Добромиров сказ

1

Листья клёна, под которым сидел Добромир, опадали так же неумолимо, как и волосы с головы старика, хоть и менее стремительно. Каждый день он ощупывал гладкую кожу черепа, обнаруживая, что размеры плеши увеличились ещё на полвершка, а загрубевших седых вихров стало значительно меньше. Добромир и не думал горевать из-за всякой ерунды, ведь природу не обманешь: старость рано или поздно заберёт своё, просто привычка расчёсывать некогда густую шевелюру мелким гребешком теперь сопровождалась поиском уцелевших прядей.

Зато борода до пупа совсем не думала редеть. Старик шутил, что скоро станет похожим на тех варягов, что, по слухам, начисто выбривали головы, отдавая волосы в дань какому-то неведомому богу, чтобы тот даровал им ярость и силу в сражениях. Добромир сомневался, что такое подношение устроит небесных жителей, даже иноземных, но и в Гардарике, и за её пределами существовало столько странного… Всему удивляться — попусту тратить время, которого, к слову, у старика осталось не очень много. Шесть с лишним десятков прожитых зим — возраст почтенный, не всякому дано достичь. А уж почти не знать хворей, так вообще редким счастливчикам удаётся. Правда, последние несколько месяцев постоянно ныло в груди, щемило, будто невидимая рука сдавливала сердце, заставляя его истошно колотиться. Знахарка лишь пожимала плечами. «Нет снадобий супротив той напасти, — говорила она. — Энто Морана тебе весточку шлёт, дабы ты готовился да дела земные заканчивал».

Добромир поёжился. Смерти он не боялся, только в загробный мир совсем не торопился. Лада, внучка, на сносях, скоро родить должна. Надо бы сначала правнука или правнучку увидеть, а потом и помирать можно.

— Деда, — прервал его мысли Ярилко, — а поведай сказ какой али быль из своей жизни. Зело люблю твои истории слушать.

Старик взъерошил русые волосы мальчишки сморщенными пальцами, достал из узелка краюху хлеба, разломил, протянул половину внуку. Пояснил:

— Дабы пища не токмо для ума была, но и для тела юного. О чём рассказать тебе, отрок любознательный?

Ярилко задумался.

— Про меч для князя, — сказал он наконец.

— Про меч? — Добромир улыбнулся. — Ну, слушай…

Он запустил пятерню в бороду, слегка подёргал, словно желая удостовериться, что она всё ещё крепко держится на лице, потом начал рассказ.

2

Добромир встал засветло. Умылся в бочке, глотнул молока из крынки, заглянул в курятник, забрал у Пеструшки яйцо, проковырял ногтем скорлупу и одним глотком отправил содержимое в желудок. Теперь можно и в кузню отправляться. Пока горн разгорится, пока то да сё. Уже и рассветёт.

За околицей послышался звон колокольчиков: пастушок гнал коров на луга. Этим летом дождей пролилось много, отчего уродилось такое количество разнотравия, которого деревенские давненько не видели. Сочные стебли, налитые соком, яркие соцветия, благоухавшие дурманящими ароматами, доносившимися до самого селения… Всё предвещало хороший сытый год, богатый урожай и спокойную зиму без голода. Если, конечно, никаких напастей не случится. А их в отдалении от застав всегда хватало. Чем дальше от князя и его дружины, тем опаснее. И ведь раньше Полесье не было краем Гардарики, располагаясь в центре пояса плодородных земель, но под натиском половцев постепенно оказалось на переднем крае, как и несколько других деревушек, потому что другие селенья враги стёрли с лица земли, ограбив и спалив дотла.

Добромир помнил, что ещё во времена его детства здесь активно шла торговля, по трактам неспешно тащились подводы с товарами, а те, кого ночь заставала неподалёку, часто просились на постой, не желая ночевать под открытым небом. Минуло всего-то тринадцать зим, и как отрезало. Торговать стало некому и не с кем. Полесье пока держалось, но все, у кого находились родственники, пусть седьмая вода на киселе, в других деревнях, давно собрали пожитки и покинули опасное место. Лишь четыре жилых избы осталось.

— Дядя Добромир! — из-за забора высунулось конопатое лицо пастушка. — Как там княжий меч? Готов?

— Любопытной Людмиле на базаре нос прищемили, — усмехнулся кузнец. — Ты б, Вячко, за скотиной усердно приглядывал, а не за моей кузней.

— Нешто плохо смотрю… — насупился пастушок. — Надысь волка дубиной отогнал. Он телёнка подрать хотел…

— Да потешаюсь я над тобой. Сегодня закончу.

— Благая весть! Значит, вечером взглянуть и потрогать позволишь?

— Нет. Как докую, сразу на капище отправлюсь. Сварога восславлю, жертву ему принесу, чтоб мой клинок Витовиту глянулся.

— Энто мне теперича два дня ждать?! Я ж помру от нетерпения!

Пастушок понурил голову и отправился догонять коров, которые неторопливо вышагивали знакомой им дорогой в сторону пастбища.

Проводив его взглядом, Добромир снова вернулся памятью к давним событиям. Почему-то вспомнилось, как однажды у них в избе на целых десять дней останавливался чужестранец — путешествовавший по Гардарике хазарский мудрец со странным именем Аль-Бируни. Его сопровождала вооружённая до зубов охрана и сын, Али Абу Хусейн. Последний оказался ровесником Добромира, поэтому мальчишкам позволили проводить время вместе, пока взрослые вели долгие беседы. Аль-Бируни изучал секреты изготовления русами железа, а отец Добромира слыл едва ли не лучшим кузнецом в здешних местах.

