Договор "Чёрное и белое"

Холодно. Темнота и сырость, словно живые тени, обволакивают тело. Ткань платья прилипает к коже — грубая, будто сотканная из колючей шерсти. Каждое движение отзывалось в ней пронзительным скрежетом. Было душно. Очень. Будто стены этой кельи - узкой и без окон — сжимаются, вытягивая из неё воздух.. Сквозь отчаяние и одиночество стало пробиваться чужое дыхание. Его подтверждает низкий, будто подземный, голос:
— Эй! Ты слышишь? Назови своё имя!

Почему его пальцы дрожат, едва касаясь её стопы? Боится? Смешно.
— Моё… имя? — девушка отодвинулась к изголовью, впиваясь ногтями в крашеное дерево. Взгляд незнакомца прожигает кожу. Что-то щемит у неё в груди — не страх, а… будто стыд. Непонятно.
— Имя! Требую! — его крик раскалывает тишину.
— Имя? Моё?

В ответ — лишь мерцание янтарных глаз, глубоких, как бездонные колодцы. Это не вопрос. Приказ.
— Меня зовут… Я… Она… — голос предательски дрожит.
— Вспоминай! — он уже на грани, слёзы звенят в хрипоте.
— Моё… её имя…
— Говори!!! — рёв, от которого стынет кровь.
— Санджана! Я Санджана Абени! — выдыхает она, и губы сами вытанцовывают странное и сложное имя: — Санджана Абени Линдайв! Абени… А-бе-ни… — бормочет девушка, как заклинание.

— Что за дьявольщина?! — он бьёт кулаком в стену. — Твоё имя другое! Настоящее! Говори!

Тишина. Густая, как смола. Но она не знала ответа. Зачем вообще имя? Разве недостаточно просто… быть? И почему она не выдумала «Анну» или «Монику»? Почему такое сложное имя?

— Значит, ничего не помнишь? — его шёпот режет тоньше лезвия.

Где-то под рёбрами — холодный укол. Она свернулась калачиком, укрылась одеялом — хлипким щитом от его взгляда, полного боли. А внутри — вина. Чужое, тяжёлое, леденящее чувство. За что?

— Почему я вижу только ваши глаза? Где тело? Почему мне так страшно?
— Слишком много вопросов, — безжизненно бросает он, садясь на край кровати.

— Я… плохая? — звучит по-детски наивно, но его сердце, Току Фергюссона, сжимается.
— Нет. Ты — новорождённая. Выходи из раковины!

Одним движением он срывает одеяло. Перед ним — девушка, прижавшаяся к спинке кровати. Колени к груди, пальцы вцепились в волосы, веки плотно сомкнуты. Кожа белее больничных простыней, а каштановые волосы — словно тропические лианы — рассыпались по плечам, касаясь матраса неестественной длиной.

— Взгляни на меня! — требует он.
— Я уже видела вас, господин Electric Oculos. Мне неловко беседовать с парой глаз.
— Ты ни разу не открывала свои. И мои глаза… не янтарные.

Она проснулась в полусне реальности, где стены дышали тишиной, а воздух был густ от запаха антисептика, ландыша и дерева. Девушка приподнялась на локтях, и простыня соскользнула, обнажив плечи — бледные, словно выточенные из лунного мрамора. Каждое движение было неестественно плавным, будто её суставы скользили на масляных шарнирах. Даже сейчас, в больничном халате, намеренно мешковатом, в ней чувствовалась странная гармония — как у хищницы, затаившейся в обличье газели.

Току отошёл подальше от кровати и стал наблюдать из угла, куда не добирался свет. Её красота раздражала своей нечеловечностью. Волосы — не просто каштановые, а словно пропитанные сумраком осеннего леса — рассыпались живыми волнами. Лицо, слишком совершенное для смертной: широко поставленные глаза миндалевидного разреза, будто две трещины в реальности, за которыми мерцали фиалковые бездны. Ресницы, густые как крылья ночных бабочек, отбрасывали тени на скулы — острые, словно осколки разбитого зеркала. А шрам... Алая вертикаль, пересекающая лицо, не уродуя его, а придавая роковую завершённость — будто подпись Судьбы на шедевре.

