Дочь алькальда

-1-

Беатрис, старшая дочь Хуана Сантаны, алькальда Ла-Романы, вышла в патио и взглянула на небо. Солнце только поднялось, и дворик пока оставался в тени, однако утро обещало очередной ясный день. Этот сезон дождей был удивительно щедр на погожие деньки, и стоило насладиться относительной прохладой, прежде чем зной станет нестерпимым.

В центре дворика мелодично журчал фонтан. Беатрис, подойдя к нему, присела на скамью и глубоко вдохнула благоухающий цветами воздух. Такие мгновения почти примиряли ее со скукой Ла-Романы.

Впрочем, одуряющая монотонность жизни городка была совсем недавно нарушена прибытием знатных гостей. Ее отца почтили своим присутствием сразу два представителя старинного рода. Беатрис слегка нахмурилась: ни к чему воспоминать об этом.

«Скука – сестра уныния, а уныние есть грех».

Сеньорите Сантане послышался скрипучий голос отца Игнасио и, вздрогнув, она оглянулась – уж не стоит ли тот за спиной, готовый ревностно оберегать ее от неподобающих мыслей. Разумеется, рядом никого не было, и девушка тихо рассмеялась: этак она начнет шарахаться от собственной тени. А ее духовник желает ей только блага.

Уже через час колокол церкви Сантьяго-де-Ла-Романа созовет всех на мессу, а после можно будет почитать. Отцу недавно доставили из Севильи новые книги. Или закончить вышивать покров для обители, тем более, что книги наверняка светского содержания, а не духовного. Да, занятие вышивкой более подходит благочестивой девице, строго напомнила себе Беатрис и тут же иронично поправилась:

«Старой деве, так будет точнее».

Несмотря на то, что в Новом Свете девушки хорошего происхождения, даже без большого приданого, имели возможность составить блестящую партию, Беатрис, достигнув двадцативосьмилетнего возраста, так и не вышла замуж. В соискателях руки миловидной дочери Хуана Сантаны поначалу не было недостатка. Но независимый склад ума и твердость характера, заметные даже в те краткие моменты общения с Беатрис, которые дозволяла строгая испанская мораль, настораживали претендентов на ее руку.

Беатрис это вовсе не огорчало, ведь до сих пор ей не доводилось испытывать любовного томления — да даже достаточно сильного интереса к кому-либо из этих сеньоров, многие из которых смотрели на нее как... на цесарку, поданную к столу.

О любви дело и не шло, прежде всего от нее требовалось почитать своего мужа, но Беатрис виделась в этом несправедливость... какая-то неправильность. Возможно, виной тому была направленность, которую вопреки традициями придал отец ее образованию. Ей позволялось читать не только нравоучительные и душеспасительные книги, но и новеллы Сервантеса и пьесы Кальдерона. О пагубном влиянии неподобающего чтения часто говаривал ее духовник. Уже несколько лет он настойчиво убеждал Беатрис посвятить себя Господу и даже благословил ее помогать страждущим в больнице при женском бенедиктинском монастыре, находившемся в десятке лиг от Ла-Романы. Настоятельница, мать Агата, была справедлива и по-доброму относилась к ней, называя ее своей духовной дочерью. И Беатрис прекрасно осознавала, что рано или поздно, но сделать выбор придется, и отцовский дом, где она обладала определенной свободой, сменит дом мужа или обитель. Постепенно девушка свыклась с мыслью о неизбежности монастыря.

– Сеньорита!

Размышления Беатрис нарушил звонкий голос ее служанки Лусии, которая вихрем ворвалась в патио и, подобрав юбки, бросилась к ней.

– Ой, что я вам скажу! Два галеона, что недавно ушли – вернулись!

Внутри Беатрис что-то дрогнуло, но ее голос прозвучал спокойно:

– Лусия, ты опять наслушалась сплетен на рынке?

– Да нет же, нет! — затараторила служанка, блестя темными, как маслины, глазами. – Я добежала до порта и видела их! Так что ваш почтенный отец наверняка будет вновь принимать тех знатных сеньоров!

Беатрис прерывисто вздохнула: неужто Господь услышал ее мысли — те, которые она скрывала от самой себя?

– Только знаете, еще что? – вдруг понизив голос, зашептала Лусия, не замечающая ее переживаний. – Корабли побывали в бою! Ох, неужели с тем молодым красивым сеньором приключилась беда? – служанка жалостливо свела брови.

Как ни старалась Беатрис справиться с собой, ее сердце забилось, будто она взбежала на один из высоких холмов, окружающих Ла-Роману. Но предметом тревоги госпожи был вовсе не «молодой красивый сеньор», о котором переживала служанка.

– Хватит болтать, Лусия! И не выдумывай, чего не знаешь!

Ударил колокол церкви Сантьяго.

– Поспешим, отец Игнасио непременно заметит, если мы опоздаем на мессу. Все выяснится, если знатные сеньоры вновь снизойдут до нас, а пока и говорить не о чем.

***

– Вы окажете мне честь, если остановитесь в моем доме, – сеньор Сантана церемонно поклонился посетителям, которых, сказать по правде, не ожидал увидеть снова.

Дон Эстебан с правой рукой на перевязи и доктор Рамиро, решившийся ненадолго оставить раненого, ответили ему не менее учтивым поклоном.