Спустя годы его сын не ударил в грязь лицом, став достойной сменой. Только возможностей проявить мастерство становилось всё меньше и меньше.

Погружённый в думы Добромир зашёл в кузницу и засыпал уголь в горн. Руки делали всё сами, без участия головы, в которой проносились поистёршиеся образы детства.

3

Сабля рассекла воздух рядом с ухом, рубанула по плечу. Хоть и деревянная, а всё равно больно! Али торжествующе вскрикнул, затем попытался развить успех. Добромир отбил новый удар палкой-мечом, отвёл оружие противника в сторону, повернулся боком и вмазал Абу Хусейну плечом в грудь. Последний отлетел в сторону, оступился, упал, но тут же подскочил.

— Быстро учишься, рус! — ободрил он. — Скоро настоящим воином станешь!

Они вновь скрестили оружие. Сабля Али была выполнена изящно и выглядела почти как настоящая. Богатому отпрыску полагалось самое лучшее. Добромир же для их сражений подобрал в лесу длинную палку, к которой лыком примотал обломок ветки, сделав крестовину. Не до красоты, когда враг на пороге!

Мальчишки рубились всё свободное время, пока не падали без сил. Отцы не возражали: никогда не знаешь, что в жизни пригодится, а умение сражаться в неспокойные времена любому пойдёт на пользу. Тем более, что Добромир и Али не бездумно колошматили друг друга, а отрабатывали те упражнения, которые задавал Абу Хусейну глава охраны, выступавший наставником сына мудреца.

— Ребро под удар не ставь! — поучал Али. — Старайся подставлять плоскость.

— Ты палку видишь? Она же круглая!

— А крестовина тебе зачем? На неё смотри! Представь, что кромка лезвия с её стороны, а дол сверху тянется.

Добромир представил. Следующую атаку он отбил уже правильно, отчего наблюдавшая за поединком охрана одобрительно закивала и что-то ободряюще закричала на басурманском.

Сколько лет с тех пор минуло, а повзрослевший кузнец помнил каждое движение. Более того, он и сейчас часто упражнялся ради забавы. Правда, без оружия. С такой же палкой, просто длиннее и увесистей.

4

Горн поплёвывал мелкими искорками. Они кружились в воздухе, постепенно угасая. Добромир не обращал на них внимания. Даже если специально пытаться поджечь кузницу, пожара не случится: пол земляной, а стены вымазаны глиной. Со временем она трескалась, и кузнец подновлял защитный слой, поэтому пламя тут было бессильно.

«Есть три разновидности железа, — вещал в памяти Добромира Аль-Бируни, — ал-фулад, наромхан и шапуркан. Первое варят у нас, два других я встретил здесь, в Гардарике. Ал-фулад на холоде хрупкий, не выдерживает суровых зим, ломается. Оттого ни хазары, ни половцы никогда по снегу в военный поход не пойдут. Русы куют мечи из шапуркана, а долы посредине из наромхана, придавая им прочность при ударе и предотвращая их хрупкость. Ни мороз, ни стужа вашим воинам не помеха!»

Всё верно говорил мудрец, только ещё об одном виде он тогда не сказал. Железе небесном, что удавалось найти редким счастливчикам. Ценилось оно больше любых драгоценностей, ведь по ковкости и прочности превосходило другие руды. Мечами из него владели лишь великие воины, да и то не все.

Отец рассказывал, что осколки неба иногда падают на землю с диким воем, пламенем и грохотом. Отчего, он не знал. Возможно, боги на пирах слишком веселились, топали ногами в плясе, выбивая куски небосвода. Или сам он со временем разрушался, словно изба, за которой хозяин не присматривает. Неважно. Главное, что один раз на сотню, а то и больше удавалось обнаружить на месте падения слиток железа.

У Добромира имелись собственные мысли на этот счёт. Он полагал, что так сам Сварог благодарит тех, кто того заслуживает, — мастеров своего дела. Выхватывает он щипцами из горна раскалённую руду и швыряет вниз, к ногам достойного человека. Иначе как объяснить, что большинство нашедших небесное железо были кузнецами? То-то и оно!

Да и то, что сам Добромир стал обладателем осколка неба, свидетельствовало в пользу этих мыслей. Только милость Сварога тому причина.

5

Всё случилось однажды в полдень. Кузнец сидел под липой, попивая брусничный отвар. В погребе крынка хорошо охладилась и теперь, на жарком воздухе, покрылась мелкими прохладными каплями, стекавшими со стенок и падавшими на рубаху. Добромир развязал узелок, достал оттуда ломоть хлеба и две запечённых репы.

Внезапно раздался оглушительный грохот. Кузнец вскочил, принялся озираться. И увидел. Высоко в небесах, со стороны восхода, нёсся сноп пламени. Круглый в начале и вытянутый к концу, оставляющий после себя дымный след. Не успел Добромир моргнуть и глазом, как полыхнула яркая вспышка, отчего огонь разметало в разные стороны, но меньшая его часть уцелела, продолжив падение. Прикинув в уме, кузнец понял: если так пойдёт и дальше, осколок неба рухнет аккурат рядом с Лысой горой, где расположено капище. Путь неблизкий, весь день займёт, только надо поторопиться. Вдруг кто ещё решит наведаться к месту падения.

