губы его растягивались в улыбке и боль словно отступала. Эти слова, которые по всем законам этики и морали должны были обидеть, откликались в нём жизнью. Они словно возвращали его в мир их детства – туда, где боли почти не существовало, а если и случалась, то быстро проходила. Тогда он точно знал: всё, как говорили в детстве «до свадьбы заживёт». При этом внутри возникал поток жизненной силы, который не давал усомниться в том, что всё проходит. Пройдёт и эта нестерпимая боль, изводившая его.

Её появление смещало уровень восприятия, втягивая в игру, где этой самой боли просто не было места, она мгновенно притуплялась и он парировал:

Помпушкина! Опять ты? Когда же ты уже успокоишься, и не будешь донимать меня своим присутствием, а дашь спокойно умереть?

- Не надейся, Мочалкин! – отмахивалась она. – Покой нам только снится!

У Тимофея совсем не было аппетита, Серафима ежедневно приносила ему домашнюю еду и настойчиво кормила его. Каждый раз, видя то, как она вынимает из пакета приготовленный контейнер, Тимофей морщился:

- Опять своего зелья притащила!

- Опять, опять. – соглашалась она. – Всю ночь колдовала.

После чего буквально заставляла съедать всё до последнего кусочка, не принимая возражений! Столкнувшись с сопротивлением, она прищуривала глаза и твёрдо заявляла:

- Давно хочется придушить тебя и сказать, что так и было! Но… Свидетелей много,- она окидывала взглядом палату.- Боюсь, сдадут с потрохами, и будет мне небо в клеточку!

- Да я принципиально не доставлю тебе такой радости! – не сдавался Тимофей.

- До чего же живучим ты, блин, оказался. Я всякий раз мечтаю, что вздохну свободно. Ан, нет! - с этими словами буквально впихивала кусок в рот.

- Что? Ждёшь, когда я помру? – с набитым ртом возмущался Тимофей.- На моих костях поплясать мечтаешь?

- Да не то слово! Аж внутри всё горит от нетерпения! – довольно проговаривала Серафима, радуясь, как он, несмотря на сопротивление, продолжает есть

Примерно такие противоречивые диалоги, в различных вариациях, ежедневно велись между ними. Сначала соседи, утомлённые безысходностью своего положения, с недоумением выслушивали их, но потом привыкли и даже ждали прихода Серафимы. Она была ярким сгустком жизни, к которому всем хотелось прикоснуться. И они невольно отмечали, что после её посещений поднимается настроение, уходят тревоги и жалость к себе. И даже смерть теряет свою власть. Страх перед ней растворяется в чёрном юморе – нелепом, но спасительном.

Однажды пожилой мужчина, лежащий рядом с Тимофеем, сказал:

- Повезло тебе с девкой-то! Смешная она и умереть не даст.

На что тогда он не ответил, а лишь улыбнулся и отвернулся к стене, словно пытаясь удержать ощущение её присутствия.

Серафима не говорила с Тимофеем о болезни. Но вот пересекаясь с Ниной Фёдоровной, постоянно интересовалась его состоянием. В очередной раз та сказала:

- Сейчас ему проводят лечение, чтобы подготовить к операции. Врач говорит, что «только при устранении анатомических причин сдавления почки возможен благоприятный исход». А этой самой причиной является опухоль. Она там расположена как-то неудобно, поэтому сразу удалять её не решились. Я предлагаю Тимке оперироваться в Германии. Там, в Гамбурге есть клиника с новейшим оборудованием, но …

Она не договорила, Серафима перебила её:

- Нужны деньги?

- Да нет. Деньги есть. Тимка же прекрасный программист, работал в престижной фирме. Зарабатывал хорошо. У него даже свои запатентованные разработки есть. Только вот он категорически против.

- Почему?

- Говорит, «что для русского хорошо, то для немца смерть» и наоборот.

- Не поняла.- произнесла Серафима, застыв недоумении.

- Да это он отшучивается… А на самом деле хочет оставить накопления - чтобы в случае его смерти я не осталась без денег, - она заплакала. – Только какая мне радость от них, если его не станет?

Она молча постояла, переводя дыхание и вытирая слёзы, затем, взглянув с надеждой на Серафиму попросила:

- Может, ты с ним поговоришь?

- Да, конечно.- С готовностью проговорила Сима, при этом, совсем не понимая, что скажет ему при встрече.

Придя в очередной раз, она сразу произнесла, лишь войдя в палату:

- Тимофей!

Его имя из её уст вызвало в нём пугающую настороженность. На лице отразилось напряжение, смешенное с удивлением.

Серафима, без лишних слов, продолжила:

- Ты должен оперироваться в Германии!

В его глазах появилось что-то колючее. Лицо болезненно перекосилось в недовольной гримасе. Он холодно ответил:

- Это тебя не касается! Оперироваться я буду здесь! Разговор закончен.

С этими словами отвернулся от неё.

