Дочь Белого Меча

ПРОЛОГ

Пятнадцать лет назад

…Потом будут говорить, что конь был размером с верблюда, да нет, со слона, что от взгляда его, словно поражённые молнией, обугливались люди, что он выдыхал дым, и дым этот пах серой и горящей смолой, что вместо копыт у него были лапы с когтями, а питался он исключительно сырым мясом, и что не белое пятно в форме бычьей головы было у него на лбу, а вся голова была бычьим черепом, только без рогов, а глаза метали огонь. Что двенадцать коноводов не могли удержать его удила…

На самом деле было так: на небольшом пригорке стола группа мужчин, человек восемь, и двое из них носили шлемы, копья и красные щиты, а остальные были одеты как простые зажиточные горожане. Ещё только начинался артемисий, с гор тянуло холодными ветрами, поэтому кое-кто зябко кутался в плащи из грубой коричневой шерсти. На стоящем впереди могучем человеке плащ тоже был накинут, но через одно плечо; голая грудь его была открыта, как у горца. Он был одноглаз; на месте второго глаза багровел безобразный шрам.

Под пригорком прогоняли табун голов в двести. Тяжёлые фессалийские кони вздымали копытами белую лёгкую пыль, слышен был посвист бичей и крики табунщиков. Одноглазый изредка показывал на ту или другую лошадь, и их тут же оттесняли в сторону.

— Негодный табун, Леонид, клянусь Посейдоном, покровителем коней, — сказал одноглазый, обращаясь к спутнику, человеку явно старше себя. – Едва ли десятая часть будет пригодна.

— Ты слишком переборчив, царь, — сказал Леонид без всякого почтения. – Обычный всадник даже в полной броне куда легче тебя. Вон, посмотри, тот вороной — какой красавец!

— Слишком тонкие бабки и слишком большая голова, — сказал царь. – И не вороной, а вообще непонятно какой масти. Да, обрати внимание, как он прижимает уши. Такого невозможно объездить, он сбросит тебя рано или поздно. Боевой конь должен быть послушен, как рабыня, и силён, как бык, а норов ему ни к чему.

— Мне он тоже нравится, отец, — сказал невысокий юноша из-за спины царя.

— Вот уж тебе он точно не по росту, — ухмыльнулся царь. – Тебя он просто не заметит на себе – подумает, что ворона села.

— Знаешь что, — сказал юноша, — а давай поспорим? Я объезжу его за полчаса, а ты мне его купишь и приплатишь двадцать статеров.

— Наглец, — добродушно сказал царь. – Если ты с него свалишься, твоё лечение обойдётся мне ещё дороже. И какой смысл спорить, если я проигрываю в обоих случаях?

— Я отдам тебе своего секретаря-египтянина, который умеет читать по губам.

— Оказывается, в моём царстве есть что-то, чего я не знаю! — засмеялся царь. – Хорошо, Александр, ты удивил меня. Леонид, Птолемей, подойдите сюда. Мы с сыном заключили залог! Если он сейчас объезжает вон того жеребца, то получает его и двадцать статеров золотом. А если падает и разбивается, то отдаёт мне своего раба, который ему всё равно понадобится не скоро!

Призвав богов, ударили по рукам.

Александр неторопливо спустился с пригорка, наматывая на руку волосяную верёвку. Табунщики погнали на него указанного жеребца. Вблизи он оказался больше, чем выглядел со стороны… Александр метнул петлю и сразу попал; почуя удавку на шее, жеребец заплясал, встал на дыбы, потом постарался совершенно по-собачьи сбросить петлю передним копытом. Удерживая натяжение, Александр приблизился к коню. С другой стороны подоспел один из табунщиков, держа наготове узду. Вдвоём они сноровисто накинули узду на голову коня, и царевич ослабил петлю. Решив, что он уже на свободе, конь взвился и поскакал – однако на спине его уже сидел всадник…

Тогда конь заиграл.

Один раз ему даже удалось сбросить настырного человечишку, но тот легко перекатился под копытами, подхватил верёвку с петлёй и подтянул коня к себе. Взялся за удила, пригнул голову, долго смотрел в косящие глаза без белков. Потом потрепал между ушей – и снова неуловимым движением оказался на спине.

Теперь конь понёсся, всё набирая скорость – и, наверное, собираясь встать как вкопанный, чтобы мальчишка перелетел через его голову. Но мальчишка, натягивая удила, несколько раз расслабленной рукой, как плетью, огрел его по голове, и конь передумал так шалить. Они неслись по долине, и свистел ветер…

Уже ближе к вечеру Александр прискакал к палаткам, где остановился царь. Бросил удила рабу, сказал: «Обиходь». Откинул полог, вошёл. Не спрашивая, налил себе полный кубок вина.

— Это великий конь, — сказал он. – Это лучший конь в мире. Таких нет больше.

— Да ну? – не поверил царь.

Александр выпил кубок до дна, бросил его на пол.

— Я обогну на нём Ойкумену, — сказал он. – Всю Ойкумену – от одного берега Океана до другого, а потом от юга к северу… Нарекается Буцефалом.

— Хорошее имя, — сказал царь. – Жаль, что я не догадался назвать тебя так…

Они обнялись.

1. Большая мёртвая птица и непонятно кто

— Шеру!

Сверху упала здоровенная шишка. Потом, рассыпаясь трухой – половина старого гнезда какой-то дурной птицы. Кому из нормальных птиц придёт в пустую голову мысль вить гнездо в ведьмином лесу?

— Шеру, быстро домой. Или пойдёшь пешком.

По земле Шеру перемещался совершенно бесшумно, а вот по деревьям… по деревьям он ходил, как старый ёж по сухим кустам. Не так давно при Ягмаре он перепрыгнул с одного сухого дерева на другое – и едва не сломал оба. Она сама прыгнула бы тише.

Наконец кот неторопливо появился из-за толстого корявого ствола и разлёгся на нижнем суку. Ягмара потихоньку тронула Лошадку, проехала под ним, выставив левую руку углом. Кот невесомо слетел на руку, потом по спине всадницы перетёк на толстую войлочную попону на крупе Лошадки, поёрзал немного и развалился там. Ягмара потрогала его пятками.

Кот мощно заурчал, высказывая полное довольство.

Он очень любил такие прогулки – по лесным тропам, по берегу реки, по лугам, по дорогам между полей. И не любил по городу. Спрашивать, почему так – было делом совершенно бессмысленным. В городе он владел целым домом, вот и всё. Наверное, в доме он поддерживал какой-то порядок, разгоняя мелкую назойливую нечисть. Но на весь большой город сил его не хватало, и Шеру предпочитал города не замечать…

Ягмара и сама время от времени чувствовала что-то подобное.

С той ночи, когда чёрный заморский колдун на глазах у множества народа унёс её отца, вцепившегося колдуну в длинную бороду и отчаянно рубившего его обломком меча, и к ней, и к матери стали относиться с огромным уважением, но и с опаской. И женихи не вились за Ягмарой, хотя ей уже давно минуло пятнадцать лет и осенью будет уже шестнадцать. Не досадуй, доченька, говорила мать, горстями только мелкий речной жемчуг сыплется…

Впрочем, Ягмара не особенно тяготилась своим не в меру затянувшимся девичеством. Как внезапно выяснилось, владения отца не ограничивались городским домом да половинной долей в караванной артели. Ему принадлежали многочисленные табуны и выгулы в Заречье, богатые рыбные ловы на протоках Доны, пруд и мельница неподалёку от Царской дороги, хлебные склады. Никто не сомневался, что за Ягмарой дали бы весьма достойное приданое, — да вот только отец, владелец всего этого, находился в длительной безвестной отлучке…

К Вальде, матушке, время от времени то от самого царя Додона, то от купцов, компаньонов отца, подсылали советчиков: по суду-де можешь счесть себя сирой вдовой либо брошенкой, самой, как положено, замуж выйти, дочку выдать… Вальда отвечала тихо, размеренно, вежливо, — а вот случившаяся однажды при таком разговоре Ягмара сдёрнула со стены тяжёлый плетёный ременной кнут – и очень плохо пришлось бы наглецу, да мать за него заступилась: не по своей он воле просит, подневольный человек, посланец…

Дед Вергиз почти насовсем перебрался тогда в их дом, хоть и не положено это было по обычаям города, но кто посмеет указывать судье на обычаи? Много хозяйственных забот и невзгод он взял на себя, но притом и дочка его с внучкой никогда не сидели без дела. И так было до проклятой прошлой зимы, когда деда вдруг в одночасье не стало – слез с коня, вошёл в дом и грянулся во весь рост…

По полгода и больше Ягмара жила в степи, перегоняя дальние табуны; сама лицом и повадками похожа была на кочевницу и многие законы и обычаи кочевые понимала. Так что в городском доме она теперь чаще просто гостила, проверяла, как тут всё без неё, а потом снова возвращалась в степь. Всё больше степь становилась домом.

Ну да, и Шеру…

Была бы хоть малая возможность, она бы забрала его с собой, но кочевники с непонятной подозрительностью и враждебностью относились ко всем степным кошкам, считая их почему-то предателями рода людского, и невозможно было объяснить, что вот этот, с полосками на лбу – этот наш, всей кровью наш, за нас — и не предаст никогда. Поэтому приходилось каждый раз вот так: расставаться и возвращаться.