Добромир завернул обратно хлеб и репу, подвязал узелок к поясу и рванул туда, куда летел дар богов. Последний тем временем скрылся за горизонтом. Спустя несколько мгновений снова загрохотало.

Отмахав двадцать вёрст, кузнец сделал привал и дождался утра. Незадолго до рассвета натянуло тучи, которые подавили свет полной луны своими тёмными телами. И лишь встающее солнце смогло кое-как разогнать опустившуюся на степь тьму. Тогда Добромир и продолжил путь, не забыв для начала перекусить.

Место падения осколка неба обнаружилось в полуверсте от подножия Лысой горы. Отсюда хорошо просматривался идол Сварога на вершине, а вот другие боги были скрыты от взгляда. В земле зияла воронка где-то шесть саженей вширь и три вглубь. По её краям дыбилась вывороченная от удара земля, куски дёрна и покалеченные травы. Кое-где виднелись подпалины. Повезло, что из-за обильных дождей растения в степи не высохли, иначе бы не миновать беды. Когда степь горит, плохо всем. И если едкий дым, приносимый ветром, можно хоть как-то побороть, закрыв нос и рот мокрой рогожей, то перекинувшийся на лес пожар — напасть куда страшнее…

Взглянув на руки, кузнец обнаружил, что они слегка подрагивают. Сказывалось волнение. Все знаки говорили, что Добромиру повезёт, но ему никак не удавалось отделаться от мыслей — вдруг это сон, наваждение, морок?.. Чтобы развеять сомнения, кузнец спустился в воронку и принялся копать в самом глубоком её месте. Вскоре пальцы коснулись чего-то твёрдого, шершавого, прохладного… Добромир ухватил находку покрепче, дёрнул, поднёс к глазам и, не удержавшись, радостно завопил. Кусок небесного железа легко помещался в кулаке и весил пару фунтов, но главное — он был, он настоящий!

6

Желание выковать клинок для самого князя, возникло само собой. Кто ещё достоин такого меча?! Кузнец не знал, что он хочет взамен — награду, похвалу, славу… Одно то, что он сможет сделать нечто сложнее топора или подковы, наполняло душу радостью. Да и грядущее странствие в Святоград, несмотря на возможные опасности в дороге, выглядело очень привлекательным. С тех пор, как половцы увели Умилу в полон, в Полесье Добромира больше ничего не держало. Он оставался в селенье по привычке, просто потому что отсутствовала необходимость поступить по-другому. Приглядывал за деревенскими стариками, помогал Смиляне с Ратибором в поле, с тремя оставшимися в поселении детьми собирал по лугам, болотам и берегам реки крицу, с Молчаном заготавливал дрова и уголь. Проще говоря, только звался кузнецом, а за молот брался уже нечасто. Не было нужды. Гвозди сделать много времени не требуется.

Когда из кузницы раздался заливистый стук молота, вся деревня сбежалась посмотреть, что же затеял Добромир. Уж больно звук от привычного отличался. Не глухой, чавкающий, как при ковке болотного железа, а звонкий, голосистый, задорный.

— Что энто ты удумал, Добромирко? — прошамкал Чеслав. — Дюже громко у тебя тут, ажно белки на деревьях подскакивают.

— Князю оружие славное кую, — ответил Добромир.

— Нешто у него без тебя меча нет? Ни в жизнь не поверю!

— Есть. Токмо энтот шибко лучше будет.

— Значит, бросишь нас?

— Брошу, — подтвердил кузнец. — Тебе, старик, всё одно недолго осталось, а молодые и без меня справятся. Разве плохо, когда одним ртом меньше?

— Нет, — согласился Чеслав, — правда, и рабочими руками тоже. Но ты в голову не бери. Дерзай, коли вознамерился. Прозябать в глуши — дело гиблое. В Святограде, глядишь, на княжью кузню попадёшь, аль аще куда пристроят…

Все разошлись, и Добромир продолжил работу. Расплющив слиток в длинную полосу, кузнец снова раскалил заготовку, посыпал её бурой, разделил на несколько частей, сложил их друг на друга, колотил молотом, пока они не стали единым целым, вновь раскалил, отстучал в полосу, предварительно счистив шлаки и окалину… И так до самого заката.

На целый клинок небесного железа не хватало, лишь на голомень и лезвие, поэтому середину Добромир решил отковать из крицы. Как изба начинается с порога, так и меч начинается с дола. Более вязкая сердцевина не даст оружию расколоться при ударе, сделает его прочным и смертоносным.

Дни неслись за днями, их минуло несколько десятков, прежде чем работа была закончена. Оставалось подправить рубящую кромку, закалить да отполировать клинок. Крестовина, рукоять и навершие давно дожидались, когда их приладят на хвостовик, а ножны требовалось чуть подправить, чтобы меч сидел в них плотно, а затем обтянуть кожей. К вечеру управится.

7

Усталости почти не ощущалось. Добромир собрал котомку, накинул перевязь с ножнами на плечо. Он хотел отправиться на капище сразу, не дожидаясь утра. Стремился попасть туда пораньше, ведь завтра наступит день солнцестояния, самое подходящее время богов славить и благодарить.

Помнится, в детстве Добромир спросил отца, почему капище находится так далеко от деревень, на что получил ответ, мол, Лысая гора священной почитается, где как не там идолов ставить? Да и сами они расположены ближе к небу, значит, и молитвы наверху скорее услышат.