Серафима поняла, что не только провалила этот разговор, но ещё и потеряла ту доверительную нить, которая их связывала. Она стояла и смотрела на него, при этом усиленно думая, что же предпринять? Не то уйти прочь, не то продолжить незадавшуюся беседу. Поразмыслив, она поняла бессмысленность продолжения, а уход и вовсе послужил бы точкой невозврата к прежним отношениям. И тогда, возможно от отчаяния, произнесла медленно, но твёрдо:

- Хорошо. – затем глубоко вдохнула, словно собирая все силы и продолжила:

- Но, учти, Мочалкин! Если ты помрёшь, то я не знаю, что с тобой сделаю! Я просто убью тебя!

Её слова прозвучали не менее категорично, чем его ответ. Он развернулся и внимательно посмотрел на неё. В его взгляде уже не было колючек, а прослеживалось искреннее удивление:

- Помпушкина, я знал, что у тебя в причинно - следственных связях затык, но не до такой же степени!

Она не дала договорить, а буквально закрыла его рот своими губами. Поцелуй был хоть и неумелым, но решительным, страстным, полным отчаяния.

Оторвавшись от него, с дерзостью посмотрела прямо в глаза. Обескураженный её порывом, Тимофей сглотнул слюну и даже сразу не нашёлся, что ответить. Кадык на его шее дёрнулся. Справившись с волнением тихо сказал:

- Ты чего наделала, Помпушкина? Теперь меня ни один наркоз не возьмёт!

- А ты всё мечтаешь о лёгкой смерти? Пока я жива, то даже не надейся, Мочалкин!

Проговорив это, Серафима резко развернулась и скрылась за дверью. Она словно пролетела лабиринты больницы и даже не заметила, как оказалась на улице. Только там она притормозила, коснулась пальцами губ, которые всё ещё хранили ощущение поцелуя, и искренне удивилась своему неожиданному порыву.

Нине Фёдоровне на её вопросительный взгляд она ответила:

- Не нужно больше говорить ему о Германии. Будет только хуже, решение он не изменит. А мы можем только верить и надеяться на благоприятный исход.

Глава 6.

За время пребывания Тимофея здесь, Серафима изучила все ходы и выходы огромного здания городской больницы. На сегодня была назначена операция, и она прошмыгнула в дверь, предназначенную для персонала, которая была открыта в ранние часы. Быстро скинув уличную обувь и переодевшись в халат, она уверенно продвигалась по больнице, где на неё уже никто не обращал внимания. Так же уверенно вошла в палату и от неожиданности застыла на пороге.

Тимофей лежал на застеленной клеёнкой кровати полностью обнажённым, пока санитарка выполняла утренний гигиенический уход. Серафима часто видела здесь эту полную женщину, лет пятидесяти, с добрыми глазами.

Он, увидев Серафиму, смутился и, прикрывшись руками, крикнул:

- Выйди отсюда!

Девушку этот окрик вывел из ступора и она, надев на лицо привычное беззаботное выражение проговорила:

- Да брось ты! Чего я там не видела!

Выходить не стала, но, тем не менее, перевела взгляд на пасмурное утро за окном, отметив, что сегодня день совершенно не желал начинаться, зависнув в полусонной дрёме моросящего дождя.

Тимофей суетливо помог санитарке закончить процедуру и, набросив на тело одеяло продолжил:

- Помпушкина! После того, что произошло между нами, я, как порядочный человек, просто обязан на тебе жениться.

Серафима оторвала взгляд от окна и с интересом посмотрела на Тимофея. Ею была принята возобновившаяся игра, и она ответила:

- Я думаю, что не стоит так спешить!

- Ты хочешь сказать, что мы не достаточно знаем друг друга? – возмутился он.

- Вот именно!

- Акстись, Помпушкина! Ты знаешь меня как облупленного! Да и я тебя тоже!

- Ну, не скажи! А впрочем, насчёт тебя-то понятно. Ты не просто прочитанная мною книга, а вызубренная до дыр! – продолжила она, затем с напускной таинственностью добавила.- А вот потаённые уголки моей души могут оказаться для тебя загадкой.

- Неужели? Ну, хоть будет чем заняться долгими семейными вечерами, разгадывая их на досуге.– отмахнулся Тимофей. – Пойми, я, как честный мужчина, просто не могу идти на попятную! Тем более, при компрометирующих меня обстоятельствах, присутствовало так много свидетелей!

Тимофей обвёл окружающих взглядом, указывая на них рукой.

Больные, которые если раньше просто с интересом наблюдали за ними, то услышав упоминания о себе оживились. Один из них, мужчина пенсионного возраста, поддержал:

- Да! Да! В свидетели все пойдём!

- А что? Присоединяюсь! – С горячностью поддержал его сосед. – Свадьба будет - закачаешься!

- Лишь бы ветра сильного не было, чтобы нас самих не укачало! – уточнил третий, лежащий в противоположном углу под капельницей, а после деловито добавил.- Только памперсов с собой побольше захватить нужно!

Его замечание встретилось всеобщим одобрительным смешком оживления. В этот момент в палату вошёл доктор.

-А у вас тут весело! Это хорошо, что настроение бодрое!

Увидев Серафиму удивлённо спросил:

- А вы как здесь?

- Я не надолго, – поспешила заверить его девушка. - Сейчас уйду.