– Насколько тяжело ранен дон Мигель? – обратился сеньор Хуан уже к доктору.

– Клинок прошел рядом с сердцем. Рана чрезвычайно опасна сама по себе, но к ней добавилась еще и лихорадка, – Рамиро сокрушенно покачал головой. – За четыре дня, прошедших после ранения, дон Мигель пришел в себя только один раз — тогда он и высказал свое желание направиться в Ла-Роману.

– Дон Мигель найдет здесь самый радушный прием... – на лице Хуана Сантаны было написано огорчение пополам с искренним удивлением.

...Когда три недели назад на рейде бросил якорь красавец «Санто-Доминго», весь городок был взбудоражен небывалым событием. А Хуан Сантана пришел в изумление, когда выяснилось, что его родич был дружен с представителем рода де Эспиноса. Узнав о смерти прежнего алькальда, дон Мигель опечалился, чего нельзя было сказать о сеньоре Хуане, который, напротив, был рад возможности свести полезное знакомство. Он готов был расшибиться в лепешку, чтобы угодить сеньору адмиралу. И сам не мог бы сказать, когда у него зародилась совершенно безумная мысль: не просто свести знакомство — породниться! От собственной дерзости захватывало дух, но он подбадривал себя когда-либо слышанными историям о еще более невероятных союзах. Почему бы и нет? Сантана заводил пространные речи, в которых так или иначе касался тягот холостяцкой жизни, и внимательно наблюдал за доном Мигелем, однако ни малейшего проблеска интереса со стороны аристократа так и не заметил. И вдруг дон Мигель решил вернуться именно в Ла-Роману! Конечно, тяжелая рана адмирала делала преждевременными любые надежды, но все-таки!

Дон Эстебан прервал затянувшуюся паузу, сочтя своим долгом пояснить:

– Ла-Романа – ближайшее поселение, которое можно назвать городом. Понимаете, сеньор Сантана, дон Мигель хотел бы избежать огласки... Дело деликатное... И я... мы благодарны вам...

– Понимаю, – кивнул тот, – у меня есть крытые носилки, подходящие для переноса раненого, так мы избежим лишних глаз. Но можно ли тревожить дона Мигеля?

Рамиро наклонил голову:

– При достаточной осторожности, не думаю, чтобы ему стало хуже.

– Я распоряжусь, чтобы вам предоставили все необходимое, сеньор Рамиро. Прошу вас, сеньоры.

Они вышли из кабинета и в конце коридора столкнулись с Беатрис. От слуг она успела узнать, что ее отец беседует с племянником дона Мигеля и доктором. Полный тревоги взгляд девушки упал на перевязанную руку молодого де Эспиносы. С какими же новостями пожаловали внезапные гости?

– Беатрис, я должен тебе кое-что сказать, – Сантана приглашающим жестом указал на двери гостиной.

Войдя в гостиную, он негромко проговорил, обращаясь к дочери:

– Мы окажем гостеприимство дону Мигелю де Эспиносе. Он нездоров.

Беатрис посмотрела на осунувшегося, постаревшего доктора Рамиро с воспаленными от недосыпания глазами.

– Дон Мигель... ранен?

– Да, сеньорита Сантана.

– Дон Мигель не желает огласки, нужно настрого предупредить слуг, – добавил отец.

Окружающие Беатрис предметы потеряли четкость. Опустив голову, она закусила губы, чтобы удержаться от подступивших слез. Что с ней такое? Она отвернулась к окнам.

– Мы вернемся на «Санто-Доминго», чтобы все подготовить, — сказал Рамиро.

Дон Эстебан кивнул. Оба направились уже к дверям, когда девушка сказала:

– Отец, позвольте мне помочь в уходе за раненым. Сеньор Рамиро, ведь вам нужна сиделка? Вы на ногах едва стоите.

Сантана удивленно нахмурился, а Рамиро в замешательстве пробормотал:

– Но... как же можно, невинной девице...

– Монахини из ордена святого Бенедикта ухаживают за немощными в больнице монастыря. Большинство из них никогда не были замужем. А я уже много раз помогала им в этом богоугодном деле.

– Это правда, – вынужден был признать Сантана.

– Меня вполне можно считать послушницей, — не отступала Беатрис, твердо глядя ему в глаза. – Со мной неотлучно будут Лусия или Каридад. Лусия юна, но успела доказать свою расторопность и преданность, а возраст и добрая слава Каридад говорят сами за себя. И я испрошу благословения у отца Игнасио.

В душе сеньора Хуана боролись самые противоречивые чувства. Неужто Удача обращает к ним свой лик? Рамиро выжидающе смотрел на него, а дон Эстебан нетерпеливо переминался на месте, на их лицах отражались изумление, граничащее с оторопью. Неслыханно! А с другой стороны, что он теряет? Его дочь не сегодня, так завтра примет постриг, поздновато думать об ее репутации. Зато при ином исходе... Да и Каридад присмотрит за ней. Поколебавшись, Сантана наконец выдавил:

– Прежде я сам поговорю с отцом Игнасио. И если он благословит тебя, то и я не посмею возразить.