Кузнец спустился холма и направился к реке. Остановился у небольшой заводи, поросшей рогозом и кувшинками. Привстал на колено, вытащил из котомки флягу. Спросил:

— Позволишь, Истома, воды набрать да напиться?

Прибрежные заросли зашевелились.

— Будто я тебе хоть раз запрещала, — последовал ответ.

Раздалось несколько всплесков, и рядом с берегом вынырнула мавка. Её длинные зеленоватые волосы покачивались на воде, а молодое, почти девчоночье лицо украшала радостная улыбка.

— Здравствуй, Добромирушка!

— Здравствуй, Истомушка!

Мавка распрямилась, отчего волосы плавно легли вдоль всего тела. Только они не сумели скрыть девичьих прелестей, которыми Истома намеренно красовалась перед кузнецом. Крупная грудь с тёмными сосками, тонкая талия, широкие крепкие бёдра… Ей бы детей рожать, а не топиться…

— Раз от раза всё краше, — сказал Добромир.

Истома потупила взор и тихо рассмеялась.

— Коль так, почто ко мне не идёшь?

— Я, голубушка, аще пожить хочу, рано мне с энтим светом прощаться!

— Ты и не простишься, — возразила мавка. — Со мной останешься, мужем мне будешь. Ведь люб ты мне, Добромир, несмотря ни на что…

— Нешто я тебя утопил?! Ты живой моего сердца не добилась, думаешь, мёртвой получится?

— Эх, сокол ты мой ясный, ежели покумекать, то выходит, что ты и утопил. Отверг девчонку неразумную, та супротив горя и не выстояла.

Кузнец поморщился.

— Я же тоже горевал, почитай, в безумие впал, когда Умилу у меня забрали. А ты и рада тем воспользоваться… Теперича расхлёбывай!

— Хлебаю, да, — Истома указала на воду и снова засмеялась. — Смотрю, справил ты меч княжеский?

— Справил, — кивнул Добромир.

— Получается, уйдёшь от нас навсегда, и я тебя больше не увижу?

— Да.

— Позволь тогда поцеловать тебя на прощание…

— Чур меня! — замахал руками кузнец. — Безмерно твоё коварство, Истома, безмерно! Я после твоего поцелуя ни на одну бабу не взгляну, по тебе буду сохнуть.

— Умён! А ежели в ланиту, разрешишь?

Добромир убрал наполненную флагу в котомку, поднялся, шагнул в воду. Истома подалась навстречу, прижалась к нему и приложила прохладные влажные губы к щеке кузнеца.

— Прощай! — прошептала мавка, развернулась и нырнула.

Добромир тоже развернулся и зашагал прочь. С лугов тянуло полынью, ромашкой, пижмой и клевером. Их запах перебивал всё другие ароматы. Воздух наполняла влага сгущавшегося тумана. Успеть бы проскочить низины, иначе придётся останавливаться и делать привал. А это в планы кузнеца не входило.

8

Дорога туда и обратно прошла без нежелательных встреч или происшествий. Ни диких животных, ни нежити. Словно все попрятались, затаились в ожидании чего-то. Вряд ли хорошего. Опыт подсказывал, что не к добру это, по-другому в жизни не случалось.

До селенья оставалась пара вёрст. Встречный ветер принёс запах гари, и Добромир прибавил шагу, потом вовсе перешёл на бег. Если пожар в деревне, то поможет потушить. Если в лесу неподалёку, то на всякий случай натаскает воды. Странно, но нет столбов дыма. То ли едва началось, то ли ещё что. Холмы и рощи скрывали поселение из виду, и лишь после реки кузнец сможет понять, что же случилось.

Миновав овраги и низины, Добромир оказался у заводи, где прощался с Истомой. Осмотрелся. Илистый берег взрыт копытами, рогоз помят, кувшинки разбросаны по сторонам, словно кто-то рвал их в бессильной злобе и швырял обратно. Даже не рвал. Рубил. Потому что стебли были срезаны примерно по середине и колыхались на воде вместе с пожухлыми цветками. Кузнец бросил взгляд в сторону, чуть не вскрикнул, вовремя зажав рот ладонью. Под кустом орешника, на спине, раскинув руки, валялся Ярилко. Его перерезанное горло ухмылялось глубокой раной, из которой торчала гортань. Резали умело: лезвие достало почти до позвоночника, раскромсав флебы и жилы. Потемневшая лужа крови уже засохла. В ней и на теле пастушка копошились крупные чёрные мухи.

Добромир сделал ещё один шаг и на этот раз не удержавшись зарычал. Правее он увидел Истому. Мавку привязали к осине и, не скупясь, истыкали стрелами. Остекленевшие глаза Истомы смотрели в никуда, на лице застыло недоумение. Кузнец не мог взять в толк — как кому-то удалось убить мавку? Она ведь уже мертва. Это по силам Белой Рати или Ловчим, но ни те, ни те бы не тронули мальчишку.

Внезапно Добромира осенило. Вчера же был день солнцестояния! Поговаривали, что лишь в него обычному человеку возможно убить речную или озёрную девку, если срезать кувшинку. Не всякую, определённую, которую ещё найти нужно, догадаться, какая из них та самая. Или же просто напропалую махать саблей в ярости оттого, что не получается выманить мавку на берег. Получается, Истому уже мёртвой выволокли из воды, приторочили к дереву и измывались над дважды умершей для развлечения.

Кто эти звери? Кузнец догадывался. Осмотрел следы копыт. Некрупные, не очень глубокие. Как у половецких лошадок. Добромир рванул вверх по склону. Выбежал из дубравы, резко остановился. Деревни больше не существовало. Только остовы изб да пепелище напоминали о том, что здесь недавно жили люди.