Доктор дал рекомендации Тимофею и на выходе ещё раз обратился к Серафиме:

- Не задерживаетесь. Сейчас его повезут в операционную.

Скоро и правда в дверь вкатили каталку и пока перекладывали на неё Тимофея, Серафима ждала за дверью, прислонившись к стене. Скоро каталка выехала и, грохоча, проследовала по коридору. Серафима пошла следом. Остановились возле серой металлической двери, которая после набранного кода стала медленно открываться. Вдруг Серафима осознала, что сейчас Тимофей скроется за этой тяжёлой дверью, а она останется здесь, в неведенье, которое уже своей неизвестностью отгораживало её сильнее, чем эта металлическая дверь. И она поспешно произнесла, словно хотела словами зацепиться и проникнуть за это ограждение:

- Я люблю тебя, Тимка! Возвращайся скорее, я буду ждать.

В глазах Тимофея что-то вспыхнуло, но он молча закрыл их.

Она видела, как каталка скрылась за дверью, но всё ещё продолжала стоять возле неё. Слёзы беззвучно прокладывали дорожки по щекам, но она не чувствовала их. Она вообще ничего не чувствовала. Словно не слёзы, а сама жизнь вытекала из неё этими маленькими струйками.

Время тянулось медленно. Серафима ужасалась тому, как долго могут тянуться эти бесконечные часы! Казалось, им нет ни конца, ни края. Вначале она безмолвно сидела на одном из металлических стульев, которые сцепившись мёртвой хваткой, стояли у стены. Затем стала медленно двигаться по коридору, разворачиваясь возле лифта и возвращаясь обратно. Всякий раз при этом, она упиралась в ту самую серую дверь. Такую холодную и безмолвную, что казалось, будто она обдаёт её тем самым холодом. Так повторялось бесчисленное множество раз, вызывая внутри какую- то обречённость. И уже казалось, что эта серая дверь, никогда не откроется!

К концу третьего часа к ней подошла Нина Фёдоровна. Они перекинулись даже не словами, а только взглядом, кивком головы вместо приветствия и уже вдвоём продолжили вглядываться в эту злополучную дверь.

Наконец, она открылась. Из неё вышел усталый хирург, словно из другого мира.

- Операция окончена, больной будет переведён в палату интенсивной терапии, – прозвучало как спасение.

Она закрыла глаза: он жив. Всё остальное – не важно! Всё остальное - потом.

В последующие дни время застыло в бесконечной очереди ожидания, где его состояние, как застрявшая стрелка весов, держалась на отметке «стабильно тяжёлое».

Осложнение обрушилось внезапно - как падение с обрыва. И вот уже дни сливаются в одно сплошное «А что будет дальше?». Пребывание в реанимации затянулось.

Для Тимофея и вовсе эти дни показались одним бесконечным безликим существованием. Он забывался сном, и ему снилась бесконечная взрытая дорога. Он пытался идти по ней, но ноги постоянно вязли в грязи. Этот сон преследовал его, изматывая своей неизменностью.

Наконец он перестал сниться. Именно тогда при очередном обходе доктор, с удовлетворением отметил, что они справились с инфекцией и скоро его переведут в обычную палату. Тимофей, глядя на установленный стент для оттока мочи, уточнил:

- А это у меня надолго?

- Будет зависеть от степени вашего восстановления.

- А моя половая функция?- задал он вопрос, который давно волновал его. А теперь, когда угроза смерти отступила, то и вовсе оказался самым важным.

- Шансы сохранить половую функцию достаточно высоки. Однако при полученном осложнении могут возникнуть ограничения. В любом случае вам понадобиться консультация уролога и андролога.

Эти слова доктора повисли над ним пугающей неопределённостью.

Скоро Тимофей был переведён в общую палату. Перспектива встретиться с Серафимой вызывало в нём двоякое чувство. С одной стороны, он очень хотел её видеть, чувствовать её поддержку. Тимофей тосковал по их общению, такому дурацкому, но привычному и родному, в котором не было жалости, фальши, но была некая защита от боли, от неизвестности. А с другой стороны, боялся! Боялся вновь увидеть её глаза, наполненные мольбой, ожиданием и обнажённым откровением. Её неожиданные слова, сказанные перед операцией, неотступно преследовали его и требовали ответной реакции. А он боялся! Боялся обмануть и самому обмануться. Боялся не справиться, не соответствовать её ожиданиям. Боялся и себя тешить несбыточными иллюзиями и пустыми надеждами. Поэтому, когда был объявлен карантин и на весь его период наложен запрет посещений, то он даже вздохнул с облегчением.

Слова её признания словно оголили истинные чувства – такие уязвимые и хрупкие, готовые рассыпаться от любого неловкого вторжения. Поэтому именно тогда Тимофей принял решение пройти реабилитацию в той самой Германии, которую яростно отвергал. Заодно пройти консультации специалистов. Но, попросту говоря, это был просто побег. Побег от собственных чувств, от своего страха остаться неполноценным.

Серафима всё это время безрезультатно пыталась проникнуть в больницу, но бдительность охраны усилилась, а все лазейки обойти её были перекрыты. Попытки поговорить с Тимофеем по телефону, заканчивались неутешительно. Он либо не брал трубку, а после присылал сообщение, что был занят на процедурах или спал, либо просто односложно отвечал на вопросы.

