Догоня

Мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам плачевные песни, и вы не рыдали.

(Мф. 11:17)

Звук был схож с завыванием бури, смешанным с лязгом железа, топотом копыт и отчаянными криками, застрявшими между мирами.

Это мчалась Дикая Охота.

Впереди нёсся Вожак на вороном коне, чьи копыта не касались земли. За ним клубилась орда призрачных всадников в дымящихся доспехах, с лицами, скрытыми тенью, и горящими холодным синим пламенем глазами. Путь их был обречён на вечный бег, а души — на вечный голод.

Вдруг сквозь вой ветра и призрачный гул Вожак услышал нечто странное — пьяный, разухабистый хохот.

За поворотом лесной тропы, у жалкого дымного костра, сидели трое охотников. Вокруг валялись пустые бутылки, а в руках охотников в гранёных стаканах плескалась самогонка. Естественно, они были краснолицы и пьяны до одури. Рядом висела на жердине тушка подсвинка — их единственная добыча.

Дикая Охота замерла. Призрачные кони беспокойно переступали копытами, всадники вытянули свои бесплотные шеи, впервые за столетия ощутив не страх, а запах дешёвого табака и перегара.

— Смотри-ка, Василич, — хрипло произнёс один из охотников, поднимая мутный взгляд на легион призраков. — Карнавал какой-то, костюмированный! Хорошо гримируются, а?

Вожак медленно спустился с коня. Его доспехи бренчали, как костяные погремушки. Он подошёл к костру и ледяным дыханием заставил пламя попятиться и позеленеть.

— Кто вы, смертные, чтобы преграждать путь Вечной Погоне? — его голос походил на скрежет надгробий.

— А, мы местные, — отмахнулся Василич и протянул Вожаку стакан. — Не стой столбом, раз пришёл. Выпить не хочешь? Процеди сквозь зубы, греет, сука, на удивление.

Вожак смотрел на мутную жидкость. Тысячи лет он вкушал лишь страх смертных и холод эфира. Этот же стакан пах жизнью. Грязной, грешной, пьяной, но жизнью. Он медленно протянул руку в латной перчатке и взял стакан. Призрачные всадники замерли в немом изумлении.

Он выпил. Огонь, которого он не чувствовал веками, обжёг гортань. Что-то дремавшее в нём шевельнулось.

— Ну что стоишь? Садись, давай закусим, — охотник ткнул грязным пальцем в тушку кабанчика.

И случилось невообразимое. Вожак Вечной Охоты, предводитель армии проклятых душ, грузно опустился на колоду у костра. Его всадники, сначала недвижимые, словно изваяния, потихоньку начали слезать с коней. Их синие огни глаз тускнели, замещаясь простым, почти человеческим, любопытством.

К утру картина стала сюрреалистичной. Легендарные призраки в доспехах сидели вперемешку с охотниками, распевая похабные песни. Сияние их тел померкло, броня была испачкана сажей и грязью. Кто-то из всадников плакал, вспоминая земную жизнь, другой пытался целоваться с деревом, третий беззвучно смеялся, роняя на землю призрачный шлем.

Вожак, обнявшись с Василичем, смотрел на гаснущие угли костра. Вечная Погоня остановилась. Лёд в его душе растаял, сменившись тягучим, пьяным угаром. Он больше не хотел мчаться сквозь бури. Он хотел ещё этого огня, этой горечи, этого похабного смеха.

Когда первые лучи солнца тронули макушки елей, Дикая Охота не исчезла. Она осталась сидеть у потухшего костра. Кони, лишившиеся магии, мирно паслись неподалёку, жуя мох. Всадники спали, разбросанные по земле, их доспехи покрылись инеем, вместо синих огней в глазницах была лишь пустота, а из рога, когда-то издававшего инфернальные ноты, Вожак пил какую-то бормотуху.

С тех пор в том лесу иногда встречают странную компанию: всегда пьяных охотников и таких же пьяных, оборванных призраков. Они бродят между деревьями, предлагая путникам выпить из вечно полной бутылки. И если кто-то соглашается, он уже никогда не находит дороги домой, присоединяясь к Вечному Запою, что когда-то был Дикой Охотой. Их Погоня окончена. Осталась лишь вечная, беспробудная попойка в самом сердце мёртвого леса.

Именно эту историю поведал Степан Иваныч своей дражайшей супруге, но всё равно был бит мокрым полотенцем за стойкий инфернальный перегар и трёхдневное опоздание с очередной безуспешной охоты.