-2-

Беатрис Сантана предстала перед строгим взором своего духовника, обуреваемая непривычным для нее волнением. И причиной тому на этот раз была не только ее сострадательность к людским мучениям — будь то убогий нищий или служанка, обварившая руку на кухне, или даже муки бессловесных созданий Творца. Она не знала, какие доводы привел отец, но его разговор со священником явно выдался не из легких. И сейчас отец Игнасио не скрывал своего неудовольствия. Он долго и пытливо смотрел в в лицо Беатрис, словно пытаясь узнать мысли девушки или заглянуть ей в душу.

Ничего так и не прочитав в глазах сеньориты Сантана, он весьма неохотно дал ей свое благословение, заметив, что намерен регулярно навещать больного и разумеется, молиться за его душу — если Создателю будет угодно призвать ее к себе.

На обратном пути сеньорита Сантана раздумывала: уж не солгала ли она, вольно или невольно, своему духовнику, когда отвечала на его вопрос о причинах, побудивших ее на этот шаг? Но почему-то это не сильно ее смущало. Когда она вернулась домой, отец позвал ее в свой кабинет, где попытался обозначить что и как она должна была делать. Он не очень-то полагался на бойкую Лусию, предпочитая юной служанке степенную Каридад, бывшую в их в доме кем-то между дуэньей и экономкой. Беатрис лишь кивала: обязанности дуэньи давно стали формальностью, она без труда избавлялась от внимания Каридад, если та становилась чересчур назойливой. Но раз отцу будет так спокойнее... Она представила себе одутловатое лицо толстухи дуэньи, ее маленькие глазки, следящие за соблюдением приличий и горько усмехнулась: как будто ее невинности что-то могло угрожать со стороны находящегося между жизнью и смертью мужчины.

***

После того, как стихла суета, сопровождающая появление носилок с раненым, Беатрис вместе с Лусией зашли в отведенную для него комнату. Служанка несла с собой корзинку с вязанием и молитвенник.

Беатрис окинула тревожным взглядом дона Мигеля и горестно покачала головой. Недвижный, с заострившимися чертами лица, он казался бы мертвецом, если бы лихорадка не зажгла на его скулах багровые пятна. Льняная простыня укрывала его до пояса. Затрудненное, неровное дыхание едва вздымало перевязанную грудь. Ставни были закрыты, чтобы солнечный свет не беспокоил его. У изголовья постели поставили небольшой столик, на котором доктор Рамиро уже разложил медицинские принадлежности, там же неярко мерцала лампа. Сам доктор, скорчившись, дремал в глубоком кресле. Он встрепенулся только когда девушки остановились в шаге от него.

– Сеньорита Сантана? Я не слышал, как вы вошли. Прошу меня извинить.

– Вам нужен отдых.

– Не могу это отрицать... Итак, вас допустили?

– Да, сеньор Рамиро. Дон Мигель все время... так?

Рамиро со вздохом кивнул и сказал:

— Иногда жар усиливается, тогда дон Мигель начинает метаться и может сорвать повязку. Это очень опасно. — он еще раз вздохнул и спросил: — Что вы умеете?

– Покормить, умыть больного, дать воды или лекарство. Сестра Маргарита учила меня накладывать повязки...

– Хорошо. В любом случае хорошо, что у вас есть опыт... – Рамиро на мгновение прижал ладонь к глазам.

Беатрис указала на стоящую у противоположной стены кушетку:

– Располагайтесь. Я и Лусия присмотрим за сеньором де Эспиносой.

Лусия кивнула, затем подошла к стоящему в углу табурету и, усевшись на него, принялась перебирать разноцветные клубки.

Рамиро с благодарностью посмотрел на Беатрис:

– Вы должны обязательно разбудить меня, если в состоянии дона Мигеля произойдет перемена.

– Конечно, сеньор Рамиро.

Врач уснул прежде, чем его голова опустилась на подушку. А Беатрис села в кресло, которое он занимал прежде. Она продолжала вглядываться в лицо де Эспиносы. Как разительно сейчас он отличался от того блестящего гранда, который появился в их доме, верно, только для того, чтобы смутить душу сеньориты Сантана!

...Впервые она увидела дона Мигеля де Эспиносу за обедом. Отец представил его как прославленного адмирала и друга Ксавьера Сантаны.

Дона Мигеля привели в Ла-Роману дела, и отец гостеприимно предложил ему оставаться в их доме, пока все не будет улажено. Дон Мигель вежливо поблагодарил, сказав, что привык находиться на борту своего галеона, и возможно, лишь иногда составит компанию радушному алькальду за обедом или ужином.

Нечасто у них бывали подобные гости – прямо сказать, ни разу. Остроумный собеседник, де Эспиноса стал центром притяжения для всех присутствующих за столом. Лишь также приглашенный к обеду отец Игнасио хмурился и что-то бормотал себе под нос.

Дон Мигель был намного старше Беатрис, с резким лицом человека, привыкшего повелевать. Его черные волнистые волосы обильно пронизывали серебряные нити, а виски были совсем седыми. Беатрис с удивлением поняла, что в нарушение всех приличий ей хочется заговорить с ним – о каких-то пустяках, о море, о видах на урожай, о прочитанных книгах... Ей пришлось одернуть себя: такого рода поведение было бы совершенно недопустимо.

И разумеется, возможности для подобных излияний Беатрис не представилось и представиться не могло, хотя дон Мигель действительно появлялся в доме алькальда почти каждый день. Да и вряд ли бесхитростные беседы заинтересовали бы знатного гостя. Темные глаза де Эспиносы равнодушно скользили по Беатрис, и той отчего-то становилось грустно. А ведь она считала себя здравомыслящей и уравновешенной девушкой. Впрочем, она и сейчас прекрасно осознавала всю беспочвенность своих тайных грез.