Серафима догадывалась, что причина его отчуждения кроется в её сказанных перед операцией словах, и она казнила себя за то малодушие, за тот страх, который толкнул её сделать это признание. Оно разрушило защиту, которую они так старательно выстраивали, и обнажило истинное чувство – теперь оно кровоточило, отзываясь в ней острой болью.

То, что Тимофей едет в Германию, она узнала от Нины Фёдоровны. Хотя тот просил не говорить об этом Серафиме. На вопрос матери: «Почему?» - отшутился:

- Долгие проводы – лишние слёзы.

Нина Фёдоровна ослушалась сына и всё-таки сообщила об отъезде.

Серафима увидела его, когда Тимофей уже подходил к автомобилю для перевозки больных, чтобы ехать в аэропорт.

- Тимофей! - она окликнула его и встала, словно вкопанная, не решаясь подойти ближе.

Он повернулся на её голос. Его лицо было прикрыто маской, но глаза удивлённо смотрели на неё. Вначале в них появилась радость, которая мгновенно сменилась болью и холодом отчуждения.

Она же, уловив эти эмоции, так и не решилась приблизиться, но, не отрывая глаз, смотрела на него. В них была мольба, раскаяние, отчаяние.

Их молчание и душевную пытку прервал Тимофей:

- Спасибо, что пришла проводить. – сухо произнёс он и стал усаживаться в машину.

Ей хотелось броситься к нему, сорвать маску, найти его губы и целовать, целовать. Отчаянно, жадно, выплеснув все свои чувства, которые переполняли её. Но она по-прежнему молча стояла, практически не шевелясь.

Тимофей закрыл за собой дверь и ещё раз взглянул на неё - такую растерянную, беззащитную, до боли родную. Увидел, как слёзы наполняют её глаза и вот уже одна тихо катится по щеке. Захотелось выскочить, обнять, заслоняя от всего мира, губами осушить её слёзы и никогда больше не позволять им появляться в её глазах. Но, ощутив свою физическую беспомощность, он, с нахлынувшим отвращением к себе, отвернулся. Затем, сглотнув удушливый ком в горле, сказал водителю:

- Поехали!

Машина мягко тронулась, а он больше так и не решился посмотреть на неё, хотя точно знал, что она провожает его взглядом до самого поворота.

А Серафима не просто смотрела, она вначале пошла за машиной, а потом, перед самым поворотом, сорвалась и бросилась вслед, словно пытаясь догнать. Она добежала до самого перекрёстка, только там остановилась, потеряв её из вида в потоке машин.

А потом она бессмысленно шла вдоль дороги и, уже не сдерживая себя, громко плакала. Её рыдания утопали в шуме проезжающих машин, да она и не пыталась остановить этот поток вырвавшегося наружу отчаяния.

Вереницей потянулись дни, недели, месяцы, но уже без Тимофея. Сима старалась наполнить их работой, заботами, но мысли то и дело возвращались к нему. Осознав, что он не настроен на общение, она перестала ему звонить. Но сохранила связь с Ниной Фёдоровной и регулярно справлялась о его состоянии.

Нина Фёдоровна была в курсе того, что Тимофей избегает их телефонных разговоров. Однажды она поинтересовалась у сына:

- Почему ты не хочешь говорить с Симой? Разве тебе нечего ей сказать?

Тогда он недовольно взглянул на мать и сухо ответил:

- Когда будет что сказать, вот тогда и поговорим.

Больше к этому разговору они не возвращались.

Глава 7.

На дворе царила весна, наполняя воздух ароматами проснувшейся земли, свежей травы и цветущих растений. И в этой обновлённой реальности теплилась слабая надежда – пусть не на большее, но хотя бы на короткую встречу с Тимофеем. Тем более что, по словам Нины Фёдоровны, врачи давали хороший прогноз по его здоровью.

При мысли о нём, в душе Серафимы рождалось нечто неуловимо тёплое – простое, доброе, возвышенное. Это было тихое узнавание того, чем хотелось поделиться, отдать, не требуя ничего взамен. И именно это чувство распознавалось Серафимой под словом любовь.

Она вспоминала тщетные попытки найти ту самую «пресловутую» любовь. Вспомнила разговоры о «посылании» любви на тренингах – и улыбалась. Теперь она точно знала, что это такое. Менялись времена года, картинки за окном, но ни изнуряющая летняя жара, ни нудный моросящий дождь не мог повлиять на него.

Ей не нужно было гадать, будут ли они вместе. Он просто был - в этом мире, на этой земле. Жил, дышал, говорил - и этим наполнялось всё. Ей казалось: если он уедет не только в Германию, а уйдёт из жизни, её чувство не исчезнет. Оно продолжит жить в ней и помогать преодолевать жизненные трудности.