Первым кузнец обнаружил Чеслава. Скрюченный старик пытался прикрыть тщедушным телом свою бабку. Судя по широким ранам, обоих закололи копьём. В ста шагах дальше лежала Смиляна. Её окровавленный подол и разбитое лицо говорили сами за себя. Как и намотанная на шею толстая русая коса. Задушили. Обгоревший труп Ратибора стоял на коленях перед остатками избы. Стрел на него тоже не пожалели. Добромир насчитал с десяток обгорелых древков в груди пахаря. Хорошо хоть умер быстро, пламя перекинулось на Ратибора уже после смерти.

Кузнец не находил трёх оставшихся жителей селенья — Молчана да двух дочек Смиляны. Если свезло, то сбежали. А нет… Думать об этом не хотелось. Особенно о девчонках, потому что перед глазами сразу вставал образ того, что сделали с их матерью половцы. Увиденное чётко свидетельствовало: на деревню напали именно они.

Послышался топот копыт. Добромир скинул перевязь с ножнами, вытащил меч… Зазря. По тропинке, неторопливо переставляя массивные ноги, брёл Уголь — чёрный конь-тяжеловоз, на котором Ратибор пахал поле. На спине коня восседал Молчан, навсегда опустивший голову на грудь. Раны от сабли и копья по всему его телу никому бы не позволили выжить. Как коня-то успел оседлать да скрыться?..

Уголь подошёл к кузнецу и ткнулся мордой ему в плечо. Когда всадник умер, конь, которым больше никто не управлял, решил вернуться домой. На удачу Добромира.

Что он будет делать, кузнец знал наверняка. Он сомневался в результате своих действий. Махать палкой и рубить мечом — совершенно разные занятия. Но рискнуть стоило. По мере того как проходила первая оторопь, душу начинал наполнять клокочущий гнев, туманящий разум. Раньше Добромир не понимал, сколь близки ему были те, с кем он прожил бок о бок столько лет. Теперь же боль от утраты разрывала сердце на части. Кузнец не подозревал, что может настолько глубоко чувствовать и страдать. Глаза защипало. Он сдержался. Оплакивать будет потом, после мести убийцам.

Добромир направился в кузницу. В отличие от его дома она почти не пострадала. То ли торопились, боясь, что дым заметят на заставе и пришлют отряд, то ли поленились поджигать. Зато успели всё перевернуть в поисках чего-нибудь ценного. Кузнец не пытался оценить ущерб — какой в том прок? Он присел в дальнем углу, разгрёб землю, обнажив железное кольцо, приделанное к просмолённой деревянной крышке, потянул. Сунул руки внутрь тайника, вытащил небольшой сундук, поставил рядом, открыл. В сундуке лежали три побитые молью толстые шерстяные рубахи, несколько оберегов на тесёмках, подаренный отцу Аль-Бируни кинжал и тронутая ржой кольчуга. Последнюю Добромир давным-давно отыскал в канаве у дороги. Скорее всего, выпала из обоза, подпрыгнувшего на ухабе. Она оказалась кузнецу почти впору, отчего ему стало жалко её продавать или менять на что-то. Словно знал заранее — пригодится.

Натянув все рубахи — одну на другую, Добромир влез в кольчугу. Вот теперь как раз! Нигде не трёт, не давит, не царапает. Он повесил на пояс кинжал, снял с крюка уздечку, которую на днях починил, но не успел отдать Ратибору, и вернулся к Углю. Под седлом конь никогда не ходил, хотя хозяин часто ездил на нём верхом, поэтому оставалось надеть на Угля узду да отправляться в путь.

9

Ещё раз осмотрев берег, Добромир обнаружил то, что ранее ускользнуло от его взора: следы босых детских ног. Вячко всегда ходил в лаптях, а вот девчонки часто бегали босоногими. Значит… Кузнец стиснул зубы. Успеть бы! Кроме того, судя по паре десятков менее глубоких отпечатков копыт, одна из половецких лошадей прихрамывала. Не настолько, чтобы её сразу пустили в расход, и всё же она будет тормозить весь отряд. Возможно, её съедят во время перехода, но точно не сразу, потому что на лошадей навьючили награбленное. Правда, поживиться в селении было особо нечем, кроме муки и зерна в общем амбаре. Их-то половцы и забрали. В любом случае едут они не пустые, гораздо медленнее, чем до набега.

Добромир прикинул, как поступят убийцы. Если они возвращаются к своим, то их дорога лежит далеко в степь, путь к которой перерезает река. Переправляться через неё здесь, где она спокойная и неглубокая, толку никакого: дальше начинаются дремучие леса, через них не знающему троп не пробраться. Получается, им нужна другая переправа. И она есть всего в одном месте. Там, где луга и рощи постепенно уступают место степному краю. По чуть-чуть, понемногу, но сдаются. Река делает резкий изгиб влево и уходит назад, лишая землю и растения необходимой им влаги, и чем дальше от неё, тем больше живучих степных трав.

Сколько человек в отряде, кузнец не знал. По следам выходило не больше четверых. Как их сюда занесло малым числом? Разведчики? Отбились от своих? Заблудились? Последнее вряд ли, слишком нагло орудовали. Как ни крути, а сразу к переправе половцы не отправятся. Будут петлять, запутывать следы, сбивать с толку на случай, если дружинники решат кинуться в погоню. Скорее всего, они знали, что преследования не случится, но осторожность никому никогда не мешала.