— Вы смотрите, как коллекционер на редкую бабочку, — её голос прозвучал с лёгкой хрипотцой, будто давно не использовался.
Он вышел из тени, и она повернула голову с такой плавностью, что казалось — время замедлило ход. Шея изогнулась, обнажая линию, которую скульпторы бронзового века высекали бы в камне. Даже сейчас, слабая после пяти лет комы, она не сидела — восседала на кровати, будто на троне из спутанных простыней.

— Не бабочку, — поправил он, замечая, как её пальцы бессознательно плетут узор в воздухе — сложный, как мандала. — Химеру.

Она улыбнулась, и это было подобно вспышке полярного сияния в операционной — прекрасно, но не к месту. Губы, слишком алые для этой бледности, приподнялись, обнажив ровные зубы. Совершенные. Слишком совершенные. Ни намёка на желтизну, неровности. Как у вампира из старых легенд.

Когда она встала, тело обрело текучесть ртути. Халат, болтающийся на хрупких плечах, вдруг обрёл форму — оказалось, под тканью скрываются изгибы, достойные античной Венеры, но с какой-то роковой дисгармонией: слишком тонкая талия, слишком длинные пальцы, слишком гибкие запястья. Она прошла к окну, и её походка заставила Току вспомнить пантеру из городского зоопарка — та же подавленная сила в каждом мускуле, та же готовность к прыжку.

— Не трогай шторы, — предупредил он, но было поздно.

Солнечный луч упал на её лицо, и он замер. Кожа не просто белая — фарфоровая, полупрозрачная, с голубоватыми прожилками у висков. Но главное — глаза. При свете дня фиалковый оттенок сменился глубоким аметистовым, с золотистыми искрами вокруг зрачков. Как у кошки. Как у существа, не совсем принадлежащего этому миру.

— Почему вы прячете меня от солнца? — она повернулась, и луч скользнул по шраму, сделав его кроваво-рубиновым.

Току не ответил. В голове вертелись обрывки диагнозов, генетических аномалий, но всё это было прахом перед простой истиной — она была слишком. Слишком красивой, чтобы быть человеком. Слишком грациозной, чтобы быть не кошкой. Её красота была ошибкой природы, математической формулой, вышедшей из-под контроля. Это была не его Малисса. Не его дочь.

Даже когда она упала — а мышцы, атрофированные за годы неподвижности, всё же подвели — падение напоминало танец. Руки изогнулись неестественным, но совершенным жестом, волны волн замедлили спуск, а когда спина коснулась пола, она рассмеялась. Звук наполнил комнату хрустальными осколками.

— Нужно учиться ходить заново, — пробормотал Току, помогая ей подняться. Его пальцы коснулись запястья — кожа была прохладной, пульс редким и плавным, как прибой в час заката.

— Или разучиться, — парировала она, и в её глазах мелькнуло что-то древнее, будто все ответы уже записаны в этих фиалковых глубинах.

Клиника «Элизиум» дышала призраками. Всюду — в позолоте рамок, в складках штор, в трещинах мраморного пола — жила она. Малисса Фергюссон. Ее портреты висели на каждой стене: вот она в двенадцать лет с щенком, вот в восемнадцать — с учебником анатомии, вот за день до смерти — бледная, с руками, сжимающими живот, где уже угасал ребенок. Даже воздух был пропитан ею: аромат жасминового масла, которое она любила, смешивался с запахом ландыша и антисептиков.

-Ты сегодня пропустила процедуру, — Току вошел без стука, держа в руках чашку с дымящимся чаем. Всегда чай. Малиссин рецепт: ромашка, мята, капля меда.

— Я не она, — Джана отвернулась к окну, за которым статуя Малиссы ловила дождь в каменные ладони.

— Но могла бы стать лучше. У тебя нет её аритмии. Нет… слабости. — Он поставил чашку на стол, и жидкость заколебалась.