Сегодня Серафима проснулась, и первые мысли, как обычно, были о Тимофее. Но нужно было возвращаться к текущим делам. Несколько дней назад лампочка на лестничной площадке вновь перегорела, и необходимо было заменить её. Заколов волосы крабиком, попавшим под руку, она вышла из квартиры. На ней была вытянутая майка, с изображением забавных кошечек-собачек и шорты непонятной формы. Вероятность встретиться с кем-то на последнем этаже была ничтожна мала, поэтому внешний вид её не беспокоил. И даже когда хлопнула входная дверь в подъезде, то это не напугало её. Она продолжала выкручивать перегоревшую лампочку, стоя на табурете. Обернулась, когда почувствовала чьё-то присутствие совсем близко. Шаги затихли.

Серафима увидела Тимофея, их разделял только один лестничный пролёт. Радость, вспыхнувшая внутри, моментально сменилась смущением. Она застыдилась своего внешнего вида. Эта дурацкая вытянутая пижама, которую давно нужно было отправить на тряпки, а она всё откладывала. Бывает так, что жалко выбрасывать старые вещи, не потому что они красивы, а потому, что невероятно удобны. Вот и эта пижама, с котиками-собачками - мягкая до невозможности, то ли от ткани, толи от множества стирок - вместо того, чтобы исчезнуть, вновь и вновь возвращалась. И каждый раз - с клятвой, что это в последний раз. А сейчас Серафима стояла молча, и ей хотелось провалиться сквозь землю. Не в таком виде она хотела бы встретить Тимофея.

А волосы! Причёска в стиле «я упала с сеновала»! Её словно через трубу протащили! Причём головой вперёд! На ней что-то торчало в разные стороны, свисая по краям непослушными клочками.

Тимофей, увидев её, так же молча стал преодолевать последний лестничный пролёт. И когда он был уже на площадке, Серафима в какой-то бессмысленной попытке поправить причёску качнулась на стуле. Тимофей вовремя поддержал её, помогая спуститься. Они оказались невероятно близко! Серафима даже услышала сбивчивое дыхание и уловила запах ёлок, как она ранее определила его парфюм. Она тут же отшатнулась, чувствуя его прикосновения, которые обожгли. Оба по-прежнему молчали, глядя друг на друга. Наконец, она кинулась в квартиру, бросив на ходу:

- Я сейчас.

Влетев в ванную, сбросила с себя эту чёртову пижаму и не найдя ничего подходящего, забралась в махровый халат. Быстро причесала волосы и собрала их сзади в хвост, затем взглянула в зеркало и плеснула в лицо несколько пригоршней холодной воды. Только сейчас она осознала, что он находится здесь, рядом! От этой мысли сердце заколотилось сильнее, и она поспешила выйти.

Тимофей уже был в прихожей. Стул и его чемодан стояли рядом. За время её пребывания в ванной, он так же пришёл в себя от неожиданной встречи. Когда Тимофей увидел её там, на площадке, такую трогательно растерянную, по-домашнему тёплую и желанную, то ему захотелось обнять её, прижать к себе. Но холодная отстранённость в её взгляде погасила этот порыв.

Сейчас он успокоился и начал говорить привычным для них ироничным тоном. Тоном, за которым удобно прятать всё: и боль и страх, а в случае отказа - безболезненно дистанцироваться.

- Привет, Помпушкина!

- Привет! – растерянно произнесла она, всё ещё не веря в происходящее. Но при этом уже открыто улыбаясь.

- Ну и как ты тут без меня? – спросил он, на что она только молча пожала плечами. Тимофей же продолжил.- Замуж тут без меня не вышла?

- Нет.- проговорила она, но улавливая в его словах прежнюю лёгкую интонацию почувствовала облегчение и новую волну нахлынувшей радости.

- А чего так? Не уж-то принца ждёшь?

- Ты невероятно и не по годам догадлив! – уже подхватила она его игру и уточнила. – Исключительно принца и непременно на белом коне.

- Так вот он я, уже явился! – заявил Тимофей, распахивая руки для объятий.

- Да что-то уж очень потрёпанный этот самый принц. – проговорила Серафима отстраняясь и недоверчиво оценивая его помятый вид, явно не спеша в эти самые объятия.

- Дак скакал из заморских стран! Поистрепался в пути! Да и конь все копыта сбил! Пришлось на волю отпустить, а самому воспользоваться примитивным видом транспорта в виде самолёта и такси. И вот я у твоих ног!

Он вопросительно взглянул на неё, а потом, хлопнув себя ладонью по лбу, воскликнул:

- Да. Совсем забыл!

После достал из кармана конфету, развернул, положил её на рядом стоящую тумбочку и, свернув фантик тонкой полоской, сформировал из него кольцо. После опустился на колено и продолжил:

- Выходи за меня замуж!

Серафима молчала, но чувства переполняли её. Словно он, играя в их привычную и до боли знакомую игру, распахнул перед ней дверь в другую реальность, в другую жизнь, но при этом, не отягощая условностями, правилами, канонами. И именно это, как ни странно, придавало серьёзности его намерениям. Она стояла, боясь разрушить это таинство и волшебство момента.

Тимофей, не дождавшись ответа, встал и надел ей на палец импровизированное колечко. Она не сопротивлялась, что придало ему уверенности. Он развернул конфету, откусил половину, а вторую вложил ей в рот. Они жевали свои половинки одной конфеты, глядя друг на друга, словно проверяя на прочность озвученное предложение. Наконец, закончив жевать, он проговорил: «Горько!» и поцеловал её.