Гулять вместе, потом валяться и бороться на ковре, потом гонять мелких домашних нечистиков…

Шеру услышал далёкий непонятный шум раньше всех и поднял тревогу: зашипел.

То ли в ответ на это шипение, то ли тоже услышав непонятный шум, запрядала ушами Лошадка и затанцевала, крутя головой и фыркая.

И тогда уже услышала Ягмара – какое-то уханье, посвист, клёкот – наверху? Сзади? Спереди? Как будто со всех сторон сразу, как будто переменчивый ветер нёсся по весенним кронам, но это был совсем не ветер…

На миг потемнело.

Ягмара подняла голову, пытаясь сквозь негустые ветви рассмотреть, что там наверху творится, и сильно в стороне увидела косо падающее тёмное что-то. Потом раздался характерный треск, испуганный вскрик, удар плотным по твёрдому – и шум, который трудно спутать с чем-то ещё: шум падающего дерева.

И снова удар…

Стало тихо.

Ягмара оглянулась на кота. Кот почти лежал — распластавшись, оскалившись, зажмурившись и прижав уши. Она редко видела его таким.

— Надо пойти посмотреть, — сказала она вслух. Для себя. Потому что… как-то совсем не хотелось…

Мало ли что может упасть с чистого неба.

Ягмара спешилась, постояла, немного потопталась на месте. В первую очередь надо было восстановить связь с землёй. Ведьмин лес был необыкновенно чуток. Деревья тут в основном росли высокие и тонкие – не больные, а так положено. Редко-редко среди них попадались тяжёлые охватистые и раскидистые сосны и дубы-великаны. Тонкие деревья охотно роняли на землю высыхающие хрусткие веточки. А всю землю выстилал густой белесоватый мох. Поэтому, если идти грубо, при каждом шаге будешь давать о себе знать – обязательно подвернётся под ногу невидимая звонкая ветка…

Идти надо чутко, умело.

Ягмара не стала привязывать Лошадку. Лошадка умная, сама без спросу никуда не уйдёт, а если что – убежит и кому надо расскажет… Натянула мягкие сапожки, раскатала штаны из толстого светло-серого комача, чтобы зря не царапать ноги. Достала из вьючка старый отцовский охотничий выцветший серо-зелёный кофт – более подходящий для леса, чем её собственный наряд цвета сухого песка. Шеру трижды прошёлся вокруг неё, плотно прижимаясь к ногам. Одобрил.

Лёгкий птичий лук она брать не стала – против того, кто валит деревья, он не поможет. Проверила, как ходит в ножнах старый железный нож с берестяной рукоятью – и шаг за шагом, разгоняясь понемногу, пошла, потом легко побежала, уже заранее зная, куда ставить ногу, чтобы под ней ничто не затрещало, — к месту чьего-то падения. Мох пружинил и молчал.

Рядом и чуть впереди бесшумным полосатым рыжим облаком скользил Шеру.

Бежать пришлось много дальше, чем показалось поначалу.

За заросшей влажной ложбиной начинался уже совсем другой лес — сухой, выветренный, прибрежный. Здесь Ягмара увидела первые следы чьего-то падения с небес – деревья со срубленными верхушками. Она осмотрелась, не переставая бежать, и в ложбине, в зарослях черёмухи, увидела здоровенную сосновую ветвь, совсем свежую. Сосна стояла… вон там. Значит…

Она остановилась, оглянулась, сделала несколько шагов в сторону — и теперь вдруг увидела всё.

В тонких деревьях по эту сторону лощины была пробита широченная дыра, сказочный зверь индрик пройдёт, — а в самом конце дыры, среди изломанных и расщеплённых деревьев, лежала неподвижно огромная чёрная птица; одно крыло торчало прямо вверх, как корабельная мачта, и уцелевшие с синеватым отливом перья, каждое длиной в весло, шевелились на ветру.

— Хха-а… — сказал Шеру.

Он стоял на трёх лапах, правую переднюю приподняв и вытянув; когти сжимались и разжимались. Шерсть вдоль хребта поднялась, напряжённый хвост подрагивал.

— Спокойно, брат, — тихо сказала Ягмара.

Она перестала дышать и стала слушать лес.

Тихо.

Не в смысле – совсем тихо, а просто никаких нездешних лишних звуков.

Журчание листвы… а птицы в ведьмином лесу вообще всегда помалкивают. Кроме ранней весны…

— Пойдём, — сказала она, — посмотрим поближе… Держись рядом.

Они потихоньку, шаг за шагом, приблизились к птице. Вблизи она была просто огромна, Ягмара никогда таких не видела, а касаемо того, что рассказывали… ну, мало ли что рассказывают. Про зверей с зубами наружу и хвостом на месте носа тоже рассказывают…

От птицы пахло, как от сильно запущенного курятника на солнцепёке. И мускусом. И чем-то незнакомым, но не менее противным.

И ещё от неё исходил жар, как от недавно протопленной печи.

Держась на всякий случай в нескольких шагах, Ягмара медленно обошла птицу вокруг. Птица лежала на боку, поджав одну чешуйчатую ногу и судорожно вытянув другую. Шея была длинная и покрытая перьями немного другого оттенка – блёклыми серо-коричневыми. Небольшая сравнительно с телом голова была свёрнута набок, мощный клюв раскрыт; глаза, не успевшие затянуться плевой, неподвижно и мёртво смотрели вверх, в недосягаемое теперь небо.

Шеру вздохнул, успокоился и теперь только морщился от неприятного запаха.

Потом он поднял голову и прислушался. Что-то происходило там, дальше, куда птица не долетела.

Стараясь не спускать с птицы глаз, Ягмара переступила через поваленную, обломленную ударом у самого комля осину – и увидела прикрытые ветками ноги в мягких рыжих сапогах…

Высвободить лежащего из-под кроны дерева оказалось нелегко, но Ягмара понемногу справилась.

Он был жив, но, похоже, сильно побился, поэтому она так долго и провозилась: боялась повредить сильнее. Парень, короткие белёсые волосы в запёкшейся крови, лицо исцарапано до мяса, но глаза целы; дышит; руки и ноги вроде бы не переломаны, но проверять не стоило; а вот рёбра, наверное, уцелели далеко не все. Ягмара нашла поблизости и вырубила небольшую ёлку, отсекла ветки с одной стороны и примяла с другой – так, чтобы получилась плоская волокуша. Осторожно перевалила парня на неё – головой к комлю, — прихватила его же кушаком, чтобы не свалился.

И шаг за шагом поволокла.

Шеру шёл рядом, ободрял.

Впрочем, тащить по мху было не так уж трудно – тем более, что можно не заботиться о бесшумности. Полсотни шагов – отдых. Ещё полсотни…

Лошадка услышала, умница, и пошла навстречу.

Тайная надежда Ягмары, что парень наконец очнётся и встанет на ноги, не оправдалась: он так же мерно дышал, но ни на что не реагировал.

Поэтому Ягмара, ворча себе под нос, соорудила волокушу посолиднее: из двух ольховых жердей, скреплённых поперечинами. Она уже давно тихо радовалась, что сегодня отправилась на прогулку, снарядив Лошадку по-киммерийски: с надёжным шором-нагрудником и крепкими подпругами на медных пряжках, удерживающими седло-йехр из твёрдой варёной кожи с лёгкти деревянным каркасом. К йехру киммерийцы цепляли различную дорожную поклажу, а также головы врагов, и седло было для этого прекрасно приспособлено. Реши она прогуляться по-скифски, на войлочной подушке, сейчас проблем было бы куда больше…

А могла ведь и вообще отправиться без седла. Но мать такое почему-то не одобряла.

Крепко прикрутив к йехру сыромятными ремешками концы волокуши, Ягмара затащила на неё найдёныша вместе с ёлкой – чтобы лишний раз не перекладывать; закрепила, проверила – будет держаться. Похлопала Лошадку по крупу, благодаря за ум и терпение, взяла под узду и повела к городу. И только тут вдруг сообразила, что мать, наверное, на мельнице – то есть втрое ближе, можно сказать, совсем рядом.

Это было просто замечательно.

2. Непонятно кто и странный знак

Вальда сразу взяла всё в свои руки, отправила Ягмару в лес за бабкой Колушкой, а сама с двумя работницами принялась раздевать и обрабатывать всё ещё бессознательного парня. Ну правильно, думала Ягмара, а то возьмёт да и окрутит-повяжет меня Вирень с незнакомым парнем, — а он, может статься, совсем дурачок… ну или даже женатый где-нибудь… Вирень – она такая, шаловливая, что хочет, то и творит, а потом не расхлебаешь.

Ехать к избе Колушки пришлось почти что по своим следам, поскольку жила она на опушке того же самого ведьминого леса, только с другой стороны, у ручья. Приостановившись возле кучи обрубленных веток, оставшихся после изготовления волокуши, Ягмара подумала вдруг, что надо бы свернуть в лес и ещё раз посмотреть на птицу. Может быть, выдернуть несколько перьев – да и вообще осмотреться. Тогда, быть может, удастся понять, откуда прилетел этот… ашин[1]? Она задумалась. А ведь точно, ашин — светлые волосы и эти рыжие мягкие сапоги…

Ашин… Странно.

