Дочь.

Вода тогда была другой — прозрачной и тёплой, как дыхание. Она не жгла кожу и не оставляла привкуса металла на языке. Она принимала. Сирене было всего лишь малышкой. Хвост ещё короткий, слишком гибкий, неуклюжий — он постоянно норовил закрутиться не туда, задеть дно, поднять облачко песка. Мать смеялась беззвучно, и смех расходился по воде мягкими кольцами, как свет.

На хвосте Сирены был венок из водорослей. Настоящих, живых: тонкие ленты ламинарии, светло-зелёные нити, крошечные пузырьки воздуха, запутавшиеся между листьями. Они щекотали кожу, и Сирена всё время пыталась стряхнуть их, но мама каждый раз возвращала венок на место, терпеливо, с улыбкой.

— Танцуй, — говорила она. Ладони матери хлопали в воде тихо, ритмично, задавая темп. Это был не звук — это было приглашение.

Сирена крутилась. Сначала слишком резко, потом — медленнее, прислушиваясь к течению. Вода подхватывала её, учила, как правильно отдавать вес, как доверять волне. Хвост следовал за телом с запозданием, и в этом была своя детская грация.

Мама плыла вокруг неё кругами, иногда касаясь кончиками пальцев её плеча или спины — не направляя, а поддерживая. Её глаза светились мягко, без тревоги. В них не было знания о будущем, только гордость и радость от самого факта: ты есть.

Когда малышка уставала, она зависала в воде, а мать подплывала ближе, брала её за руки и снова хлопала в ладоши — медленно, одобряюще. Она улыбалась в ответ, широко, неловко, и водоросли на хвосте колыхались, как праздничные ленты. Тогда море было их домом. Не полем боя. Не умирающим телом. Просто местом, где маленькая нимфа танцевала, а её мама смотрела на неё и верила, что этого будет достаточно.

Сначала это было почти незаметно. Море почувствовало первым не боль, а чужеродность. Как если бы в чистое дыхание попал лишний, маслянистый привкус. Вода стала плотнее, тише. Течения замедлились, будто раздумывая, стоит ли нести это дальше.

С поверхности начали падать капли. Тёмные. Тягучие. Они не растворялись — они расползались, соединялись в радужные плёнки, переливающиеся ядовитым светом. Нефть ложилась на воду, как грязное покрывало, перекрывая свет, душа верхние слои моря.

Потом пришли сбросы. Сначала «мелочь»: бочки, из которых сочилось, мешки, которые медленно разрывались на глубине, серые хлопья химической пены, оседающие на рифах, как пепел. Рыбы всплывали брюхом вверх — не сразу, не массово. По одной. Как предупреждение, которое никто не прочитал.

Потом пошёл мусор. Пластик, который не тонул и не всплывал — он зависал, как медузы без жизни. Пакеты обнимали кораллы, бутылки застревали в расщелинах, сети тянулись по дну, продолжая ловить тех, кто уже никому не был нужен.

Каждый сброс сопровождался глухим ударом — не звуком, а ощущением. Море вздрагивало. Нимфы чувствовали это телом. Кожа начинала зудеть, как от ожога. В жабрах появлялась горечь. Свет в воде тускнел. Нефть проникала в песок, в камни, в водоросли. Она прилипала к хвостам, к плавникам, к волосам. Её нельзя было стряхнуть. Она оставляла следы — сначала пятна, потом корку, потом боль.

Отходы гнили. Химия вступала в реакции. Вода мутнела, наполнялась запахами, которые не должны существовать в море: бензин, металл, сладковатая тухлость. С поверхности шли корабли. Они не останавливались. Для них это было «сбросить», «утилизировать», «избавиться». Для моря — получить рану

И каждый новый раз был хуже предыдущего, потому что море помнило. Оно больше не умело полностью очищаться. Где раньше танцевали течения, теперь расползались чёрные пятна. Где играли дети-нимфы с рыбами, теперь оседал мусор. Это не было внезапной катастрофой. Это было медленное, методичное убийство — капля за каплей, бочка за бочкой, тонна за тонной. И никто наверху не хлопал в ладоши.

Мать остановила её внезапно. Не резким движением — наоборот, слишком мягко, так что Сирена сразу поняла: что-то не так. Ладони легли ей на плечи, тёплые ещё, но уже непривычно тяжёлые. Вода вокруг была мутной, с масляными прожилками, и свет доходил сюда с трудом, будто пробивался сквозь грязное стекло.

— Посмотри на меня, — сказала женщина. Девочка послушалась. И увидела то, что всё это время старалась не видеть.