Сладкий вкус и запах шоколада соединились. И казалось, в этом поцелуе, сладостью пропитывается вся она. Целиком, полностью, до самых кончиков пальцев. От неожиданности и динамичности событий голова закружилась. А Тимофей продолжал целовать её, вовлекая за собой в комнату, сбрасывая с себя вначале обувь, затем куртку, шарф и шапку. Ненадолго оторвавшись от её губ, стал через голову стягивать с себя толстовку, за которой потянулась и его футболка. Оказавшись оголённым по пояс, распахнул на ней халат и, не обнаружив под ним ничего, стал осыпать поцелуями её шею, грудь. Серафима отвечала на его ласки, но внутри всё больше возрастало напряжение. Всё мчалось с головокружительной скоростью, а его напор словно подгонял этот бег.

- Нет. Подожди. - произнесла она, переводя дыхание и отстраняясь от него.

В глазах Тимофея промелькнула растерянность. Лицо в одно мгновение стало очень серьёзным.

- Что-то случилось? – в голосе прозвучала тревога.

- Нет. Ничего не случилось. – поспешила она успокоить его.

- Тогда?... Я сделал что-то не так?

- Я не знаю как… – растерянно проговорила она.- У меня совсем нет опыта, а всё так быстро, что мне вдруг стало страшно.

На мгновение воцарилось молчание. На его лбу между бровями образовалась морщинка, говорящая о состоянии активного размышления.

- Ты хочешь сказать, что ты девственница? – озвучил он свою догадку.

Серафима вместо ответа стыдливо опустила глаза. А Тимофей, ошарашенный её откровением, даже несколько укоризненно произнёс, откинув назад голову и подняв глаза вверх:

- Господи! Тридцатник в глаза валит, а тут такие заявления! А кого рожна ждала-то до сих пор?

- Так тебя и ждала! – Серафима уже прямо смотрела на него, а в глазах зарождался вызывающий огонёк.

Тимофей медленно, поочерёдно прикоснулся губами к этим глазам, затем прижал её лицо к своей груди и продолжил с какой-то особой нежностью:

- Помпушкина, я догадывался, что ты с другой планеты, но я не думал, что мои предположения оправдаются в самый ответственный момент!

Он вновь внимательно посмотрел на неё и заявил:

- Тогда мы не будем спешить, а ты не будешь ничего бояться, просто доверься мне и всё. Поняла?

Она согласно кивнула, а он продолжил целовать её, освобождаясь от остатков своей и её одежды. И были эти поцелуи уже не такими страстными, но не менее желанными, наполненными осторожностью, нежностью и трепетом.

А потом они, обнявшись, долго лежали молча. И не требовалось никаких слов.

В голове у Тимофея возник вопрос:

- Почему считается, что женщины любят красивые слова? Ведь сколько этих самых банальных красивых слов было произнесено им прекрасному полу. Но только с ней он чувствовал, что они не важны, что можно просто молчать, хохмить или придуриваться, и всё это будет правильно понято, будет красноречивее всех поэтических опусов, придуманных человечеством.

От этого откровения и открытия, что-то радостное появилось в груди. В животе же предательски заурчало, заставляя перевести своё внимание из возвышенной области в сферу плотских потребностей.

- А знаешь ли ты, наречённая жена, что больше всего хотят мужики после секса? – важным тоном обратился он к Серафиме.

- Знаю, наречённый муж! После секса они всегда хотят есть! – без лишних раздумий прозвучал её ответ.

- О! Небеса! За что я заслужил право обладания такой догадливой женщиной! – пафосно произнёс Тимофей, целуя её. Затем заинтересованно продолжил. - И чем таким восхитительным ты порадуешь меня в этот первый день нашей совместной жизни?

- Вчерашним борщом из холодильника! - гордо отрапортовала Серафима, не сомневаясь в своём выборе.

- Оооо! Это самый лучший романтический завтрак, который возможно только представить! – проговорил Тимофей, с облегчением откидываясь на подушку.

Скоро он, в одних трусах, сидел за столом и с аппетитом уплетал разогретый борщ. Серафима наблюдала за ним и понимала: для неё именно так выглядят гармоничные отношения. Отношения, в которых простая обыденность наполняется восторгом оттого, что ты можешь доставить радость близкому человеку любой незначительной малостью.

Глава 8.

Год спустя…

Серафима проснулась от боли, возникшей внизу живота. Через какое-то время та прекратилась, но сна уже не было. По всем приметам получалось, что это была схватка. Сима взглянула на спящего Тимофея, который лёг вчера поздно, и пожалела будить его. Решила подождать и проверить своё предположение. Она умылась, оделась, привела себя в порядок, проверила сумку, приготовленную в роддом. Вторая схватка была сильнее и уже не оставляла сомнений: время пришло.

Серафима подошла и тронула мужа за плечо. Тот привычно промычал что-то невнятное, не открывая глаз.

- Тимофей! Мне пора! Скорую вызывай!– сказала она громко и уверенно.