Когда же «Санто-Доминго» поднял якорь и скрылся за гористым мысом, она вздохнула с облегчением и посоветовала себе выбросить все глупости из головы — и чем скорее, тем лучше.

…Из задумчивости ее вывел глухой стон. Голова дона Мигеля мотнулась, он пробормотал что-то неразборчивое. Его лицо покрывала обильная испарина. Беатрис робко коснулась горячего влажного лба. Несмотря на то, что она сама вызвалась помочь, ею владела неуверенность. Она оглянулась на столик, где уже были приготовлены губки и глубокая миска с водой.

«Дон Мигель сейчас болен, и в этом он ничуть не отличается от тех несчастных, за которыми я ухаживала в монастырском госпитале», – эта мысль вернула ей решимость.

Она осторожными движениями обтерла лицо и шею раненого, затем провела губкой по его широким, мускулистым плечам, по груди над повязкой. Теперь ее движения были сосредоточенными и уверенными.

– Арабелла, не уходи, прошу тебя... - вдруг тихо, но отчетливо произнес дон Мигель.

Беатрис вздрогнула и переглянулась с Лусией. Та лишь пожала плечами. Взор Беатрис вновь обратился к дону Мигелю. Его глаза открылись, но он смотрел куда-то сквозь нее и девушка поняла, что он не осознает ее присутствия.

– Арабелла!

Он попытался приподняться, и она положила руки ему на плечи, пытаясь удержать его:

– Т-с-с, тише, тише...

Де Эспиноса закашлялся, в пробитой груди сипело и клокотало. Беатрис испугалась, что сейчас у него пойдет горлом кровь.

– Да ложитесь же! – воскликнула она. – Вам нельзя разговаривать!

– Где ты? – он обессиленно опустился обратно на постель.

– Я здесь. Все хорошо, – Беатрис положила ладонь ему на лоб.

Кажется, это прикосновение успокоило его, потому что он закрыл глаза и повторил за ней:

– Все хорошо, да... теперь все хорошо...

Женское имя, сорвавшееся с губ де Эспиносы, подвело черту под всеми неясными мечтами Беатрис.

«А чего я ожидала? Наверняка он встречал в своей жизни женщин, которые были способны вызвать у него любовь и восхищение... А ведь это не испанское имя. Французское? Английское?»

Словно в ответ на ее мысли, дон Мигель произнес несколько слов по-английски. Беатрис недостаточно знала язык, чтобы точно понять смысл сказанного, но это весьма напоминало проклятия.

«Ну а мне-то что за дело до того, кого гранд Испании зовет в бреду и кого он проклинает на чужом языке?»

Она даже рассердилась, и странным образом это помогло ей справиться с собой.

Дон Мигель беспокойно зашевелился, его рука поползла к повязке. Жар не спадал, и Беатрис снова взяла губку. Напевая старинную андалузскую колыбельную, она касалась то висков, то лба раненого. Работа, многократно проделываемая и прежде, окончательно вернула ей присутствие духа. Кроме того, девушка видела, что раненому это приносит облегчение, он затихал, переставал метаться. Постепенно его дыхание стало ровнее.

«Вот так то лучше, – подумала она. – И толку больше».

***

События последних лет сменяли друг друга, перемежались яркими, сохранившимся в памяти до мельчайших подробностей сценами из далекого прошлого. Дон Мигель де Эпиноса видел множество людей, давно ушедших из его жизни, своего брата и себя — со стороны, словно незримо присутствуя при их встречах. Адское пламя сжигало его изнутри, из обугленной груди рвался безумный крик. И в то же время он не мог издать ни звука...

Но вот его душе прискучило скитаться, и дона Мигеля все чаще начала захлестывать темнота. Он желал благодатного небытия, однако в этом ему опять было отказано. Он почувствовал бережные прикосновения и сперва возмутился: почему его никак не оставят в покое? Но прикосновения дарили утешение, гасили бушующий в нем огонь. Из невообразимой дали долетел нежный голос, и де Эпиносе показалось, что когда-то — давно, очень давно — его мать пела эту песню. Или похожую? Голос звал за собой, и душа встрепенулась в нем, стряхнула оцепенение. Он обязательно последует за этим голосом, только немного соберется с силами...

-3-

На следующий день, когда Беатрис в сопровождении Каридад вошла в комнату дона Мигеля, Рамиро уже заканчивал перевязку. Вода в небольшом тазу покраснела от крови, однако врач казался довольным.

– Доброе утро, сеньорита Беатрис.

– Доброе утро, сеньор Рамиро. Как прошла ночь? – как ни пыталась Беатрис сохранить спокойный тон, ее голос дрогнул: – Есть... улучшения?

– Да. Вот, взгляните, – Рамиро указал ей на ворох скомканных, в бурых пятнах, бинтов: – Вы же не боитесь вида крови? – спохватился он.

Беатрис покачала головой. И, бросив взгляд на Каридад, заметила, что та, напротив, сильно побледнела.

– Кровотечение прекращается, воспаление также уменьшилось, это хорошие признаки, я этому чрезвычайно рад, – продолжал между тем Рамиро.