Она решительно повернула Лошадку в сторону, куда тянулся след от ёлки.

Птица лежала так же, как она её оставила – вытянув шею со свёрнутой головой и выставив вверх мёртвое крыло. Зверьки пока ещё не добрались до неё. Ягмара с немалым трудом выдернула несколько перьев из хвоста, из крыла, из спины и из шеи. Она подумала, не вырубить ли клюв, но поняла, что будет долго возиться и вся перемажется… ладно, вернусь потом, клюв не съедят…

Она уже хотела развернуться и уехать, как краем глаза увидела на берёзке с обломанной верхушкой повисшую кожаную суму-кошель того же рыжего цвета, что и сапоги. В прошлый раз не заметила, потому что не озиралась по сторонам, а смотрела в основном под ноги…

Чтобы не возиться, она просто срубила берёзку. К седлу на этот раз был приторочен небольшой топорик. На всякий случай. Вот и пригодился.

Сума оказалась неожиданно тяжёлая. Ягмара перекинула её через плечо и поворотила Лошадку в сторону избы Колушки – напрямик.

И ещё шагов через пятьдесят она увидела в траве уже последнюю свою находку: простой деревянный парг[2], ныне почему-то чаще называемый по-гречески горитосом, с отличным роговым луком внутри и десятком чёрных тяжёлых стрел. Ремень у нижнего кольца был разодран…

Это была очень хорошая находка. Хорошая сама по себе, и хорошая как предзнаменование. Лук всегда приносил ей удачу.

Наскоро срастив ремень, Ягмара повесила парг через другое плечо и поехала к избе Колушки.

Лук она испытает позже.

По обычаю, только меч и нож были неотлучимы от человека. Лук же всегда и у всех народов был просто расходным имуществом и вовсе не обязательно подлежал возвращению владельцу… ну, в подобных случаях. Посмотрим, как этот ашин поведёт себя. Если окажется хорошим человеком… впрочем, что загадывать наперёд?..

Бабка как будто ждала её: сразу, без разговров, засобиралась деловито. Ягмара запрягла двух её любимых ездовых козлов, Аржо и Сардо, в лёгкие ясеневые санки, Колушка уселась, стегнула серых по спинам – легонько, куда гнать-то? – и санки, мягко покачиваясь на полозьях, понеслись по мху. Козлы весело мекали, переговариваясь. Прошлой зимой эта же парочка ездовых вынесла бабушку из-под волчьей погони…

Путь был прям, недолог, лёгок и ничем не отметился.

На мельнице Ягмару опять оставили ждать снаружи. Найдёныша перенесли уже в баню, и баня топилась вовсю. А немой работник Плотин волок от ключей бадью с ледяной водой. Шеру сидел на крыше и охранял баню от местных нечистиков.

Делать было нечего, Ягмара сняла с Лошадки лишнюю поклажу и седло, легко вскочила на спину и быстрой рысью послала Лошадку к тому месту на пруду, где был сделан удобный песчаный спуск к воде. Там она сняла с Лошадки остальную упряжь, оставив только уздечку, разделась сама – и они вместе прыгнули в тёмную воду, подняв тучу брызг. Дно уходило вниз не обрывисто, постепенно, но глубина здесь была большая – Ягмара иной раз не доныривала до дна. Вода сверху была как парное молоко, зато на глубине – ой как бодрила. Говорили, что тут бьют донные ключи. Ягмара поныряла всласть, заставила поплавать Лошадку. Потом они поплыли рядом, как при переправе – сначала к тому крутому берегу с нависающими кустами, потом к верхней части пруда, к зарослям кувшинок, потом обратно. Наконец наплававшись вдоволь, Ягмара забралась на спину Лошадки, распласталась – и направила её на берег. Вздымая воду и песок, Лошадка выкарабкалась по склону и остановилась, фыркая, Ягмара спрыгнула на траву и стала вытирать Лошадку попоной, а та крутила головой и хвостом, обдавая её брызгами…

И вдруг Ягмара всей спиной ощутила чей-то неподвижный пристальный взгляд. Так смотрела бы громадная змея. Она резко повернулась назад, одновременно припадая на колено и хватаясь за рукоять лежащего поверх одежды железного ножа…

Никого. Ощущение взгляда не пропадало. Но только смотрели… издалека. Как будто та змея, громадная и невидимая, поднялась на хвосте над окоёмом…

Медленно-медленно взгляд словно растаял. Или рассеялся. Но не исчез совсем.

Её ещё долго преследовало это ощущение…

Когда она вернулась, мать и бабка сидели за летним столом и разбирали разложенные вещи найдёныша.

— Как он там? – спросила Ягмара.

Мать, не ответив, посмотрела на бабку. Та пожевала губами.

— Побился сильно, — наконец сказала бабка.

— Это я и сама видела, — сказала Ягмара.

— Ты не дерзи, — сказала бабка. – Старшие говорят – слушай молча и не перечь. Так вот. Убиться он должен был насмерть. Кровь в голове запеклась. А вот не убился. Чара на нём.

Между каждой её фразой проходило не меньше лепты. Ягмара почтительно ждала.

— Но и это не всё, — продолжала бабка. – Оруч на руке его левой видела?

— Нет, — помотала головой Ягмара. – То есть видела, конечно, но…

— Отца твоего оруч.

Ягмара перевела взгляд на мать. Та медленно кивнула.

Отец, Ягмара помнила, носил несколько оручей – и на правой руке, и на левой. Серебро и волнистая сталь.

— Он не снимается, — сказала мать. – И у отца не снимался. Маг старый ему надел… давно.

Ягмара обошла стол и на ощупь села на край скамьи.

— И что это значит? – спросила она.

Мать молча покачала головой. Бабка достала из рукава резную гадательную ложку, но ничего делать не стала, просто покрутила в жёлтых от трав пальцах.

— Ждать надо, когда он в память придёт, — сказала она наконец. – До этого… Да нет, ничего. В общем, просто ждать.

— А когда придёт, тогда что?

— Кровь я ему дурную немного разогнала, — сказала бабка. – Ещё поразгоняю. Отварами выпаивать буду. Поглядим. Не знаю пока.

— А что за птица, бабуль? Знаешь такую?

— Нет, — сказала бабка. – Но на свете столько разных птиц, что всех знать невозможно. Это же не травы, не грибы…

— Даже таких огромных?

Бабка промолчала и нахмурилась.

— Можно я вещи посмотрю? – спросила Ягмара.

— Зачем тебе? – не поняла мать.

— Ну, зацепку может какую найду – хотя бы откуда он такой…

— Нашли уже… — проворчала бабка. – Не такие уж мы дурры, как тебе кажется…

Мать сунула руку глубоко в суму, достала кошель. Кошель был сафьяновый, с нитяным шитьём, того же рыжего цвета, что и сума. Из кошеля она высыпала на стол несколько квадратных серебряных монет.

— Алпанские? – удивилась Ягмара.

— И кошель алпанский, и сума, — сказала мать. – Я хорошо знаю эту выделку. И сапоги…

— Сапоги новые совсем, нетрёпанные, — сказала бабка. – Как и не ходил он в них.

— Всё на нём новое, — сказала мать. – Будто купил у одного торговца и сразу оделся. Ни одной ношенной вещи…

— Только оруч.

— Да. Только оруч… хотя ещё…

И она достала из сумы небольшой треснувший лаковый футляр для свитков. Достала оттуда катушку, развернула розоватый шёлковый лоскут с нанесёнными на нём синими цересскими[3] знаками.

— Потом, если вдруг понадобится, покажу раву Гамлиэлю… у него есть люди, знающие цересский.

Ягмара кивнула. Да, с этим не стоило спешить…

Она уже догадалась, что рава в события этого дня решили пока не посвящать.

3. Странный знак и пустые хлопоты

Найдёныш пришёл в себя на четвёртый день, ближе к вечеру. Вальда как раз собралась везти его в город, прислала восьмерых работников и большие носилки, в которых можно было нести лежачего. Бабка Колушка решила, что надо бы пустить болезному кровь, а старый цирюльник Рева нипочём, ни за какие деньги, не желал ехать куда-то в глушь. Но когда Ягмара привела носильщиков, бабка сидела за столом и пила горячий мёдок, а напротив неё, одетый в полотняные одежды, сидел, скособочившись, тощий светловолосый парень с покрытым коростами лицом, но уже открывшимися глазами. Глаза были непонятного цвета, как у новорожденного щенка. Одна смуглая рука его лежала на столе, другую он прижимал к груди.

— Ну, козочка моя драгоценная, примай работу, — сказала бабка, усердно облизывая липкие губы. – Кровянюку можно не пущщать, разогнало её. А отвары пить ещё долго, да я матери расскажу всё: когда чем поить-кормить, когда с чем парить… Говорить уже говорит, а вот про себя ничего не помнит.

— Помню, — скрипучим голосом выдавил из себя парень. – Вспомнил. Меня зовут Ний…

— А откуда ты, милой?