Хвост старшей нимфы… Он больше не был гладким. Чешуя тускнела и отходила пластами, под ней темнела плоть — рыхлая, распадающаяся. Между сегментами застряли обрывки сетей, вросшие так глубоко, что стали частью тела. Там, где раньше светился мягкий лунный перелив, теперь шла медленная гниль. Вода вокруг хвоста была чуть мутнее, тяжелее, с тянущимся запахом ржавчины и смерти.

Сирена всхлипнула резко, по-детски. Её руки потянулись к матери, но та мягко удержала их.

— Нет, — она улыбнулась и погладила ее по голове. — Не трогай.

И улыбнулась. Всё той же улыбкой, с которой хлопала в ладоши, когда дочка училась танцевать. Только теперь в уголках глаз стояла усталость, которой раньше не было.

— Ты должна уйти, — настаивала мама. — Наверх.

Сирена замотала головой. Вода всколыхнулась вокруг неё, водоросли на её хвосте дёрнулись, как напуганные.

— Я не хочу, — выдавила малышка. — Я с тобой. Я помогу. Я могу…

— Ты ещё чиста, — прошептала она. — Ты ещё можешь дышать там, где мы уже не можем. Она провела ладонью по волосам Сирены, осторожно, словно боялась оставить на них след. — Если ты останешься, море возьмёт тебя так же, как взяло меня.

Сирена заплакала. Не красиво, не тихо — она захлёбывалась. Слёзы растворялись мгновенно, но боль никуда не исчезала. Она снова посмотрела на хвост матери и увидела, как от него медленно отделяется кусочек плоти, уносимый течением, как что-то ненужное.

— Я не хочу наверх, — прошептала она. — Там страшно. Там люди.

— Да, — сказала мама. — Но там есть шанс.

Она прижала лоб к лбу Сирены. На мгновение вокруг них стало тихо — даже море будто задержало дыхание.

— Живи, — мгновенье молчания, а потом вновь нежный голос детства. — Запомни, каким оно было. И не дай им сказать, что мы сами выбрали это.

Потом она оттолкнула Сирену — мягко, но решительно, в сторону света. Малышка кричала. Звала. Пыталась обернуться. Но вода уже несла её вверх, а внизу оставалась улыбка, хлопки ладоней, и хвост, медленно гниющий в темноте.

Её подхватили резко. Не вода, воздух ворвался в движение, чуждый, режущий. Сирена не сразу поняла, что произошло: течение стало ломаным, неправильным, и вдруг вокруг исчезла глубина. Вместо неё — вверх, вверх, слишком быстро.

Когти сомкнулись на её руках. Они были тёплыми, но не морскими. Она закричала, но звук вышел пузырями и захлебнулся, потому что существо, державшее её, уже рвалось к поверхности. Крылья били по воде, поднимая пену и брызги, и море под ними стонало, как раненое животное.

Женщина до пояса, с острым, прекрасным лицом и глазами, слишком умными и слишком голодными. Ниже — перья, мощные птичьи лапы, крылья цвета старых костей и соли. От неё пахло солнцем, высохшей кровью и берегами, где умирают корабли.

— Тише, дитя глубины, — сказала она, и голос её резал хуже волн. — Ты не для них. И не для себя.

Девочка билась, плакала, тянулась вниз — туда, где осталась мать, где гнила, но жила любовь. Вода рвалась между ними, не в силах удержать.

— Они утопят тебя вместе с морем, — продолжала сирена-птица, поднимаясь всё выше. — А я не позволю редкой песне пропасть зря.

Свет слепил глаза. Воздух обжигал жабры. И тогда существо отпустило одну руку всего на мгновение, чтобы вырвать что-то у себя из-за груди. Кулон. Небольшой, холодный, на тонкой цепочке. Камень в нём был мутный, как капля застывшей воды, внутри — слабое, едва заметное движение, будто в нём дышало что-то живое.

— Плата, — усмехнулась сирена. — И защита.

Она с силой сжала кулон в ладони Сирены, цепочка впилась в кожу. Камень вспыхнул — не светом, а тишиной. Море на мгновение исчезло из её ощущений, будто кто-то захлопнул дверь.

— Это сделает тебя человеком, — прошипела сирена-птица. — Слабой. Живущей долго, но коротко. Среди них.

Сирена не успела ответить. Её швырнули. Не мягко, не заботливо — как выбрасывают улов, который не хотят оставлять. Тело ударилось о песок, воздух рванулся в лёгкие болью. Волна накрыла её, отступила, снова накрыла — уже чужая, холодная.

Она лежала на берегу, кашляя, всхлипывая, цепляясь пальцами за мокрый песок. Хвоста больше не было. Вместо него — ноги, тяжёлые, непослушные, не её. Кулон лежал у груди, тёплый, как свежая рана. Над ней, в небе, раздался смех — резкий, поющий, и тень крыльев на мгновение закрыла солнце.