Она не пила. Чай был частью ритуала, как и всё здесь. Каждую ночь Току приходил рассказывать о Малиссе: как она пела колыбельные без слов, как боялась грозы, как мечтала стать врачом. «Как умерла», — не говорил он, но Джана видела это в его глазах — вину, зашитую в ДНК.

Малисса, Малисса, Малисса. Джана устала от нее. Но каждый раз любовалась ею на портрете в холле. Она — как первый луч, разрезающий предрассветный туман: хрупкая, но неумолимая. Ее короткие густые волосы — сплетение солнечных нитей, сотканных из пшеничных полей и паутинок инея. В них запутались отсветы забытых сказок, тех, что шепчутся на грани сна. Глаза — два озера, где небо научилось тонуть. Голубизна их глубин не холодна, а тиха, как дыхание замерзшего стекла. Взгляд скользит, словно перо по воде, оставляя круги вопросов, на которые нет ответов. Черты лица — будто высечены ветром из мрамора рассвета. Скулы — крылья бабочки, замершей меж мирами; губы — лепестки пиона, не решившегося распуститься. В улыбке — весна, что боится растопить последний снег, в серьёзности — осень, собравшая все оттенки тишины. Она несла в себе парадокс: детская мягкость линий и древняя глубина взора. Кожа, прозрачная, как страница старинного письма, хранит следы нерасказанных историй. Кажется, дотронешься — и прочтёшь повесть о девочке, которая разучилась бояться теней, потому что сама стала их частью. В ней жило эхо — то ли ангела, забывшего свои крылья, то ли феи, променявшей волшебство на человечность. Это лик, застывший на грани: между девичьей нежностью и женской тайной, меж светом и полутьмой. Она — воплощённое «еще нет», обещание, что вот-вот раскроется, но никогда не делает этого до конца. Загадка, которую хочется разгадывать вечно. Отец боготворил её. Это было похоже на одержимость.

Джана понимала, что она необычна, и что Току тоже не совсем обычный учёный. Каждую неделю он вводил сыворотку в вену Джаны. Его руки — холодные, точные, лишённые дрожи. Игла жгла огнём, и жидкость цвета лунной пыли растекалась по её сосудам, выжигая границы между «я» и «она».

— Сегодня ты увидишь ее сны, — прошептал он, поправляя очки. Это была уже 261 инъекция.

Джана впилась пальцами в край кушетки, будто пытаясь удержать саму реальность. Внутри что-то надломилось — хруст ломающейся ветви, треск разрываемой ткани. Сон поглотил её, как воронка: клиника, превратившаяся в живой лабиринт из пульсирующих стен, двери - рёбра, хлопающие в такт чьему-то тяжёлому дыханию. Она бежала, прижимая к груди свёрток из теней — плач ребёнка бился в её рёбрах, как птица в клетке.

«Вернись», — шипел за спиной голос, знакомый и чуждый. Оглянулась — силуэт в ослепительном сиянии, словно солнце, пожирающее тьму. Свет обжёг глаза.

— Ты должна вернуться!

Пробуждение ударило, как нож в рёбра. Току навис над ней, его тень пожирала потолок.

— Меня это утомляет, — прошипел он, и каждое слово падало на неё камнем. — Сколько ресурсов, сколько крови я потратил, чтобы вырвать её из небытия. А ты… — он резко схватил её за подбородок, — ...упираешься, как скотина на убое!

Джана вырвалась, спина ударилась о стену. Фотографии Малиссы вокруг шептали: «Ты — ошибка».

— Я — Санджана! — её голос сорвался в крик. — У меня была жизнь до вас! Семья!

— Семья? — Току противно засмеялся. — Ты даже внешностью моя! Игрушка. Собранная из моего отчаяния и… — он наклонился так близко, что она увидела в его зрачках дьявольский блеск, — ...тела Малиссы и ее нерожденного ребенка. Ты — сосуд. Её душа, её разум… моя надежда. А «Джана»… — он брезгливо протянул каждое слово, — ...просто пробка, которую я вырву.

