Дождь в Буэнос-Айресе

Мануэль смотрел в окно, за которым шёл дождь, и вымокшие за много дней ветви деревьев тяжело клонились к земле в сумерках цвета маниоки.

Он вспомнил, как вчера Мария провожала его, стоя на пороге, который отделял сырую стылость их комнат от потоков воды за стенами дома. Мануэль набросил капюшон и обернулся. Как это у них было теперь всегда, она молчала, и только её браслет звякнул, когда она протянула руку, чтобы плотнее стянуть платок на шее.

— Ты знал, что в Сибири когда-то хоронили мёртвых в ветвях деревьев? Люди отдавали своих мертвецов дождю, птицам, ветру. Красиво, правда?

Склонившийся над радиосхемой Федерико не ответил. Его черные волосы сально распадались на ровный пробор под облепленной мухами лампой, висевшей над заваленным инструментами столом, и от этого казалось, что на голове его белеет шрам.

— Я устал ждать. Что, если я никогда не увижу его лицо? – повернулся к нему Мануэль.

Федерико поднял голову, темнота его обмётанных бессонницей глаз казалась огромной. Он отложил отвертку и с силой потер лицо.

— Завтра. Ещё один день не убьёт тебя, Мануэль.

Договорив, Федерико вдруг засмеялся. Он нашарил рядом с собой кружку остывшего чая и стал медленно пить. Федерико не заметил, как у него пошла носом кровь, она капала прямо в кружку.

Мануэль вошёл в круг света лампы, приблизившись к столу. Он придвинул табурет, сел, и стало видно, что его тоже точит болезнь или усталость. Вероятно, человек, которого звали Мануэлем, был молод, но сейчас его скованные движения, его измученное лицо говорили, скорее, об обратном. Он взял со стола кусок металла без отверстий, вырезанный и изогнутый в форме полумаски, приложил его к лицу и спросил глухо:

— Думаешь, нам это поможет?

Федерико пожал плечами.

Мануэль медленно придвинул к себе радиоприемник, который стоял на столе, и осторожно положил на него голову. Какое-то время он прислушивался, потом сказал:

— Мне приснилось, что на меня смотрит река. Когда я был ребёнком, наша семья жила в маленькой деревне на берегу Патоса. Однажды я чуть не утонул в ней, я тогда плохо плавал и был неосторожен. Меня спасло только то, что мимо проходил Хосе, брат моего отца, он вытащил меня из воды. Я помню, что не хотел этого спасения. Я хотел пойти за тем голосом, который звал меня из глубины. Она манила меня, как что-то желанное, неизъяснимо близкое, долгожданное. Ты когда-нибудь видел Патос?

— Нет, я всю жизнь прожил в Буэнос-Айресе. — Федерико смотрел в окно.

Мануэль прошептал:

— Думаю, есть целые миры, один только взгляд на которые может нас убить.

Словно вспомнив о чём-то, Федерико моргнул:

— Сегодня тебя искала Мария. Я сказал, что ты уже уехал в Сан-Паулу. По-моему, она совсем скоро родит.

— Зеркала и деторождение отвратительны, — поморщился Мануэль.

Радио зашелестело, и Мануэль поначалу в испуге отпрянул от динамика. Федерико наоборот, рванулся к столу. Когда оба они склонились над приемником, их лица сияли светом, пока они слушали тихие, протяжные слова, раздающиеся изнутри него. Слова, которых не нашлось бы ни в одном словаре мира, слова, которых никто, кроме них, не смог бы понять.

* * *

На холме, как близнецы, вскормленные волчицей, в плащах, по которым катились потоки воды, стояли Федерико и Мануэль. Ветвистая жакаранда, самое большое дерево на вершине холма, тоже была одета в плащ, из ветра и слез. Громыхнул листовым железом гром, молния расколола небо и на мгновение ярко осветила каждую травинку на холме. Мужчины закричали что-то неслышное в этом грохоте. Еще одна молния зажгла огнем ствол жакаранды, и близнецы упали на землю, в маслянистую черную грязь, как и темные маски, скрывающие их лица. Глупая, наивная поделка. Глазницы обоих запеклись чёрным. Они казались бездонными дырами, но через мгновение уже наполнились дождевой водой.