Дождь идёт

Дождь идет.

Это не просто погода за окном. Это фоновая нота, под которую разыгрывается спектакль одного актера, где я — и режиссер, и единственный зритель, и последняя жертва.

Комната-мастерская покрыта трещинами, пылью на забытых проектах и холодным синим светом, что льется с небес, будто кто-то свыше выставил суровый, безжалостный фильтр. По стеклу беззвучно стекают капли. Они отбивают ритм. Мой ритм. Ритм конца, который длится уже не первый год.

Я сижу на полу, прислонившись спиной к стене. Холод штукатурки просачивается сквозь тонкую ткань рубашки. Она белая, когда-то была белой, а теперь вся в подтеках краски — следы битв с холстами, которые я так и не смог победить. Я не двигаюсь. Движение — это усилие, а способность к нему я, кажется, оставил там, в прошлом, в той точке, где мир раскололся на «до» и «после».

«Дождь... идет. Дождь... идет», — шепчу я в такт каплям. Это не слова. Это дыхание. Констатация факта моего существования здесь и сейчас.

С невероятным усилием, будто мои кости налиты свинцом, я поднимаюсь. Ноги ватные, голова пустая. Я бреду к столу, этому острову хаоса среди моря апатии. Бумаги, чертежи, макеты картонных домов — всё это обломки корабля, на котором я пытался уплыть от реальности. Реальности, которую не смог принять.

Мои пальцы натыкаются на диктофон. Холодный, пластмассовый свидетель моих неудачных попыток. Щелчок. Красная лампочка — крошечный огонек агонии в синеве комнаты.

«Итак. Сцена первая. Встреча...»

Голос хрипит, ему непривычно звучать. Он долго молчал.

«Мужчина и женщина. Дождь... конечно, дождь. Он всегда идет в таких историях. Клише. Но что поделать, если это правда».

Я замолкаю. Какая чушь. Какая наигранная, слащавая чушь. «Витрина кофейни»... «Споткнуться на мокром асфальте»... Это сценарий для дешевого ромкома, а не история нашей встречи. Нашей? Нет. Моей истории о нашей встрече. Я уже давно запутался, где заканчивается правда, а где начинается мой вымысел.

С раздражением я давлю на кнопку. Щелчок. Тишина снова засасывает. Рука сама тянется к пачке сигарет, но она пуста. Я сминаю её в комок и швыряю в угол. Пусто. Всё пусто. В пачке, в комнате, во мне.

Мой взгляд блуждает по комнате и цепляется за груду книг в углу. Что-то заставляет меня подойти и начать бесцельно рыться в этом бумажном хламе. И тут... пальцы натыкаются на что-то твердое, шершавое, спрятанное под слоем пыли и забытых слов.

Сердце замирает. Я уже знаю, что это. Знаю кожей, нервами, всем своим существом.

Осторожно, как археолог, извлекающий бесценный артефакт, я вытаскиваю свернутую в трубку афишу.

Она шелестит, жалуясь на свет. Я медленно, боясь повредить, разворачиваю её. Шершавая бумага, потускневшие краски. И название: «Пируэт».

Я не смотрю на неё. Я смотрю в свое прошлое. Напряженная маска спадает с моего лица, и на мгновение я снова становлюсь тем человеком — полным надежд, одержимым красотой, еще не научившимся превращать жизнь в миф. Пальцы сами тянутся к бумаге, проводят по буквам. Нежность. Острая, как лезвие, боль.

И в этот момент сквозь монотонный шум дождя пробивается что-то еще. Эхо. Призрак звука. Едва уловимо, будто из другого измерения, доносится строчка, спетая женским голосом: «Я рисую тебя, наш с тобой пируэт...»

Я замираю. Закрываю глаза. На моем лице — гримаса, нечто среднее между улыбкой и стоном. Я не вспоминаю. Я репетирую эмоцию. Я вдыхаю запах афиши — запах старых чернил, пыли и... и её духов? Нет. Я уже не помню, какими духами она пользовалась. Я назначаю ей этот запах. Запах истории. Запатентованный аромат моего личного Вавилона.

«С чего всё начинается? — тихо говорю я, глядя на афишу, но обращаясь к самому себе. — С красоты. Всегда с красоты. Проклятая, предательская красота...»

Я не кладу афишу назад. Прижимаю её к груди, как талисман, как свидетельство, как обвинительный акт. Делаю несколько шагов к центру комнаты. Спина сама выпрямляется. Я больше не сломленный человек в грязной рубашке. Я — режиссер. Я готовлюсь к действию.

Свет в комнате будто подыгрывает мне. Холодный синий оттенок чуть теплеет, смягчается, и в нем появляется золотистый, янтарный луч, освещающий центр сцены. Мой личный софит.

Я встаю в этот луч. В руках — сверток, моя боль, мой билет в прошлое.

«Ладно, — шепчу я, и в глазах загорается знакомая, пожирающая искра одержимости. — Давай попробуем еще раз. С самого начала».

Я поворачиваюсь спиной к пустой комнате, к воображаемым зрителям, и замираю, глядя в точку в пустоте. Туда, где через мгновение возникнет она. Та, какой я её создал.

Звук дождя нарастает, но теперь в нем слышится не тоска, а нервный, тревожный ритм. Ритм начала конца.