Это было воспринято, как сигнал SOS! Он мгновенно вскочил, натянул брюки, на ходу надел майку и уже двигался к выходу.

- Тима, ты куда? – спросила Серафима, - А как же скорая?

- Сам тебя довезу,- бросил он тоном, не терпящим возражения.

Скоро они уже ехали в потоке машин, которые в эти утренние часы плотно заполнили городские улицы.

- Серафима, как ты себя чувствуешь? – периодически спрашивал Тимофей. В его обращении, в его сосредоточенной фигуре она видела волнение и нервозность. На что всякий раз отвечала:

-«Хорошо», – но с каждым разом ей становилось всё труднее это делать.

Медленно продвигаясь в пробке, Тимофей ощущал, как его захлёстывает досада от собственной беспомощности. И вдруг на перекрёстке он увидел машину ГИБДД. Он и представить не мог, что встреча с дорожным инспектором, вызовет у него такую радость. Остановившись, он поспешил к стоящему на посту лейтенанту и произнёс:

-Командир! Выручай! Проводи до роддома. Жена рожает.

Тот участливо взглянул на Серафиму и сев в машину, включил сирену. Тимофей пристроившись, последовал за ним. Скоро они были в больнице.

Когда Серафима скрылась за дверью приёмного покоя, Тимофей очень пожалел, что не настоял на совместных родах и ему придётся провести долгое время в неведении. Почему-то она была категорически против того, чтобы он был рядом при рождении ребёнка. Говорила, что не зря это называется «таинством рождения» и что так ей будет проще сосредоточиться.

Почему тогда он не настоял? Почему пошёл у неё на поводу? Возможно, потому, что она была в этом вопросе категорична, а когда она занимала такую позицию, то переломить её не было никакой возможности. И вот теперь он корил себя за то, что почти не пытался спорить. Уже который час он бродил как неприкаянный, не находя себе места.

Неизвестность рисовала в его голове разные картинки, и в большинстве своём были они не радужного характера, а порой и вовсе походили на страшилки. Он как мог, отгонял дурные мысли, но чем больше проходило времени, тем труднее и труднее становилось это делать. Страшная мысль, что он может навсегда потерять её, пронзила с такой силой, что он обессиленно опустился на скамью. Страх обвился вокруг горла - стало трудно дышать. В тот момент он готов был на всё: отказаться от любых благ, взять на себя её боль целиком, вынести любые испытания – лишь бы она осталась жива, лишь бы уберечь её от страданий. Он просидел так долго, потеряв счёт времени и был готов к любому повороту событий, когда встал и в очередной раз направился узнавать, как обстоят дела.

Когда услышал, что она родила и с ней всё благополучно, словно сковывающий панцирь мгновенно слетел с него, заполнив всё его существо внезапно нахлынувшей эйфорией, которая закружила голову, словно пузырьки шампанского. Ещё до конца не веря во весь благоприятный исход, он уточнил:

- А ребёнок?

- И с одним и с другим ребёнком, всё в порядке. – услышал он в ответ и тревога вновь охватила его.

«Что- то не так, - мелькнуло в голове.- Наверное, перепутали: родила не Серафима, а другая женщина. Разговор вовсе не о ней».

- Я спрашиваю про Серафиму Мочалину. – каким-то хриплым, совсем не своим голосом произнёс Тимофей и сам не узнал этого голоса.

- Я и говорю, про вашу жену и про ваших детей. Вы разве не знали, что у вас двойня?

Голова от этой информации пошла кругом. Серафима всегда принципиально ходила к врачу одна, УЗИ тоже делала одна, но всегда делилась с ним, как идут дела. Он знал, что у них будет сын, - даже фотографию видел. Правда, ничего в ней не понял. Про другого ребёнка даже речи никогда не было, а тут …

- Я могу её увидеть? – только и смог он произнести.

- Сегодня нет. А завтра с утра – пожалуйста!

Тимофей не помнил, как вернулся домой. Чувства переполняли его: облегчение от минувшей угрозы, последовавшая за этим эйфория, неожиданная информация о близнецах и примешенное к ней чувство обманутости, недоверия. Весь этот коктейль просто сносил голову. Тимофей открыл бутылку водки, не стал доставать рюмку, а налил прямо в стакан. Залпом выпил - как лекарство, как средство привести себя в чувства. Затем, не дожидаясь результата, прошёл в спальню, скинул одежду и упал на неубранную с утра постель. Голова словно только того и ждала, чтобы оказаться на подушке. Мозг, уставший от эмоциональных качелей, мгновенно отключился.

Проснулся Тимофей рано. За окном слышалось пение птиц. За ночь все перемешанные вчерашние события невероятным образом разложились, словно по полочкам. Осознание того, что он стал отцом и что все его опасения не подтвердились, счастьем разлилось по всему телу. И он постоянно ловил себя на том, что пока принимал душ, готовил завтрак, ел, всегда улыбался.

Скоро он уже входил в её палату и с порога выпалил:

- Помпушкина! Что за партизанские вылазки! Почему я, во времена новейших диагностических технологий, узнаю, что у меня двойня постфактум?