– Я тоже рада. Каридад, убери здесь и принеси воды.

Дуэнья в замешательстве смотрела то на таз, то на Беатрис. Затем она сглотнула и, осторожно неся таз на вытянутых руках, поспешила прочь.

– Сеньор Рамиро, вам, быть может, известно это имя — Арабелла? — неожиданно для самой себя задала вопрос Беатрис.

– Кто... Откуда оно известно... вам?!

Растерявшаяся девушка не знала, что ответить, но Рамиро уже догадался:

– Дон Мигель иногда зовет ее в забытьи. Увы, с этим именем у него связаны тяжелые воспоминания.

– Прошу меня извинить... – она корила себя за любопытство и бестактность.

– Вам не за что извиняться, сеньорита Беатрис, — со вздохом ответил Рамиро.

Возвращение Каридад с кувшином заставило обоих прервать разговор. Водрузив свою ношу на столик, все еще бледная дуэнья выжидающе уставилась на Беатрис.

– Сеньор Рамиро, для вас приготовлен завтрак, Каридад проводит вас, а затем вернется, чтобы составить мне компанию, – Беатрис слабо улыбнулась при виде сомнения на лице врача. – Полагаю, что вам нет необходимости опасаться за мою добродетель. Учитывая обстоятельства. Как и за то, что мой взор может оскорбить недужный.

Рамиро, помедлив, кивнул и улыбнулся в ответ.

Оставшись одна, Беатрис внимательно оглядела дона Мигеля: лихорадка не отпускала его, но даже ее сравнительно небольшого опыта хватало, что бы понять, что ему и в самом деле лучше. Каридад все не шла, и Беатрис решила не ждать ее, а действовать на свой страх и риск. Надо снова попытаться сбить жар. Она налила воды в миску и плеснула туда же ароматического уксуса. Отец Игнасио бы точно не одобрил ее самостоятельность, но кто же ему расскажет?

Почти закончив, Беатрис отвернулась к столику, чтобы прополоскать губку в воде. И вдруг ощутила какое-то изменение — вернее, напряжение, — разлившееся в воздухе. Медленно повернув голову, она встретилась глазами с пристальным, совершенно осмысленным взглядом дона Мигеля. Она замерла. У нее возникло ощущение, что вовсе не ее он ожидал увидеть. А кого? Своего врача? Ту женщину, чье имя он твердил вчера в бреду? Подумав, что, возможно, он еще не до конца пришел в себя, она сказала:

– Вы помните, что были ранены, дон Мигель? А потом вы пожелали вернуться в Ла-Роману?

Де Эспиноса едва заметно кивнул, затем провел языком по сухим, потрескавшимся губам.

– Вы хотите пить?

Снова кивок. Тогда она взяла стоявшую на столике чашку с водой и, осторожно приподняв голову раненого, поднесла к его губам. Напившись, он спросил, с трудом выговаривая слова и без особой любезности в хриплом голосе:

– Что вы... здесь делаете... сеньорита Сантана?

Беатрис пролепетала:

– Ухаживаю за вами...

– Вы? Кто же вам позволил?

В его тоне было столько изумления и неприкрытого скептицизма, что Беатрис передернула плечами.

– Я часто помогаю монахиням в больнице, – сдержанно пояснила она, – и если вы смущены, то сейчас придет Каридад. Это достойная и набожная женщина...

Уголок его рта дернулся в подобии усмешки:

– Как по мне... так это вы... смущены, сеньорита Сантана...

– Вовсе нет! На одре болезни между высокородным сеньором и убогим нищим... – Беатрис осеклась: да что же это на нее нашло! Уже во второй раз с ее языка, прежде чем она успевает прикусить его, слетает бестактность… или дерзость!

– Нет никакой разницы? – усмешка на его губах стала явственней.

Де Эспиноса опустил веки и замолчал. Беатрис уже решила, что он потерял сознание, но вот его взгляд вновь упал на нее:

– И в этом вы... абсолютно правы... – дон Мигель попробовал осторожно вздохнуть и раскаленный гвоздь, засевший в его груди, немедленно напомнил о себе. А ее пальцы такие прохладные... Он едва слышно пробормотал: – Что же, продолжайте... то, что вы так хорошо начали... сеньорита Сантана...

Несколько минут он наблюдал за непрошеной сиделкой. Однако от слабости у него закрывались глаза, и он сам не заметил, как целительный сон завладел им.

***

«Глупо отрицать очевидное... Я люблю его...» – Беатрис нервно дернула затянувшийся на шелковой нитке узелок. – «И большего безрассудства трудно представить...»

– Вы чем-то огорчены, сеньорита Беатрис?

– С чего ты взяла, Лусия?

– Да вы уже в третий раз рвете нитку...

– В самом деле, – Беатрис через силу улыбнулась и отложила вышивку.

– Сеньор Франциско сказал, что дон Мигель вне опасности, – служанка проницательно смотрела на нее.

– Я не переживаю из-за дона Мигеля, ну, то есть переживаю – как и за всех недужных... Я просто... устала.

Беатрис вскочила и быстро подошла к окну.

– Сеньорита Беатрис, – лукаво протянула Лусия.

«Нет, я совершенно потеряла голову! Еще немного, и о любовных страданиях Беатрис Сантана будут говорить на рыночной площади! Или слагать серенады. Тем более, что предмет моих воздыханий смеется надо мной, даже стоя на краю могилы. Ну почему же его насмешки так задевают меня?!»