Получается, до переправы они доберутся дня через три, даже невзирая на то, что у каждого из них есть подменная лошадь. Всё время идти рысью — загнать коней и остаться пешими, поэтому если Добромир отправится прямиком туда, то велика вероятность, что он или опередит половцев, или прибудет одновременно с ним. Пусть Уголь и вдвое тихоходнее степных лошадей, зато ему не надо кружить по полям и лугам. Выносливости коню тоже не занимать.

Кузнец оседлал тяжеловоза и двинулся в путь.

10

Берег реки вздыбливался в этом месте едва ли не круче всего, но природа, будто бы извиняясь, проложила пологий спуск к воде. Река достигала тут наибольшей ширины, отчего была довольно спокойной и не очень глубокой. Версту вправо ли, влево ли — всё менялось до неузнаваемости.

Добромир взял сильно в сторону, к небольшой дубраве на склоне. Там он привязал коня, а сам, пригибаясь, двинулся по кромке обрыва, чтобы не оставить лишних следов на спуске и не раскрыть себя раньше времени. Ближе к воде, недалеко от переправы, кузнец углядел густые ивовые заросли. Кусты ещё не превратились в деревья, что оказалось на руку мстителю. Убедившись, что половцы пока не проходили обратно, Добромир спустился с кручи и затаился. Сидеть пришлось до самых сумерек.

Сначала появился смех и звуки незнакомой речи, а уже затем — половцы. Они съехали по склону совсем не таясь, беспечно болтая и обсуждая что-то. Спешились. Скинули с лошадей поклажу, отправили их на водопой, а сами достали из мешков вяленое мясо и принялись есть.

Добромир не ошибся: их было четверо, если не считать двух пленниц, которых усадили поодаль. В сгущающейся темноте кузнец не мог разглядеть лица врагов, зато отчётливо слышал их голоса. Они показались ему странными. Какие-то слишком тонкие, нехарактерные для матёрых воинов. Радовало то, что ни на одном из половцев Добромир не увидел доспехов. Сняли? Не надели, чтобы не нагружать лошадей? Неважно. Главное, что это хоть немного уравновешивало силы противников.

От реки потянуло холодом. Над поверхностью воды возникли первые клочки тумана.

Один из половцев встал и направился к ивовым зарослям. Откинул полу кафтана, приспустил штаны и принялся поливать землю мощной струёй, от которой валил пар. Половец стоял к кузнецу боком, иногда постанывая от облегчения. Добромир обнажил кинжал, сжался, а потом резко прыгнул. Лезвие вошло в шею врага одновременно с тем, как ладонь нападавшего зажала половцу рот. Его товарищи сидели спиной, поэтому ничего не видели. Пока ничего. Во многом благодаря сгущающейся дымке и заглушающему звуки плеску воды. Кузнец ударил ещё несколько раз, после чего аккуратно положил подрагивающее тело. И только убрав руку с рта убитого, он увидел его лицо.

Крик изумления рвался наружу, но его удалось удержать. Лежавшего на земле язык не поворачивался назвать воином. Уже, конечно, не мальчишка, только и не мужчина. Юнец. Даже куцые усы расти не начали.

Осмыслить увиденное Добромир не успел: взвизгнула тетива, и левое плечо взорвалось болью. Повезло: стрела прошла по касательной, просто нанеся ушиб, а не рану. Кузнец не знал, выдержит ли кольчуга прямое попадание с близкого расстояния. Проверять совсем не хотелось.

Не давая половцам опомниться, он ринулся вперёд, прокатился по земле, сумев избежать попадания копьём, треснул ближайшего из противников кулаком в нос. Раздался влажный хруст. Половец опрокинулся навзничь. Лучник накладывал новую стрелу на тетиву. Медлить нельзя! Добромир метнул кинжал, угодивший лучнику в грудь. Половец шумно выдохнул и осел. В тот же миг в бок ударило, едва заметно кольнув кожу. Вновь копьё! Кузнец развернулся, схватился за древко, рванул на себя. Нападавший не устоял на ногах и проехался коленями по песку. Добромир вырвал из его рук копьё и швырнул его в того, кому только что сломал нос. Попал! Оно вонзилось в бедро.

Ощутив движение сзади, кузнец начал поворачиваться. Не успел. Половец запрыгнул к нему на спину, обхватил ногами, вцепился руками в лицо. Чтобы не остаться без глаз, Добромир принялся хватать его за пальцы, оттягивая их и ломая один за другим.

Стояла полная тишина, прерываемая лишь сопением противников да треском костей.

Покончив с пальцами, кузнец взял кисти нападавшего, дёрнул вперёд и, когда локти соперника оказались на плечах, вывернул ему руки и рванул их вниз. Половец зарычал и вцепился зубами в шею Добромира. Последний резко кувырнулся назад, приложив противника о землю и добавив к этому удар всем своим телом. Рёбра половца хрустнули, зубы разжались.

Добромир, держась за кровоточащую шею, поднялся. Увидел, как раненный в бедро ползёт к лучнику. И лишь сейчас понял, что до сих пор не достал меча. Выхватил его из ножен, подбежал к половцу и с размаху ударил по голове. Лезвие застряло в черепе. Кузнец безуспешно подёргал, после чего налёг на рукоятку, надавив вниз. Меч выскочил из разрубленной головы, как колун из полена, в котором он застрял.