Парень нахмурился, потом сморщился, обнажив ровные белые зубы.

— Ещё больно, — сказал он. – Вот тут. Наверное, пройдёт, и всё вспомню.

— И пройдёт, и вспомнишь, — сказала бабка. – Чара на тебе сильная, чтоб ты понимал. Она тебе убиться не позволила, она тебе и памяти не даёт. А я вот и не соображу, к кому тебя с нею послать-то, давно у нас умелых да сильных чаровников нет…

— Кузнеца надо спросить, — сказала Ягмара.

— Может, и кузнеца… — бабка с сомнением пошевелила губами. – Да нет, куда ему. С железом он постоянно трётся, какой из него чаровник?

— Я не говорю, что он сам. Но знать может нужных людей, к нему кто только не приходит. А может, рава-благодетеля озадачить…

— Им по вере ихней не положено с чаровниками знаться.

— Не положено, а знаются.

— Мать как скажет, так и будет, — сказала бабка и для окончательности решения хлопнула ладонью по столу.

Но мать, оставив Ягмару на хозяйстве, сегодня с утра запрягла бигу[4] и уехала на Инелей[5], на рыбные ловы, что-то важное там предстояло решать с управителем. День туда да день обратно, да несколько дней там…

— Так что, бабушка, в город сегодня мы нашего Ния не везём? – спросила она, переводя разговор.

— Пусть тут побудет пока, под моим присмотром, — сказала бабка. – Только вот из бани в дом переселим, а то работникам мыться негде, ходят лохматые.

— В дом, — сказал медленно Ний. – В дом… — он замолчал. – Дом… — нахмурился.

— Что? – спросила Ягмара.

— Дом… нет. Забыл.

— Вспомнишь постепенно, — уверенно сказала Ягмара.

Бабка посмотрела не неё, прищурясь.

— Ты что измыслила, коза?

— Я? Ничего…

Она действительно ещё ничего такого не успела подумать. Вернее, что-то мелькнуло…

— Ты смотри…

— Да я правда ничего… А вот теперь – придумала!

Она заскочила в жилую пристройку – упомянутый «дом» — порылась в вещах и нашла свою старую восковую доску, на которой когда-то училась писать. Протёрла её чистой тряпицей, принесла. Подобрала щепку, быстро выстрогала простое стило. Принесла, положила перед Нием.

— Знаешь, зачем это?

— Э-эмм…

Он острожно взял стило, покрутил в пальцах. Понюхал. Потом понюхал и погладил доску. Что-то поменялось в газах.

— Да… кажется, да…

Ний прикоснулся острием стила к воску, провёл чёрточку. Потом рядом – вторую.

— Нарисуй свой дом! – велела Ягмара.

Ний провёл несколько линий, стёр тряпицей изображённое, снова провёл и снова стёр. Рука его вдруг задрожала. На лице снова возникла гримаса боли. Он зажмурил глаза.

— Не получается… Я потом, хорошо? Я обязательно…

— Иди-ка ты отдыхать, — сказала бабка. – Галаха! – крикнула она пробегавшую мимо простоволосую дебелую работницу. – Помоги парню лечь, да проверь, свежие ли простыни…

— Свежие, госпожа, — ответила работница, отводя волосы со лба. – Утром ещё постелила, как вы и сказали.

— Ну, молодец. А лечь помоги, чтоб не стукнулся, в нём душа чуть держится…

И, когда здоровенная Галаха увела тощего Ния в дом, сказала Ягмаре:

— Хорошо придумала, но рано, рано. Ему сейчас сны будут сниться всякие разные, он из снов и вспомнит многое. А сон, он такой… ты же знать не можешь, чей он – его ли собственный, духами ли навеян…

— Да, бабушка, я поняла.

— Не торопи его. Езжай обратно в город – да и правда, зайди к кузнецу, потолкуй с ним аккуратно, расскажи самое главное. А к раву сама не суйся, матери дождись. Там дело тонкое…

Знала она это тонкое дело… Два раза уже рав Гамлиэль бар Борух присылал своих особо доверенных людей к Вальде, дарил дары, предлагал выйти за него. И много раз за собственный счёт рассылал он поисковые отряды по всем направлениям — искать Акболата, живого ли, мёртвого ли. Ни с чем возвращались отряды, а были такие, что и не возвращались. Обычай велел Вальде ждать три года, потом мужа можно было считать не безвестно канувшим, а погибшим. И сама она была бы рада выйти за рава, слышала Ягмара нечаянно этот тихий разговор, слышала, да. Но вот не могла, не верило Вальдино сердце в смерть мужа, не позволяло порвать тот жемчужный брачный оруч на левой руке… и сам он не темнел и не распадался, а значит – жив Акболат, жив и может вернуться…

И вот теперь появился ниоткуда незнамо кто, и на руке его был стальной неснимаемый оруч Акболата, надетый на того давно, ещё когда он только постигал в далёком сказочном Кише искусство равновесия.

Никому не показывала Ягмара его последнее письмо к ней, заучила наизусть, но сжечь, как было велено, не смогла, спрятала так, что никто не найдёт… Многое в мире вокруг становилось понятным, когда она вспоминала написанное там.

Кузнец не работал, ужинал дома. Служанка провела Ягмару во внутренний дворик, где огромный Мокшан и сын его, Мазай, возлежали у мица, персидского стола на низких ножках, покрытого льняной скатертью. Блюдо с разварным мясом стояло перед ними, а ещё корзиночки с пирогами. Пили пиво.

Мокшан, похоже, не сразу сообразил, кто возник перед ним, поэтому обежал взглядом дворик в поисках табуреточки для гостьи и даже, кажется, хотел позвать служанку, — но вместо этого хлопнул себя ладонью по залысому лбу и со смехом широким жестом указал на кожаные подушки рядом с сыном; ибо Ягмара ещё в позапрошлом году убила тяжёлой стрелой кабана и теперь могла пировать рядом с другими охотниками.

Появившаяся служанка поставила деревянную мису, дала серебряную ложку, а нож, как и положено, у Ягмары был свой. Также предложено было отведать мёду или ягодного пива. Ягмара согласилась на пиво, поскольку знала уже, что мёд Мокшан предпочитал густой, чёрный, крепкий.

Ягмара никогда не страдала излишней скромностью, поэтому положила себе кусок мяса размером в ладонь кузнеца, моментально разделала его, посыпала нарезанным диким лиловым луком и раздавленными зелёными смородиновыми ягодами, и степенно принялась за еду. Мясо было вкусное, молодая жирная баранина. Подбирая ржаным хрустящим хлебом стекающий мясной сок, она прикончила порцию, потом ложкой и хлебом подобрала всё со дна. Допила пиво и стала смотреть на кузнеца. Тот молча продолжал насыщаться. Конечно, при его работе ему есть нужно есть вдесятеро против обычного человека… Потом она попробовала пирожки. Они были с птичьей печёнкой и яйцами, очень вкусные. Допила пиво совсем, служанка принесла новую кружку.

Наконец кузнец сыто рыгнул, вытер тряпицей руки, рот и вспотевшее лицо. Посмотрел на сына, потом внимательно посмотрел на гостью. Сделал движение бровью, и сын, прошептав благодарение Мазде, побежал по своим и кузнечным делам. Мокшан готовил из Мазая преемника себе в делах кузнечных, а как насчёт остальных дел, Ягмара не знала и не догадывалась. Младший сын уже уехал в Цареград и там учился высоким наукам…

Первым делом она достала из сумы и выложила перед кузнецом несколько перьев птицы. Он погладил их, посмотрел на просвет и повернулся к Ягмаре, всей позой выражая недоумение и вопрос.

— Нет, — сказала Ягмара. – Я её только нашла, разбившуюся насмерть. Это в ведьмином лесу, полтора часа[6] пешком от нашей мельницы.

— Так, — сказал кузнец. – А дальше?

— Неподалёку лежал сильно побитый парень, без сознания. То ли он летел на птице, то ли птица его несла, не знаю. Узды на птице не было, но и на нём не было следов когтей… Я привезла его на мельницу, потом привела к нему бабку Колушку, и она сказала, что на нём лежит чара, не позволившая ему убиться насмерть…

— Так…

— Бабка спрашивает тебя, не знаешь ли ты доверенного человека, который пришёл бы и разобрался с чарой?

— А чем же плоха такая чара?

— Бабка говорит, что она не даёт ему ничего о себе вспомнить. Он помнит только имя, а когда пытается вспомнить что-то ещё, начинается сильная боль в голове… Это мучает его.

Кузнец подозвал служанку, принял из её рук огромную кружку с мёдом. Взял пирожок.

— Бывает, что человек ничего не помнит о себе без всяких чар. Цересские монахи-лекари знают такие снадобья…

— Но чара есть. Настолько-то бабка понимает.