– Сеньорита Беатрис, ну на меня-то вы можете положиться!

– Положиться — в чем, Лусия? Отправить с тобой записку с просьбой о свидании, как делают некоторые девушки и замужние женщины? – с горечью сказала Беатрис. – Будь дон Мигель в добром здравии, едва ли он вспомнил бы о моем существовании и тем более – откликнулся на эту просьбу. Даже если я была достаточно безумна, чтобы пойти на такое.

– Все дело в женщине, – вдруг уверенно заявила служанка. – Арабелла. Ее и звал вчера сеньор де Эспиноса.

– Что ты несешь?! – в голосе сеньориты Сантана прорезался гнев.

– Я кое-что вспомнила. Только не сердитесь! Вы же знаете его слугу, Хосе? Так вот, он славный парень и очень обходительный... – Лусия мечтательно улыбнулась, но тут же посерьезнела: – Ну да речь не о нем, – она заговорила совсем тихо, и Беатрис наклонилась к ней: – В прошлый раз на галеоне дона Мигеля была женщина... То ли гостья, то ли... ну, я не знаю. Дон Мигель спас ее с разбившегося корабля. Хосе не то, чтобы болтун, но однажды я шла в скобяную лавку и встретила его на улице, он был такой растерянный... Оказывается, дон Мигель велел купить женское платье, а бедолага не знал, куда пойти и что выбрать. Я помогла ему, ну и вытянула из него про эту гостью... Странно, сейчас-то он и носа не кажет... – расстроенно закончила она.

– Да, все дело в женщине, Лусия, – не скрывая грусти, отозвалась Беатрис, невольно представив, что всего пару недель назад де Эспиноса сжимал свою возлюбленную в объятиях. – И ничего не изменить...

– Сеньорита Беатрис, я, конечно, девушка темная и не прочитала ни одного из тех романов, что лежат вон там, на столе, и не знаю, как это бывает у благородных господ, – заговорщически прошептала Лусия. – Но сейчас-то той доньи Арабеллы нет. Бог весть, где она. А вы здесь, рядом с ним...

– Как раз у благородных господ и бывает, что чем дальше их идеал, тем сильнее они поклоняются ему...

– Э, идеал... разве с ним тепло, с идеалом-то?

– Будет, Лусия, придержи-ка язык, – строго ответила Беатрис.

– Молчу. Только... вы всегда такая веселая были, ласковая ко всем. Вот такой и оставайтесь.

-4-

Этот день прошел, не принеся больше никаких новостей, а утром Беатрис появилась в комнате раненого, окутанная облаком свежести и цветочными ароматам. В руках у нее была толстая книга. Дон Мигель был в сознании, и девушка дружелюбно поприветствовала его и сеньора Рамиро. Ей показалось, что в сумрачных глазах де Эспиносы мелькнуло удивление.

– Прекрасное утро, сеньорита Беатрис, – сказал Рамиро. – О, вы принесли книгу?

– Я хотела бы немного отвлечь сеньора де Эспиносу. Если ему будет угодно...

Беатрис бросила быстрый взгляд на дона Мигеля. Его губы дрогнули, но он не произнес ни слова против, и она храбро продолжила:

– Что нового?

– Все идет хорошо, – ответил Рамиро. Он обернулся к дону Мигелю: – Я оставлю вас ненадолго, нужно проведать других раненых.

Де Эспиноса в знак согласия опустил веки.

Врач ушел, а Беатрис, все время ловящей на себе непроницаемый взгляд дона Мигеля, пришлось-таки преодолеть миг нерешительности. Она глубоко вздохнула и сказала как ни в чем не бывало:

– Я рада, что вы поправляетесь, дон Мигель. И вам наверняка не терпится вернуться к вашей обычной жизни.

Она особо не рассчитывала на ответ, но де Эспиноса медленно произнес:

– Не могу... не согласиться с вами, сеньорита Сантана... Я и так доставил порядочно... хлопот. В том числе вам.

– О, мне это совсем не тяжело! – вырвалось у Беатрис.

Де Эспиноса с сомнением посмотрел на нее:

– А вам что за радость возиться с полумертвым сеньором, вдвое старше вас?

– Ну во-первых, вы вовсе не полумертвый и не старый... – начала Беатрис и замолкла, увидев, как его брови поползли вверх.

Кровь прилила к ее щекам, и теперь-то девушка смутилась окончательно: ну вот, она опять болтает невесть что!

– Хорошо, если вы так считаете, – дон Мигель хрипло рассмеялся и, поперхнувшись, схватился за грудь.

Смех перешел в надсадный кашель, Беатрис подскочила к постели и, взяв кружку с водой со столика, протянула ему.

– Вам вредно много разговаривать, – обеспокоенно сказала она, помогая ему напиться. – Мне пришло в голову почитать вам, чтобы скрасить скуку. Вам знаком роман сеньора Сервантеса?

– Признаться, чтение романов... никогда не являлось... для меня достойным времяпрепровождением, – задыхаясь, выговорил де Эспиноса.

– Вам придется приобщиться к этому... недостойному занятию, – теперь пришел черед Беатрис насмешливо улыбнуться: – Потому что я намерена прочитать вам этот роман. Времени у нас предостаточно.