Подойдя к мёртвому лучнику, Добромир вытащил кинжал из его груди. Вернулся к переломанному половцу. Тот был ещё жив.

— Пощади, рус! — взмолился он, странно коверкая слова. — Меня старая мать и сёстры ждут, нельзя мне умирать!

— Пастух вас тоже умолял? Которому вы глотку перерезали?

— Мальчишка? — половец ухмыльнулся. — Визжал, как овца, пока кровью не захлебнулся.

Добромир молча перевернул половца, взгромоздился на него, оттянул голову кверху и приложил лезвие к шее. Резал медленно, не торопясь, давая возможность поверженному в полной мере прочувствовать каждое мгновение муки.

Закончив, освободил девчонок. Спросил:

— Целы? Не тронули вас?

Они замотали головами.

— Добро. Переночуем тут, утром обратно отправимся.

Добромир отволок трупы в кусты. Все половцы на поверку оказались юнцами. В пылу боя он этого не разглядел, теперь видел. Зачем они напали? Решили удаль молодецкую показать? Потому, наверное, и без доспеха, со скромным вооружением. Или отцы их отправили, чтобы молодые подтвердили право зваться мужчинами? Не имеет значения. Полесья больше нет. Кузнец задавал себе вопрос — а могли ли жители отбиться, раз на них напали те, кто в военные походы ещё не ходил? Ответ напрашивался неутешительный: нет, потому что против обученных владеть оружием, пусть и юнцов, ни один селянин не устоит.

Внезапно Добромир осознал, что ничего из того, чему учил его Али, в бою не пригодилось. Кузнец устало плюхнулся на песок и захохотал.

11

Слегка подзаросшая дорога становилась лучше и лучше. В канавах и колеях появлялись ветки и поленья, глубокие ямы застилали гати. Значит, пользуются. На сердце кузнеца полегчало: где-то поблизости люди, которых за многие дни странствия они ни разу не встречали. Их небольшой отряд отшагал уже пару сотен вёрст, благо лошадей хватало с избытком, а половецкие луки позволяли бить дичь для пропитания.

Обогнув очередную рощу, Добромир и его спутницы увидели старика, сидящего под невысоким клёном. Рядом расположился мальчишка, жевавший краюху хлеба.

— Здравствуйте, незнакомцы! — поприветствовал их кузнец, когда отряд подъехал ближе. — Поведайте: есть ли тут селение поблизости, куда можно двух пигалиц малолетних пристроить? В долгу не останусь. Отплачу лошадьми, зерном и мукой. Аще оружия половецкого отряжу, ежели мало покажется.

— Есть, — отозвался старик. — Берёзовка. Меня Лучезаром величают, а ты кто будешь?

— Добромир, сын Добрыни. Из Полесья.

— Погоди-ка… Не того ль Добрыни, что кузнец искусный?

— Того самого.

— Слыхал про него от торговцев многие лета назад. А почто ты от пигалиц избавиться желаешь? Аль не родные тебе?

— Не родные, — кузнец покачал головой. — Мать с отцом половцы убили. Я бы сам присмотрел да в Святоград путь держу, нельзя мне их с собой тащить.

— В Святоград? — Лучезар привстал. — Неблизкий тебе путь предстоит. Ежели в тайне не держишь, поведай, на кой тебя туда тянет?

— Меч князю везу. Сам выковал. Раньше думал, что какую милость за него попрошу, а теперича понимаю: ничего мне не надобно, в дружину хочу. Половца бить за деревню мою сожжённую.

— Вот что молвлю тебе, молодец… — проговорил старик. — А ты дальше сам покумекай… Таких, как ты, обездоленных, к князю со всех сторон сотни идут. Пловцы, хазары, варяги… Кто нас токмо не режет… И никто из вас не задумывается, что тех, кто за отечество горазд жизнь отдать, и без вас достаточно. А вот тех, кто за отчизну жить готов, зело не хватает. Помереть завсегда успеешь. Пожить надобно. Хороший кузнец всяко лучше паршивого дружинника. А ежели ты аще и мечом владеешь… То клинок твой на нашей окраине больше пользы принесёт, чем у князя в тереме.

Добромир задумался. Речь Лучезара тронула его, заронила в душу сомнения. Как ни крути, а месть свою кузнец совершил, зачем же ещё…

— Дедушка, — раздался за спиной девичий голос, — я тебе кваса принесла напиться. Да и внезапным путникам жажду утолить не помешает.

Кузнец развернулся в седле и замер.

— Умила… — выдохнул он.

— На солнышке перегрелся? — рассмеялась девушка. — Аль напомнила кого? Надеждой меня зовут.

— А его — Добромиром, — представил кузнеца старик. — Погостят у нас немного, а дальше уже сами решат — поедут или останутся… Да?

Добромир вытер внезапно выступивший пот и кивнул.

12

— …и ты остался, — в который раз подытожил Ярилко, слышавший историю десятки раз.

Добромир кивнул, чуть скривившись: опять засвербело в груди. Пройдёт! Пустое это.

Из-за поворота бегущей вдоль рощи дороги появился путник. Увидел старика и мальчика, прибавил шагу. Крепкий, черноволосый, с бородой клином, в запылённой одежде. Левая рука перевязана. За кушаком — топор, за плечами — котомка.

— Здравия вам! — путник остановился в паре саженей и поклонился. — Скажи-ка, отец, далеко ли до Святограда?