— Чара есть… Хорошо. Задам я вопрос одному человеку, который понимает. А там – как он скажет, так и сделаем. Ты, главное, не торопись сама и его не торопи. Здесь повредить – проще простого. И будет он тогда весь свой век без памяти мыкаться, себя искать…

4. Пустые хлопоты и первые ответы

На третий день, уже ближе к вечеру, пришёл, опираясь о старый потёртый посох, хромоногий немолодой маг-проповедник, издавна бродивший по деревням и городам и нёсший слово Заратуштры. Вышел он много лет назад из чёрного каменного храма в окрестностях огромного города Парса, непомерное восхищение которым греки разнесли по всему миру под именем Персеполиса; там было больше дворцов, чем во всех городах, в которых ему довелось побывать, вместе взятых, и много больше людей, чем встретилось ему на пути. А путь его лежал долгий: вокруг всего Срединного моря, через Геракловы столпы, по землям иберов, галлов, этрусков, италиков, греков, македонян и прочих многочисленных народов, всех имён которых он уже и не помнил; долгое время он жил неподалёку от устья Истра в общине даков-огнепоклонников, но потом утомился ими и двинулся дальше на север, вдоль великих рек – сначала бурноводного Борисфена, потом тихого Танаиса, известно местным жителям как Дона. Везде он встречал собратьев в Ахура Мазде, практикующих огонь и железо, и последователей просветлённого принца Сидхатха из далёкого царства Капилавашт – тех, кто называет себя «проснувшимимся», буддами, будахами. Они повсеместно считаются людьми кроткими и покладистыми, людьми воды и песка, но упаси вас Митра увидеть этрусских будд, бессмысленных и беспощадных…

Маг рассказывал это, с удовольствием за обе щеки уплетая материн рыбный пирог и запивая его греческим светлым подсмолённым вином. Он сделал положенное обычаем подношение мелким домашним духам и заметил, что они живут неприметно во всех обитаемых домах во всей Ойкумене, и люди к ним относятся везде примерно одинаково; но были города, из которых мирных мелких духов люди прогнали то ли по глупости, то ли по злобе, и лучше те города обходить глухой стороной так, чтобы и верхушек башен не видеть…

Насытившись, он ополоснул руки в чаше, где плавали мятные листья и половина мочёного персика, и пошёл к Нию.

Ний за эти дни ещё больше похудел и почернел лицом. Он так напрягал свои память и ум, что начинало мелко дрожать тело. Ещё и потому, что лицо его понемногу заживало от удара и отёк у скул уменьшался, он становился похожим на чёрного степняцкого идола, которых шаманы вырезают кривыми ножами из сильно стёсанных по бокам брёвен. Добрые идолы изображаются видом с уха, а злые – с носа. И про духов степных так же вот рассказывают люди: идёт с тобой рядом человек как человек, а обогнал тебя шага на два или там отстал – и всё, нет человека, пропал. Но это добрый, и встреча такая к добру. А когда идёт тебе навстречу, и ты его видишь, а поравнялся и вдруг раз, и нет человека – вот это точно злой, вот тут надо быстро себя серебром, или железом, или хотя бы шерстяной верёвкой окружать и ждать, не двигаться, сколько сил хватит…

Маг вошёл в комнату к Нию, как-то особенно посмотрел на Ягмару, и она осталась послушно стоять у крыльца. А он закрыл дверь, да ещё и воротушку берёзовую за собой повернул.

Потом ей надоело стоять просто так, и она пошла чинить разодранный ремень на Ниевом парге. Лук она уже опробовала. Хороший был лук… когда-то.

При падении одно из плеч дало трещину, и слава Ахура Мазде, что Ягмара вовремя почувствовала нарастающую слабину на тетиве – отломившаяся половинка рогового плеча прилетела бы ей прямо в лоб; но она в последний миг успела отпустить тетиву… В общем-то, плечо можно и заменить, а вернее, оба, но надо будет сходить на каменного барана, а это — только поздней осенью, ближе к зиме. Хотя, конечно, подходящие рога можно просто купить у охотников, в большой базарный день они съезжаются отовсюду, и вряд ли ей, дочери Белого Меча, как почтительно звали отца, подсунут лежалые испорченные рога…

Она починила ремень, наново прошив его вощёными льняными нитками. Теперь он был точно такой, как был, и не поверишь, что шит наново.

Маг всё ещё не выходил из дому.

Вскоре она услышала постукивание и шелест: это была бабка Колушка в своих саночках. Козлы, уже остановившись, вдруг принялись лягать друг друга – бодаться им не позволяла толстая оглобля.

— Давно ли он там? – лишь слегка кивнув вместо приветствия, спросила бабка.

— Давненько, — сказала Ягмара.

Бабка подошла к двери, постояла, вернулась.

— Живые, — сказала она.

И, как бы услышав её, дверь отворилась. Вышел сперва Ний, а за ним, покачиваясь, маг. Оба были совершенно серые с лица.

— Вина, — сказал хрипло маг. – И мёду. Много густого мёду…

Они оба сели где стояли, и пока Ягмара не притащила, торопясь, кувшин, туес, кружки и ложки, не двигались.

Наконец, когда мужчины влили в себя по нескольку кружек красного вина со степным свежим мёдом и немного расправились, бабка сказала:

— Зря ты, Агамен, в это влез. Умный ты слишком и добрый, а тут злая сила нужна…

— Ты права, моя драгоценная саркар-ханом, но что же теперь делать – иногда приходится и голую грудь подставлять под копьё… Ничего, мы же справились как-то. Справились… — он отхлебнул ещё большой глоток вина. – Могучая чара наложена на мальчика и злая, очень злая. Тело его трудно убить, но повреждённое – оно будет восстанавливаться медленно и криво. Мне пришлось видеть таких людей, они мучаются, а не живут, но и умереть им немыслимо трудно – даже разрубленный пополам, он будет жить, но не срастётся; и даже отрубленная голова живёт многие годы, всё видя и всё понимая… Имей это в виду, Ний. В каком-то смысле ты уязвим больше, чем мы. Я не знаю, как снять эту чару, не разрушив полностью твой ум. Сейчас ты просто ничего не помнишь, хотя в остальном ты совершенно нормальный человек и можешь говорить и действовать. Живи, постигай мир, обретай ремесло, строй дом, ищи любовь, заводи семью, не делай зла и не желай зла…

Он замолчал.

— Это трудно, — сказал Ний. – Что-то рвётся из меня и рвётся во мне…

— Всем по-своему нелегко, — сказал маг. – Но таков наш мир.

— Бедхин Агамен, — сказала Ягмара. – Я открою вам одну тайну, а вы скажете мне, как сделать так, чтобы сделать правильно.

— Тогда лучше не открывай мне тайну, — сказал маг. – Это уже может быть неправильно.

— Ничего не могу поделать, это уже решено, — сказала Ягмара.

— Яга… — подала голос бабка.

— Бабушка!

Бабка обиженно отвернулась.

— Ний, покажи оруч, — сказала Ягмара.

Тот молча протянул левую руку.

— Это оруч моего пропавшего отца, — сказала Ягмара. – Его невозможно было снять, не отрубив руку, и совсем невозможно надеть на другую.

Маг нагнулся над запястьем Ния, потом провёл над ним рукой.

— Странно, — сказал он. – Как будто… сопротивление… И холод.

— Если вы не можете сейчас вернуть Нию память, то мы должны найти, откуда он прилетел к нам. А потом – как он попал туда. И так дальше, и дальше, и дальше. Люди должны что-то знать…

— Покажи птичьи перья, что ты собрала, — сказал маг. – Мокшан показал одно, но оно было всё испачкано железом.

Ягмара сходила за другими перьями.

Маг долго рассматривал их и держал между ладонями, слегка потирая, будто пробуждая в перьях было тепло.

— Это жар-птица, которую вырастили в огромной железной клетке, чтобы убить волшебную птичью силу, — сказал наконец он. – Их покупают аравы, а вот откуда привозят – точно не известно. Вероятно, из Цереса, ведь все чудеса Ойкумены происходят оттуда. Даже те, которые считают индийскими. А может быть, и дальше… За Цересом есть ещё одна страна, высоко в горах, и там живут маленькие люди, которые умеют проходить сквозь горы и летают на орлах. Возможно, это их рук дело. Но наш мальчик, конечно, не летел на птице так далеко… Скорее всего, он купил её на базаре в Алпане. Ведь он был одет целиком в одежду алпанской выделки?

— Новёхонькую, — сказала бабка. – Первый раз надел…

— Алпанскую одежду можно купить не обязательно в Алпане, — сказала Ягмара.

— Это сомнению не подлежит, — кивнул маг. – Но одновременно и птица, и одежда… С трудом верится, что и то, и другое сразу можно приобрести где-то поблизости от нас.

— Он мог купить их в разных местах, — продолжала настаивать Ягмара. – И алпанские деньги ходят повсюду.

— И это тоже верно… — маг налил себе ещё вина. – Да, такие размышления нам ничего не дают… и никого следа не остаётся в небе…

Он глубоко задумался.

— Тогда всё просто. Надо искать след на земле, — сказала бабка.

Четыре года назад

Нежным выдалось это утро последнего дня, ясным и нежным. Тяжёлый раскалённый ветер, пришедший с южных степей и накрывший весь край пыльным войлоком, утих наконец, и ночью повсюду запахло травой. Всё ещё лежал острый мелкий песок на кронах и кровлях, скрипел на зубах и набивался в глаза, выгоняя слёзы досады, но дышать уже стало свободно, легко и сладко.