Серафима хорошо знала мужа и только по одному обращению поняла, что он счастлив. Но, тем не менее, поддержала разговор, решив оправдаться:

- Хотела тебе сюрприз сделать.

- И это тебе удалось! А ничего, что я чуть с катушек не слетел?- с напускной суровостью продолжил он.

- Времени было мало, вот и не слетел, а если бы раньше узнал, так уж точно бы крякнул! – этот вывод прозвучал из её уст уверенно, как точно поставленный диагноз.

- Почему такое недоверие к родному мужу и его нордическому характеру? – поспешил возмутиться Тимофей.

- А зачем ты следилку на мой телефон поставил? – выпалила она, будто бросая на стол козырную карту.

- Ну, так я… - он замешкался, уличённый в содеянном, но продолжил отстаивать свою позицию.- Для твоего же блага. Так сказать, чтобы держать руку на пульсе.

- Вот и я о том же! А знай, что двойня, так ты бы эту руку у меня на горле держал! А я устала от того, что твой нордический характер постоянно сбой давал при малейших признаках турбулентности, а ты каждый раз вкручивался в потолок! Я просто замучилась тебя оттуда вызволять!

Тимофей, окончательно сдавшись от её напора, виновато посмотрел на неё. Присел рядом, положил голову ей на колени и проговорил:

- Что? На самом деле всё так стрёмно было?

- Да не то слово! – тихо уточнила Серафима, уже поглаживая его по голове.

- Прости меня, а? – проговорил он, уткнувшись ей в подол и целуя колени через халат.

В это время в палату вошла медсестра с каталкой, где лежали два завёрнутых комочка.

Тимофей встал и склонился над ними, разглядывая сморщенные крохотные лица. Затем, с воодушевлением довольно произнёс:

- Хорошо, что это пацаны! Девок, я бы точно не выдержал! Особенно, если бы они в мамку пошли. Один путь при таком раскладе – с верёвкой и на чердак!

- И не надейся, Мочалкин! – послышался насмешливый голос Симы.

Тимофей обернулся, на лице – немой вопрос.

- Не понял! – вырвалось у него.

Серафима продолжила:

-Одна из них девочка, – она уже стояла рядом, внимательно разглядывая близнецов. – Только пока ещё не могу понять кто из них кто!

- Помпушкина, ты удивишься, но это распознаётся просто, – тихо произнёс он, наклоняясь к самому уху. – У них пиписки разные!

После этого они оба весело рассмеялись, а он обнял её и, уткнувшись в волосы, тихо произнёс:

-Спасибо, родная.

Эпилог

Близнецов назвали Анной и Александром. Дома звали в сокращённом варианте Аня и Саня. Они были разными не только по половому признаку. Объединяло их одно – пухлые щёки. Санька спокойный, тихий. Анютка же, напротив, активная, непоседа и заводила. Разговаривать стала она очень рано, в отличие от своего брата, и к трём годам была его бессменным переводчиком с внешним миром.

Сегодня Тимофей и Серафима вместе пришли за детьми в детский сад. Поднимаясь по лестнице, где на втором этаже находилась группа малышей, они услышали истошный визг, который могли узнать из тысячи. Так визжать могла только их дочь! Прибавив шаг, открыли дверь в игровую комнату и замерли у порога.

К двум валяющимся в драке мальчишкам уже подбежала воспитатель, и стала разнимать их. Аня перестала визжать и стояла рядом, прижимая к груди свою любимую мягкую игрушку. Санька при этом что-то пытался сказать, но все его попытки ограничивались невнятным лепетанием.

- Я не понимаю, что ты говоришь! – сказала воспитательница, разводя драчунов в стороны.

- Он говорит, что Вовка Помпушкину обижает! – поспешила на помощь Анютка.

- Какую Помпушкину? – не поняла воспитатель.

- Вот эту! – она указала на зайчонка с бантиком между ушами, который находился в её руках.

- Почему Помпушкину? – заинтересовалась воспитательница.

- Да что тут непонятного! Потому что она девочка, как я и мама! Потому и Помпушкина. А папа говорит, что девочек обижать нельзя, а Вовка её за ухо дёргал!

- В любом случае драться не хорошо! – возразила воспитатель.

- А папа говорит, что девочек нужно защищать, вот Сашка и защищает, а не дерётся! – настаивала на своём Анютка.

В этот момент Вовка извернулся и резко пнул Сашку в ногу. Сашка вскрикнул, скорчился от боли и схватился за ушибленное место. Сестра, увидев это, не раздумывая размахнулась и принялась хлестать обидчика зайцем. Теперь уже раздался истошный крик Вовки. Тимофей прикрыл дверь и взглянул на жену. Оба замерли, прислушиваясь к происходящему. Когда всё затихло, Серафима спросила мужа:

- Ну, что? Пойдём получать дюлей?

- За что? – не понял Тимофей.

- За пробелы в воспитании, – уточнила Серафима.

- Да. Пробелы есть, – согласно кивнул он и добавил.- Нужно научить Сашку драться, чтобы сестре не приходилось помогать ему.

- Ты это серьёзно?

- Абсолютно! – произнёс Тимофей и, поцеловав жену, добавил. – В остальном они всё сделали правильно! Как учит папа.