Де Эспиноса мученически возвел взгляд вверх.

– Выбора нет, – предупредила Беатрис, утраиваясь поудобнее в кресле, – Но я разрешаю вам спать.

«...В некоем селе Ламанческом , которого название у меня нет охоты припоминать, не так давно жил-был один из тех идальго, чье имущество заключается в фамильном копье, древнем щите, тощей кляче и борзой собаке...»

«Нищих идальго полно и в Мадриде... »

«...Возраст нашего идальго приближался к пятидесяти годам; был он крепкого сложения, телом сухопар, лицом худощав, любитель вставать спозаранку и заядлый охотник...»

«И о таком вздоре написана толстенная книга? Раз уж ад отверг меня, буду считать это наказанием за грехи... А голос у нее глубокий... как море... Море...»

***

Солнце клонилось к западу, тени удлинились и зной начал спадать. Беатрис решила заглянуть на кухню, чтобы проследить за подготовкой ужина. Войдя во внутрь, она обнаружила всех служанок, и даже Каридад, трудящимися не покладая рук. Женщины присели, завидев Беатрис, и она махнула рукой, призывая их вернуться к прерванным занятиям. Убедившись, что все делается должным образом, она сказала:

- Я собираюсь продолжить чтение романа сеньора Сервантеса дону Мигелю.

Дуэнья вскинула голову. На ее лице отразилась внутренняя борьба.

— Сеньорита Беатрис так добра... — пробормотала она. — Я буду сопровождать вас.

— Я могу пойти вместо тебя, Каридад, — отозвалась Лусия.

Каридад, колеблющаяся между чувством долга и нежеланием вновь сталкиваться с неприятными аспектами ухода за ранеными, с сомнением взглянула на девушку.

— И в самом деле, Каридад. Вижу, что ты утомлена, — со вздохом сказала Беатрис. — Со мной посидит Лусия.

В комнате раненого резко, пряно пахло травами. Запах показался смутно знакомым, но Беатрис не могла точно определить, какие именно травы использует сеньор Рамиро. На столике возле кровати стояла глубокая миска, над которой поднимался пар. Лусия с неизменным вязанием устроилась в углу. Рамиро проводил ее задумчивым взглядом и неожиданно сказал, обращаясь к Беатрис:

– Сеньорита Беатрис, если желаете, помогите мне при перевязке. Вы упомянули, что у вас есть уже навык, но возможно, вам будет полезно еще немного попрактиковаться.

Беатрис заколебалась, внезапно поняв, что все ее навыки куда-то разом исчезли. Но заметив насмешку во взгляде дона Мигеля, вздернула подбородок:

– Если вы считаете, что от меня будет толк, сеньор Рамиро.

– Вы проявили себя прекрасной сиделкой, — заметил тот, начиная снимать бинты.

– Хорошо... С вашего позволения, дон Мигель.

– Мне трудно отказать вам, сеньорита Сантана, – отозвался де Эспиноса.

Его голос звучал устало и безразлично, и Беатрис подавила печальный вздох. Обхватив раненого за плечи, она приподняла его, изо всех сил стараясь не выдать своего волнения. Она твердила себе, что перед ней всего лишь один из тех страдальцев, в коих никогда не было недостатка в больнице обители. Впрочем, дон Мигель угрюмо смотрел куда-то поверх ее головы, так что в ее стараниях не было особой необходимости.

– Чем монахини обрабатывают раны? – поинтересовался Рамиро.

– О, – оживилась Беатрис, – сестра Маргарита получает вытяжку сока Пега Пало, одной из лиан, которая в изобилии растет здесь.

– Отрадно слышать, что востребованы не только Achilléa millefólium, но щедрые дары этой земли. Я тоже использую сок этой лианы, она не дает ранам гнить. Полезными качествами обладают и другие местные растения, например гваяковое дерево...

Остался лишь последний слой бинтов. Ткань присохла к ране, и Рамиро обильно смочил ее приготовленным настоем. Однако когда он осторожно потянул бинт, Беатрис почувствовала, как напрягся де Эспиноса под ее руками, и непроизвольно сжала его плечи.

Врач придирчиво осмотрел раненого и удовлетворенно хмыкнул:

– Как я и предполагал, дон Мигель, недели через две вы подниметесь на ноги.

Де Эспиноса кивнул, но Беатрис показалось, что он не испытывает радости по поводу своего скорого выздоровления. Она тоже глянула на глубокую рану, начавшую кровоточить, и содрогнулась, отведя глаза. И рассердилась на себя: что за чувствительность? Разве ей не приходилось видеть куда более ужасные язвы?

Рамиро взял одну и своих склянок и показал ее Беатрис:

– Этот экстракт получен из соков красного сандала, иначе – красного бразильского дерева. Он обладает превосходными заживляющими качествами. Мы, европейцы, ценим прежде всего древесину красного сандала, но, оказывается, индейские знахари с незапамятных времен используют его для лечения. Я могу написать для вас рецептуру, сеньорита Беатрис.

– Сестра Маргарита будет очень вам признательна, сеньор Рамиро!

– Я всегда рад помочь, – пожилой врач открыл бутылочку и плеснул на кусок корпии ароматной густой субстанции темно-красного цвета, затем приступил к обработке раны.