Розовый свет тронул крыши высоких домов на острове Нив и быстро, чуть подрагивая, пополз вниз по светлым стенам с почти неразличимыми рядами окон, занавешенных снаружи белёным полотном.

Из сада беззвучно возник Шеру, сел, обвил себя хвостом, медленно и сыто оглянулся через плечо. Сизое голубиное перо прилипло к щеке.

Не было смысла длить бестолковую ночь… Акболат спустил ноги на шёлковый жёлтый с серебром ковёр, приятно холодящий ступни. Шеру тут же подошёл, твёрдым полосатым лбом ткнулся в колено. Посмотрел золотыми глазами.

Котёнком его подарил Акболату купец-мидянин, подарил просто так, по давней дружбе. Подарил вместе с именем: Шеру – значит Счастливый. И если особого счастья от золотого кота Акболат не видел, то успокоение – да, было. А покой многие народы, особенно на Востоке, ценят куда выше счастья.

Накинув невесомый синий стёганый каф с кистями, Акболат неторопливо подошёл к пустой стене, выводящей в сад. Шеру тёрся сбоку о больное колено – лечил. Колено ещё весной повредил Акболат, на охоте неосторожно спрыгнув с коня. Ходить теперь приходилось на прямой ноге, опираясь на длинную палку нубийского тигрового дерева. Врач Теофан трижды в неделю приходил, втирал травяную мазь. Помогало плохо. Что делать, ведь каждый раз перед его визитом приходилось стучать по бокам колена ясеневой колотушкой, побуждая боль и лёгкую опухлость…

Отсюда, от дома Акболата, город Тикр и его знаменитые пристани с десятками кораблей видны были так, словно нарисованы на стене искусным художником. Среди множества низкосидящих торговых лохней и меркаторов, городских боевых дракул, чьим повседневным делом было выслеживать и отгонять речных разбойников, возвышались хищные биеры с уже поставленными мачтами и скатанными парусами на длинных косых реях. А в окружении чёрных биер сияла красная тетрера, и даже отсюда видно было, как рыжими муравьями снуют моряки по снастям.

Египетский флот готов был к выходу. В любой благоприятный час.

Акболат тронул гонг. Тихий журчащий звук унёсся в недра дома и вернулся вместе с Арамом, домоправителем. Уже седьмой десяток лет доживал на свете славный Арам, а волосы его спадали на плечи блестящей упрямой волной, вороною с белой пеной по краю; и чёрною с белым клином была его борода.

— Мира и мудрости, господин…

Поклон его был полон достоинства.

— Мира и мудрости, дорогой друг, — улыбнулся Акболат. — Начнём этот день с брадобрея…

Освежённый, с влажными распущенными волосами, Акболат насладился завтраком, по-тикрски плотным, с мясом, рыбой, сыром и яйцами – дающим силы на полный день, до вечернего пира. Но закончил он завтрак не финиками и не яблоком, а толстым ломтём вяленой медовой меровийской дыни.

Другим, нездешним солнцем пахла она…

О Мерв, воспетый всеми, радостный город! Твои узкие улицы, твои тенистые пардеши, где деревья, отягощённые плодами, не в силах устоять за дувалами и неудержимо расползаются поверх и в стороны, как доброе сдобное тесто, роняя в руки прохожим персики, инжир или гранаты, пачкая рты ребятишкам соком шелковицы или кожурой ореха, сбивая с ног ароматом горячих полуденных яблок или перезревшего миндаля. Твоя крепость, где стены изнутри оплетены виноградной лозой и хмелем, и гроздья ягод вянут под солнцем и на ветру, истекая чистым мёдом. Твои окрестные поля, где неосторожный путник может заблудиться в пшенице или ячмене, и только всадник сумеет его отыскать. Твои степи в шёлке ковыля и в горечи полыни, по которым конь несётся невесомо и плавно, как по небесному мосту. Твои дворцы и твои базары…

И ты прекрасен, мой Тикр, столица Станового царства, город степи и реки, город смолы и древес, город малахита и бронзы, — ты принял и упокоил меня, ты дал мне пристанище в моём изгнании – но прости, сердце моё осталось и будет похоронено там, далеко на востоке, у Железных ворот[7], где небо бездонно днём и на вытянутую руку опускается ночью.

Тяжело и мягко ступая, прошёл Шеру, подмигнул, скрылся за занавесом. И сразу, забыв вернуться, прошёл в том же направлении ещё раз. Акболат когда-то пытался разгадать тайны кота, но отступился. Шеру видел мир иначе, чем мы, а значит, знал тайные ходы и тайные пружины, и умел многое недоступное людям.

Верховых прогулок не намечалось, поэтому после завтрака Акболат облачился в простую одежду: широкие шёлковые штаны, не стесняющие бега, и лёгкий шёлковый же кафтан; и то, и другое цвета сухой глины, собранное мелкими складками, яркое и нарядное в доме и неожиданно неприметное в переулках. Аланская шитая серебром шапочка прикрывала бритую голову…

Он заперся в библиотеке, хотя совсем не собирался работать. Лакированные ящики из страны Церес, светлые и чёрные, открывающиеся сбоку, со сказочными птицами на крышках; в каждом живут свитки, папирусные, с красными или синими лентами по краям, или из тончайшего льна, пропитанного для сохранности воском – они намотаны на палочки из пальмового дерева; или шёлковые, с самым тонким письмом, на пустотелых бамбуковых катушках, украшенных кистями и пучками небывалых птичьих перьев. А на полках, закрытых от пыли тяжёлыми занавесами, стоят филистинские кодексы в тяжёлых деревянных окладах с кожаными ремнями. Библосы на десятке языков, и все их способен прочесть Акболат, но радует ли это сейчас? Он лишь втягивает тонкий запах пергамента, дубовых чернил, папируса, туши, воска — и лаванды, и пушистых веточек чёрного хвоща, которыми обильно перекладывают и свитки, и кодексы, чтобы не доставить радости книжным червям…

Акболат присел за низкий египетский писарский столик, погладил рукой мягкое розовое дерево крышки, всё в чернильных въевшихся пятнах, в мелких песчинках. Центр доски ощутимо углубился за долгие годы.

Непроизвольно он взял какой-то папирус, развернул… Улыбнулся рисунку. Так евреи представляли себе место, откуда были изгнаны в незапамятные времена и куда, может быть, попадут после смерти — Ган Эден, город-сад на горе, с которой стекали четыре реки. Акболат побывал там однажды, у самых истоков Эу-Ферата, Араца, Чоруха и Тигриса, который евреи называют Хиддекел, а арамеи – Диглат[8], — и видел ту гору с плоской вершиной, настолько ровную, что казалась она сложенной человеческими руками, подобно Храмовой горе в Иерушалайме – да только не собрать таких толп в одном месте и не заставить работать; стократ та гора больше Храмовой, всё равно что чертог против сундучка. Древние развалины виднелись издали на южной стороне её, когда расходись облака… Несколько раз пытался Акболат подняться по склонам, но это оказалось выше человеческих сил: мелкокаменистая почва ползла под ногами, а когда удавалось взобраться хотя бы на треть склона, прилетал ветер, закручивал пыль и туман, и начиналась страшная сухая гроза. Пёстрые и чёрные змеи жили в низком редком кустарнике; никогда Акболат не видел столько их сразу. Оставив попытки, ушли они к священной горе Арарат и едва не погибли в ущелье под грязевым потоком. С того года и попал проводник Арам в домоправители к проживающему в изгнании согдианскому царевичу Акболату…

Два раба бежали впереди носилок и два позади, стуча твёрдой кожей подошв по толстым плахам городских мостков. Тяжёлые короткие дубины были у передних и рыбацкие трёхзубые остроги у задних: слишком много бедных людей пришло из Алпании и других южных земель, и многие предпочитали не зарабатывать, а брать. Для самых бедных специальный человек предназначен у Акболата, стоял он близко к воротам и давал хлеб тем, кому верил на слово и на лицо. Знали его…

Путь был недолог. Загородный дом Акболата, весь из весёлой пахучей сосны, располагался неподалёку от перекрёстка, где от царской мощёной дороги ответвляется надбережная, тупиковая, по которой ходят и ездят лишь те, кто живёт вдоль неё. А по царской, сразу за заставой, гудела и громыхала большая кузня, где неугасимо жило в горнах священное пламя. Каждый раз, уезжая по важным делам или возвращаясь из трудной поездки, все заратуштрийцы входили в кузню, чтобы купить нож, или кольцо, или гвоздь, рождённые огнём.

Плохим заратуштрийцем был Акболат и редко посещал храм, хотя и жертвовал исправно – однако кузни не миновал ни разу…

Во славу Ахура Мазды!

Да сгинет Ангра Маинью!

Да свершится по воле мудрости воистину великое преображение!