— Далече, — отозвался Добромир. — Двадесять дней пешим ходом, никак не меньше. Коль к обозу прибьёшься, то поскорее выйдет. Почто тебя в Святоград понесло? Аль дело важное имеется?

— Имеется, — подтвердил путник. — К Витовиту на поклон иду. В дружину вступить желаю!

— Ну, разве что в небесную, — усмехнулся старик. — Помер Витовит, теперича сын его старший правит. К нему и проситься надобно.

— Помер? — путник не поверил ушам. — Ладно, тогда Святовиту в ноги брошусь!

— Ты сам-то откель? И на кой тебе в войско вступать?

— Из Дубравы я, что у истоков Лыбеди стоит. Пожгли деревню половцы. Кого не убили, в полон свели. Токмо я и выжил. За мёртвого приняли, когда я в беспамятстве валялся, иначе бы добили. Мести жажду, живот положу, лишь бы ворогов поболе в расход пустить.

— Звать-то тебя как?

— Осмомысл.

Добромир задумчиво намотал кончик броды на палец. Проговорил:

— Послушай, что скажу тебе, молодец, а уж дальше сам решай, как поступишь… Вижу руки твои натруженные, плечи широкие, лицо загорелое и обветренное. Землю ты пахал да хлеб растил. Ну, может, в кулачном бою силён, ежели в соседние деревни к девкам захаживал… Ответь: кто важнее — хороший хлебороб аль плохой дружинник? Коль от тебя в мирной жизни больше проку будет, стоит ли в руки меч брать, коим ты владеть не обучен?

— Научусь! Энто она сегодня мирная, а назавтра половцы всем глотки порежут! — возразил Осмомысл. — Да и родня моя неотмщённой останется!

— Мстить тем надобно, кто злодеяние совершил. Где ты их отыщешь-то?! Дружина для защиты создана, у неё смысл иной, нежели воздаяние за душегубство. Было бы у тебя на роду начертано воином стать — давно б с князем за одним столом на пирах сидел али плечом к плечу в сече стоял. Нам же в селенье зело руки твои пригодятся! Я уже дряхлый, преставлюсь скоро, пользы от меня мало. Токмо место на печи занимаю. Мы тебе угол справим, невесту отыщем, свадебку сыграем…

По лицу Осмомысла старик видел, что внутри путника идёт борьба. Оно и понятно: боль от потери родных толкала дальше, в Святоград, где, если очень повезёт, бывший пахарь вступит в дружину и погибнет в первой же стычке; душевной муке противостояло растущее чувство надежды, что в деревне Осмомысл получит то, чего его лишили половцы — размеренной жизни в общине, единым миром с односельчанами. Согласится? Откажется? Сколько их таких уже было? Не все остались, но многие ведь приняли предложение…

— Хорошо, — сдался путник, — уговоримся так: я у вас на постой останусь, поживу до весны, иначе меня снег в дороге застанет, аще околею без тулупа и валенок. Коль за то время не передумаю, дальше отправлюсь. А пока мои руки любую работу для вас выполнят.

Опираясь на клюку, Добромир поднялся, одобрительно похлопал Осмомысла по плечу. Бросил:

— Пойдём, проводим тебя!

Они двинулись по дороге, почти поплелись, ведь старик шёл медленно, хоть и стремился не задерживать их небольшой отряд. Небо хмурилось темнеющими облаками, засасывающими в себя редкие лучи и без того остывшего солнечного света. Над кустами порхали вездесущие синицы, попискивали, сбивались в стайки, затем снова разлетались в разные стороны. По расположенному слева лугу стремительно пронёсся заяц, чья белеющая шкура в отсутствие снега играла не в пользу косого. Спустя мгновение его настиг крупный тетеревятник, пронзил когтями и принялся наносить смертоносные удары клювом. Воздух наполнился истошным визгом, который вскоре оборвался.

Вдалеке показалось селенье.

— Ярилко, глянь! — Добромир прищурился. — Бежит, что ли, кто?

— Румянка, — ответил мальчишка. — Того и гляди из лаптей выпрыгнет! Случилось чего?

— Родила, деда, родила! — сообщила запыхавшаяся девчонка, когда наконец добежала. — Братика мне родила!

Старик улыбнулся, хотел было что-то сказать, но внезапная боль заставила его скрючиться. Рухнув на колени, Добромир выронил клюку. Дети бросились к нему. Он остановил их жестом. Натужно просипел:

— Передайте всем мой наказ. Осмомысл до весны в нашей избе остановится. Ежели потом уйти захочет, не держите. Решит остаться — не гоните. Коль слюбится, пускай Малушу в жёны берёт, а не слюбится, так и пересуды лишние. Аще запомните…

Закончить старик не сумел. Повалился лицом в пыль, несколько раз дёрнулся и затих. Осмомысл перевернул его на спину, поднял на руки и скомандовал:

— Ведите! Горевать да радоваться позже будем. Всему своё время.

Румяна смахнула слезу и взяла Осмомысла под локоть.

— Идём! — сказала она.

На кривой берёзе хрипло каркнула ворона. Ярилко подхватил с земли камень и запустил его в птицу. Почти попал! Ворона взмахнула крыльями и от греха ретировалась. Мальчишка погрозил ей вслед кулаком. Деда, конечно, было жалко, только он уже умер, а цель — вон она, живая, манящая… Ярилко рванул следом за Румянкой и Осмомыслом. Надо и на новорождённого взглянуть, и помочь взрослым погребальный костёр сложить.

Один в мир пришёл, другой его покинул. Вновь наступило равновесие.