Дыхание де Эпиносы стало прерывистым, однако больше ничем другим он не выдал своих страданий. У Беатрис создалось впечатление, что сеньор адмирал мысленно находится очень далеко от этой комнаты и от их возни с его бренным телом.

Впрочем, впечатление было обманчивым, потому что дон Мигель шевельнул плечами и спокойно сказал:

– Сеньорита Сантана, можете отпустить меня, я не вырвусь.

Беатрис вспыхнула: оказывается, она все еще стискивает его плечи.

– Прошу меня извинить...

Она убрала руки и замерла в нерешительности, не зная, что делать дальше.

– Наложите повязку, сеньорита Беатрис. – велел сеньор Рамиро.

– Сама? – неуверенно пролепетала та.

– Не робейте. При необходимости я подскажу вам, что и как, – добродушно ответил он.

А отрешенно взирающий на их хлопоты де Эпиноса вдруг криво усмехнулся:

– Вы наделены немалой силой... и смелостью... и уймой добродетелей.

«Он издевается надо мной?!»

Если де Эспиноса рассчитывал еще больше смутить ее, то добился обратного результата.

– Вы мне льстите, дон Мигель, – с досадой пробормотала Беатрис, беря широкие полотняные бинты.

– Поверьте моему многолетнему опыту, – не остался он в долгу, прикрывая глаза.

Рамиро несколько удивленно слушал их диалог, и Беатрис, которая быстро и ловко перевязывала дона Мигеля, обратилась к нему, оставив последнее высказывание раненого без ответа:

– Сеньор Рамиро, вы присоединитесь к моему отцу за ужином? Если хотите, я распоряжусь, чтобы ужин подали сюда.

– Вижу, что дон Мигель прав относительно вас, признаться, я не ожидал... такой сноровки. Насчет ужина не беспокойтесь, я с удовольствием поужинаю с сеньором Сантаной. А как же вы?

– Мы с Лусией побудем здесь. Надо же дать возможность проявиться... моим добродетелям, главная из которых – терпение, – Беатрис уже не сдерживала иронию.

Рамиро хмыкнул, но больше ничего не сказал, а на губах де Эспиносы мелькнула слабая улыбка. Не прошло и нескольких минут после ухода врача, как Лусия, все это время сидевшая смирно в углу, вдруг вскочила на ноги:

– Ох же, сеньорита Беатрис! Совсем из головы вылетело: отвар, что сеньор Рамиро велел настаивать на плите! Сей миг принесу!

Она стремительно выбежала из комнаты, а Беатрис подошла к окнам. Солнце уже село, и можно было открыть ставни. Она задержалась у распахнутого окна, вдыхая прохладный воздух.

– Разве вы больше не собираетесь читать мне сочинение сеньора Сервантеса?

Вопрос де Эспиносы прозвучал неожиданно. Однако Беатрис, скрывая свое удивление, позволила себе колкость:

– А разве это не приносит вам дополнительных мучений?

– Я уже свыкся с ними, сеньорита Сантана, и начал находить в них удовольствие. И даже обещаю не засыпать после пары фраз.

Беатрис посмотрела на него недоверчиво, но взяла лежащую на комоде книгу и села в кресло.

Де Эспиноса, чувствуя, как стихает боль от потревоженной раны, слушал и не слушал историю о злоключениях дона Кихота. Слова врача действительно не вызвали у него радости. Днем ранее придя в себя, он окончательно убедился, что все еще пребывает в земной юдоли, более того — чутье и опыт подсказывали ему, что он выкарабкается. Кто-то касался его, и он слышал мелодичный женский голос, тихо напевающий незатейливую песенку. В первый момент уставшее сердце дона Мигеля стукнуло невпопад: она, неужели?! Но голос был совсем другой, да и пелось на испанском языке.

Он открыл глаза и чуть ли не с досадой обнаружил возле себя миловидную дочь алькальда Ла-Романы. Сеньорита Беатрис Сантана. Что это ей тут понадобилось? Впрочем, разочарование не оставило места любопытству, он разве что отметил неожиданную уверенность и опыт девушки. Он не пытался быть хоть немного учтивым, и пожалуй, удивился, увидев ее во второй раз, с книгой. Ну, охота пуще неволи. У него были куда более важные темы для размышления.

Когда миссис Блад стала его пленницей, он был готов на все ради мести Питеру Бладу. В том числе — исполнить свою угрозу в отношении его жены. Но Арабелла Блад спутала все карты, перевернула вверх дном привычный мир, в котором его врагу давалось только одно право — умереть. И вот он потерпел поражение...

Сладкий яд по капле продолжал вливаться ему в жилы, и несмотря ни на что, он думал об Арабелле с нежностью. Вероятно, он повредился в уме, подобно этому несчастному идальго из Ла-Манчи, хотя и без чтения рыцарских романов, и вообразил себя неистовым Роландом. Недаром в бреду его преследовал осуждающий взгляд Диего. По спине пробежал озноб, словно пушечное жерло коснулось ее...

Кто бы мог подумать, что Педро Сангре столь плохо владеет клинком, что не смог прикончить его одним ударом. И что теперь? Самому броситься на острие шпаги? Последовать совету проклятого пирата и вернуться в Испанию разводить коз?

Окаянная гордость рода де Эспиноса подняла вдруг голову. Он, Мигель де Эспиноса, не сделает ни того, ни другого. К дьяволу!