…славлю благие мысли, благие слова, благие деяния, мыслимые, изрекаемые, совершаемые. Принимаю совершение всяких благих мыслей, благих слов, благих деяний. Отвергаю злые мысли, злые слова, злые деяния. Вам подношу, о Бессмертные Святые, почитание и гимн, помыслом, словом, деянием; бытием и тела своего дыханием…

Навстречу вышел железничий Мокшан по прозвищу Росомаха; про него говорили, что он потомок одного из тех двенадцати тикрцев, что пережили великую резню, на которую обрёк непокорный город просвещённый и богоподобный Кир, Солнцеликий. Впрочем, не только в Тикре – во многих городах Востока изображали Солнцеликого великаном цвета свежей дымящейся крови, с клыками и рогами. Просто Тикр был вот он, а те города – где-то за пределами Ойкумены, и их можно было не считать.

Последовал обмен степенными приветствиями; Росомаха был свободный гражданин и не кланялся никому; а для заратуштрийцев, он знал, железничий – это почти маг[9], служитель священного огня, и Акболат тихо посмеивался, что Мокшан настолько добр и прост, что вот позволяет не кланяться себе и не преклонять перед ним колено. Они степенно поговорили о ценах на железо и хороший уголь, который раньше в лесах жгли цыгане, а теперь цыгане вдруг снялись и куда-то ушли, а пришлые алпанцы и скифы жгут как попало, а деньги требуют настоящие…

Впрочем, заказ Росомаха выполнил отменно: наперстни сизого железа для лучения стрел, железа, которое не темнеет от времени и не стирается; вытапливают его из чёрного песка Тёплого озера в Сугуде, на середине купеческого Шёлкового пути в Церес, и стоит оно дороже серебра. Говорят, на берегу того озера выстроен был чудесный город Киш, весь из чертогов и теремов; но когда враги обложили его, жители вызвали из-под воды древних богов, и те город спрятали, сокрыли; и только на рассвете и на закате дня можно видеть в глади озера его отражение…

Если много раз рассказываешь историю, становится не больно. Как будто происходило с кем-то другим, кого не жалко, а то и не было вовсе.

В переделку на наперстни отдал Акболат железную голову орла с каленным клювом и со штырём, чтобы насаживать её на древко; Росомаха ещё удивился тогда, зачем кому-то делать навершие посоха из столь неуступчивого металла, когда бронзовые не хуже. Акболат объяснять не стал, заговорил о другом – кажется, о детях. Детей Росомаха мечтал не просто выучить грамоте, а сделать из них учёных людей, риторов или врачей, для чего отправить в Тарс, на Родос, а то и в Церес. Зачем это ему нужно, он объяснял туманно. Возможно, не знал и сам.

Ещё раз примерив наперстни, восхитившись чудесной работой и щедро отсчитав серебра, Акболат возлёг на носилки и показал: к базару. Конечно, нужны ему были не торговые ряды (хотя и туда он иной раз заглядывал от любопытства), а купеческий мигаш – на втором этаже огромного склада, пропахшего пылью, шерстью, перцем и укропным семенем.

Уже на дальних подходах к базару становилось заметно, насколько изменилась за последний год утренняя городская толпа…

5. Первые ответы и дитя из печи

Про Тоначи-бабу Ягмара знала много всего, но, разумеется, никогда её не видела – Колушка такого не допустила бы ни за что. Но теперь всё изменилось и было иначе.

Чтобы добраться к её далёкому лесному дому засветло, выехали ещё до рассвета. Впереди в своих ясеневых санках, показывая дорогу, двигалась бабка, за нею верхами – Ягмара и Ний, одетые по-дорожному. На всякий случай вели с собой и подвьючных лошадок с недельным запасом еды для себя и овса для лошадей. Всяко могло получиться…

Город, умытый ночным дождём, спал ещё, только изредка повякивали из дворов собаки да начинали пробовать голос птицы на деревьях. Однажды путь им пересёк конный разъезд ночной стражи. Сабаданы присмотрелись к путникам и потрусили дальше, о чём-то тихо переговариваясь.

Городские ворота как раз опускали; поскрипывали барабаны, звякали цепи. Путников узнали и ни о чём не стали спрашивать.

А вот погород уже весь проснулся. Сновали подмастерья и носильзики, где-то шумно вздували горн, громко понукал ослика, волокущего в горку тяжёлые сани, погонщик. Пахло дровяным и угольным дымом, мокрой кожей, войлоком. Немощённая дорога местами ещё не просохла после позавчерашнего ливня – в колеях стояли глубокие лужи.

На самой окраине вовсю кипела работа – заканчивали строительство нового храма. Гладкие тёсаные стены уходили высоко вверх, завершаясь резными перилами; теперь по углам здания возводили узкие, сходящиеся кверху башенки. Запах свежей смолистой стружки был прян и крепок, как свежее пиво.

Какому же богу?.. Ягмара не могла догадаться по виду постройки, а остановиться и спросить постеснялась. Ничего, скоро это выяснится само собой…

Скоро они пересекли корабельный волок между Доной[10] и Инелеем – широкую выстланную мокрыми раздавленными ёлками канаву; по сторонам её тянулись полосы вытоптанной копытами и обильно политой бычьим помётом земли. Солнце поднялось над окаёмом, чистое и светлое, и слепило левый глаз.

Путь предстоял непростой и долгий.

Если ведьмин лес мог встревожить и насторожить нового наивного человека, то этот – просто пугал. Кривые деревья, поросшие мочалом, дикие колючие заросли, непонятные звуки отовсюду… Бабка долго искала тропу, уезжала вперёд, возвращалась, наконец нашла – просто вековой вяз, примета, лежал сейчас вывернутый с корнем; песок ещё стекал с высоких корней… Наверное, та непогода, что прошлась позавчера по Тикру простым ливнем с громом и градом, здесь разыгралась не на шутку.

По тропе пришлось вести лошадей под уздцы, слишком уж низко смыкались кривые толстые ветви.

Прошли мимо большого остывшего кострища. Белели разбросанные заячьи кости.

— Кто-то здесь бывает, — сказала Ягмара.

— Да как не бывать, — ответила бабка. – Лихих людей тут немало. За овраг они, понятно, не ходят, а здесь-то им чего сделается…

И вскоре возник овраг. Будто кто-то громадным когтем провёл по лесу – вывернутая земля по краям оврага ещё не улежалась и не поросла бурьяном, поваленные деревья громоздились трухлявыми кучами. Всё дно оврага заросло чёрной колючкой; угадывался ручеёк, тоже чёрный, блестящий, словно подёрнутый дёгтем.

Но переброшенный через этот словно бы недавний овраг мост, сработанный из двух стволов с криво набитыми поперёк горбылями, обросший мхом и лишаями, казался столетним.

— Как же так? – удивилась Ягмара.

— Вот так, — сказала бабка, выбираясь из саней и разминая ноги. – Здесь всё так… плюнь и не смотри. Морок кругом…

И она, прихрамывая, обошла санки, завязала козлам глаза платками, взяла за морды и повела за собой по тонкому настилу. Видно было, как горбыли опасно прогибаются под каждым её шагом.

Ягмара ступала на мост с некоторым трепетом – уж больно он казался непрочным. Но тут же убедилась, что глаза лгут: на самом деле хлипкий настил не прогибался и не пружинил, и даже звук копыт по нему не передавался – словно под ногами было и не дерево вовсе, а просто хорошо убитая дорога.

Здесь всё так… морок… Понятно.

От моста пошёл совсем другой лес – почти сплошная ель. Запахло сыростью, мхом и травяной гнилью. Тропа стала извилистой настолько, что Ягмара постоянно теряла бабку из виду. Всё время казалось, что вот-вот, и бабка пропадёт совсем.

Они вышли из ельника и остановились. Вот такого Ягмара не видела вообще никогда и даже поёжилась.

За совершенно сухой серой, как после подземного пожара, поляной начинался мёртвый лес.

Деревья стояли скелетами, сбросив не только листья, но и кору, нижние сучья, верхушки. Кора и сучья громоздились бесформенными кучами. На месте выломанных сучьев образовались глаза, которыми эти мертвецы смотрели как бы мимо людей, не замечая их – но это был, несомненно, обман. И только в глубине, далеко за спинами мертвецов, возвышался над их головами лесной великан…

— Отдохнём, – сказала бабка и вытащила из санок лубяную корзинку со снедью. – Сил нам тут надо будет много…

Ягмара с готовностью привязала лошадей и опустилась на землю. Ний же вдруг застыл; лицо его, и без того узкое, вытянулось ещё больше.

— Эй! – сказала Ягмара. – Ты что?

Ний молчал. Потом провёл ладонью по лицу – остались полосы — и почти повалился к ногам своей лошади. Лошадь нервно переступила и задела его копытом – он этого не заметил.

Ягмара вскочила, подхватила поводья, привязала лошадь, вернулась к Нию. Он, кажется, пришёл в себя.

— Что? – спросила Ягмара.

— Не знаю, — медленно и тихо сказал он. – Показалось… что-то такое… но уже не знаю, что…

— Знакомое место?

Ний помотал головой.

— Нет, не место… другое… иное… не понял. Не могу объяснить, слов не подобрать… может, потом…

Бабка потрясла тыквенной бутылкой. Там призывно булькнуло.

— Пойдём, — сказала Ягмара.

Ний медленно поднялся. Было видно, что ему всё ещё не по себе – он тяжело дышал, ноги подрагивали.

— Вот я и говорю: отдохнуть надо и брюхо набить как следует, — сказала бабка. – Здесь человека сжирает быстро. Ещё и не то будет…

До дома Тоначи-бабы шли вроде бы недолго, но очень устали, вымотались – словно это и не тропа была под ногами, а глина-грязь или глубокий сухой песок. Лошади позади запалённо дышали и фыркали, выражая затаённый гнев и недовольство.

Дом стоял, привалившись боком к тому самому видному издали лесному великану – тысячелетнему, наверное, дереву, имени которого Ягмара не знала. Ствол его снизу был гол и цветом напоминал тех мертвецов, которых они только что миновали – разве что чуть светлее. Нижние корявые сучья свисали почти до земли.

Верхушка, наверное, могла цеплять низкие осенние облака…

Сам дом тоже был необычен. Сложенный из цельных стволов, тёмных, тяжёлых, он имел два окошка, одно над другим, и дверь, низкую, как в собачьей будке. Крыша заросла мохом. Из крыши торчала труба из пластинчатого камня. На ней сидела большая чёрная птица.

Почему-то повсюду летало множество мух. Как в коровнике.

— Ждите здесь, — сказала бабка и пошла к дому, сильно приволакивая ногу. Козлы начали нервно переминаться.

— Ты это чувствуешь? – спросил Ний. Голос его звучал глухо, как сквозь толстую повязку на лице.

— Что?

— Как будто… голоса… Только не в ушах. Под ногами.

Теперь и Ягмара почувствовала: нет, не голоса, а хоровой страшный шелестящий шёпот, приходящий через подошвы, поднимающийся до колен, слабящий. Тут же захотелось забраться куда-то повыше.

Бабка дошла до дома, постучала в дверь, подождала. Потом отворила заскрипевшую дверь, и согнувшись в пояс, пробралась внутрь. Дверь захлопнулась с громким щёлкнувшим звуком.

Шёпот под землёй стал ближе. Лошади вперебой перебирали копытами, тихо тревожно ржали. Дёргались.

Открылась дверь. Долго никто не появлялся. Потом высунулась по пояс бабка, махнула призывно рукой, скрылась.

— Пойдём, — сказала Ягмара, не трогаясь с места. Ноги будто приросли.

— Пойдём, — согласился Ний и тоже не сделал ни шагу.

Ягмара мгновенно разозлилась на него и на себя, вырвала ноги из невидимых пут, зашагала. Идти было трудно и страшно, надо было заставлять себя ступить следующий шаг, и следующий, и ещё один… Ний, тяжело дыша, нагнал её и обошёл немного, и у двери оказался первым.

Дверь вблизи притворилась беззубой жабьей пастью. Из неё тянуло кислым.

Ний попытался было войти наклонившись, но не получилось. Пришлось вставать на четвереньки. Он медленно вполз в дом и тут же исчез – как будто сумрак внутри был совершенно непрозрачным, как туман или дым.

Ягмара чувствовала, что сердце стучит где-то в горле – часто-часто, как у птицы.

Она сумела войти в дом на корточках, низко наклонив голову и только чиркнув макушкой.

Глаза не сразу привыкли к вязкой темноте.

Внутри дом был гораздо больше, чем казался снаружи. Одна комната с низким потолком. Свет снаружи еле-еле проникал сквозь щели во внутренней ставне. В углу чуть тлела масляная лампа. Стены были увешаны пучками трав, венками и вениками, с потолка свисали гирлянды огромных луковиц. Три странно неподвижные фигуры стояли поодаль друг от друга. Бабка и Ний, согбенные, смотрели на третью: бесформенную, в белом саване, с распущенными волосами, спадающими на лицо.

Ягмара встала, выпрямилось, и картина ожила.

— Колобка вам, колобка… — приговаривала Тоначи-баба, меся крутое тесто. – Колобок – он ведь поначалу как дитя будет, глупый да капризный, а вам его любить надо да холить. В воду не пускать, гладить, в тепло совать. За пазуху лучше всего. Глядишь, и приведёт…

Она снова плюнула в тесто и замешала плевок.

— Колушка, подай-ка сюда вон тот горшочек…

Ягмаре показалось, что в горшочке лежат мелко нарезанные волосы. Тоначи-баба отсыпала волос себе в ладонь, пошептала над ними, тоже высыпала в тесто. Продолжила с придыханием месить, потом расплющила тесто в лепёшку. Посыпала мукой, сложила пополам и ещё пополам, пошептала…

— Мальчик, руку сюда. Руку дай.

Ний нерешительно протянул руку. Тоначи-баба схватила его за запястье своей лапой. В другой лапе у неё появился бронзовый ножичек, которым она ткнула в мякоть Ниевой ладони. Ний не вздрогнул. Тоначи-баба пустила струйку крови в середину лепёшки, выписывая ею какой-то знак, зашептала громко и яростно. Ягмаре даже показалось, что она различает отдельные слова…

Потом колдунья сильно сжала пальцами края ранки, и кровь тут же перестала литься.

— Отойди, — сказала она Нию. – Встань вон там в углу и сюда не вздумай смотреть. Теперь ты, девочка.

— Что я?

— Руку дай.

— А мне зачем?

— Это же будет ваше дитя. Без тебя ничего не выйдет.

Ягмара с трудом протянула руку. Хватка Тоначи-бабы была смертельной, хотя при этом Ягмаре показалось, что в пальцах совсем нет костей. Укол ножа она не почувствовала.

— Тоже отойди, — велела колдунья, закончив сцеживать кровь. – Вон в тот угол. Стой смирно и не оборачивайся, что бы ни происходило. Колушка, а ну-ка пошевели в печи.

Бабка откинула заслон. Её осветило огнём. Кочергой бабка стала разбивать головёшки. Полетели искры.

— Скоро готово будет, — сказала бабка.

Ягмара отошла, куда ей показали. В углу было совсем темно, но серебрящуюся паутину она рассмотрела. В паутине отражались огоньки. Паутина была бесформенной, частой, в ней запуталось множество высосанных мух. А потом Ягмара рассмотрела пауков. Они сидели неподвижно – кто на нитях, кто прямо на стене. Ягмаре показалось, что они её пристально и неприветливо разглядывают. Потом она заметила какое-то движение. От пола медленно поднимался огромный, больше тарантула, чёрный лохматый крестовик. Он дополз до уровня лица Ягмары и остановился. Теперь она несомненно чувствовала взгляд – тяжёлый, вонючий, тёмный.

За спиной Ягмары Тоначи-баба уже не шептала, а пела низким звериным голосом. Потом брякнула задвижка, и жаркий отсвет углей лёг на стену. Глазки паука засветились багровым. Ягмара изо всех сил старалась не отводить взгляд. Это длилось долго, очень долго. Ягмара потеряла счёт времени. Наконец паук пошевелился, повернулся головой вниз и стал неторопливо спускаться.

— Идите все сюда, — сказала Тоначи-баба.

Колобок ничем не отличался от простого свежевыпеченного хлебца – неровная коричневая полопавшаяся корочка, подгоревшая снизу. Странно было только, что хлебом от него совсем не пахло – а пахло новорожденным жеребёнком.

— Возьми его в руки, — велела колдунья Ягмаре.

Ягмара с робостью обхватила колобок руками, боясь обжечься – но почувствовала только тихое живое тепло. Потом ей показалось, что колобок дышит.

— Он дышит, — сказала она.

— Конечно, дурёха ты, — хмыкнула бабка. – Он же живой.

— Теперь тихо-осторожно передай мальчику. А ты прижми его к себе, — сказала Тоначи-баба.

Ягмара с каким-то непонятным чувством повернулась к Нию. Он казался очень растерянным. Когда передавала колобок, коснулась его ладоней. Руки Ния были холодными и дрожали.

Он растерянно прижал колобок к груди. Огляделся по сторонам, как бы спрашивая – а что дальше?

— Дай ему имя, — сказала колдунья.

— Имя?

— Дай имя. Ты его отец, дай ему имя.

— Пусть будет… пусть будет… да пусть так и будет – Колобок.

Тоначи-баба положила на новоназванного Колобка испачканную мукой и сажей руку и сказала нараспев:

— С двух сусеков зачатое, в глиняной пещи в огне рождённое малое дитя нарекается Колобком…

[1] Ашин – «благородный волк», одно из названий древних тюрков.

[2] Парг (перс.) – жёсткий чехол для лука, имеющий также отсек для стрел.

[3] Церес (перс.) - Китай

[4] Бига – двуконная повозка

[5] Инелей - Волга

[6] В описываемое время сутки делились на 12 часов, так что каждый час, упоминаемый в тесте, равнялся двум нынешним. Час делился на 144 лепты, лепта – на 144 мига

[7] Железные ворота – в данном случае перевал Тэменьгуань на границе Цереса и Сугуды, один из стратегических пунктов на Великом шёлковом пути. В тексте фигурируют также другие Железные ворота – на берегу Каспийского моря в районе крепости Дербент

[8] Река Мунсур в те времена ошибочно считалась истоком Тигра, а не притоком Евфрата; впрочем, не исключено, что это не ошибка, а изменение русла произошло позже из-за тектонических сдвигов.

[9] Маг – жрец-заратуштриец

[10] Дона - Дон