Она вскочила, влажные волосы раскидались почти до бедер. Ее голос дрожал.

— Я не пробка! Я — человек! Я…

— Человек? Где они, Джана? Твоя семья. Твои детские игрушки? Ты существуешь только здесь. За пределами «Элизиума» ты не существуешь!

Джана не заметила как в палату ворвались охранники. Когда они вцепились в её руки, Джана выгнулась, как загнанная пантера, и в этот момент что-то внутри щёлкнуло. Воздух вздрогнул. Первый охранник рухнул, даже не поняв, что случилось: её локоть со свистом врезался ему в горло, нога, будто сама собой, выписала дугу, сломав колено второму. Третий выхватил электрошокер, но Джана поймала его запястье, провернула — кость хрустнула, как сухая ветка.

— Что ты… — Току отпрянул к стене, дрожа всем телом.

Она молчала, голова опущена. Тело двигалось само, будто вспоминало то, чего никогда не учило. Прыжок через стол, удар ребром ладони в сонную артерию четвёртого охранника, сальто назад — всё в одном дыхании. Кровь стучала в висках, но уже не от страха. От восторга.

— Остановите её! — заорал Току, но было поздно.

Джана рванула к окну. Стекло разбилось от удара её кулака, осколки сверкнули под луной, как дождь из алмазов. Пятый этаж. Асфальт внизу. Сердце замерло на долю секунды — и тогда она прыгнула.

Ветер завыл в ушах. Время замедлилось. Она вытянула руки, и тени под ногами ожили — чёрные щупальца вырвались из асфальта, сплелись в верёвку, смягчив падение. Она приземлилась на корточки, треснувший под ней бетон вырисовал паутину.

— Не… возможно… — прошипел Току, высунувшись из разбитого окна.

Джана вскочила, сбрасывая с рук остатки стекла, вырывая вазофиксы. Она посмотрела наверх прямо в глаза Току Фергюссона. Она отменно видела каждую деталь.

— Передай своему деду, — крикнула она каким-то чужим низким голосом, — я не вернусь!

Джана бежала, запрокинув лицо к небу. Воздух, напоенный ароматом мокрой сирени и молодой травы, обжигал лёгкие — так сладко, так больно, будто она впервые училась дышать. Шрам, пересекавший лицо, покалывал на ветру, напоминая о клинике, о Току, о тысячах часов под капельницами с непонятными субстанциями. Но сейчас это не имело значения.

Она остановилась у поля, где яблони, усыпанные бело-розовым цветом, склонялись к земле, словно невесты в подвенечных платьях. Капли дождя, застрявшие в лепестках, сверкали на её коже, как слёзы, которые она не смогла пролить. Джана коснулась шрама — шероховатая линия будто пульсировала в такт пению соловья где-то в чаще.

— Свобода, — прошептала она, и слово рассыпалось в смехе, горьком и лёгком.

Ветер донёс запах дыма — далёкий, едкий. Она обернулась. На горизонте, за полем, темнел лес. Там, среди сосен, мерцал огонёк. Элизиум.

Джана сжала кулаки. Шрам горел, но теперь это было похоже на приветствие, а не на боль. Она шагнула вперёд, в облако лепестков, сорванных с яблони. Они кружились вокруг, как звёзды, решившие упасть ради неё.

Итак, Санджана Абени Линдайв устремилась навстречу своей судьбе.

Току стоял у окна, вспоминая тот день, когда жизнь Малиссы оборвалась в родах, а её сын — дитя божественного наместника и ангельской крови его дочери— закричал впервые. Крик был тихим, безнадёжным. Без демонического вмешательства, впрыснутого в Малиссу, ребёнок Джэлила Теовиля не выжил бы.

-Священный грех, — прошептал Току, сжимая осколок кристалла, что пульсировал, как сердце.

Голос его матери, Лилит, зазвучал мелодией ужаса из самого сердца кристалла:

— Ты всё ещё кочуешь между страхом и гордыней, сынок? Мальчик… наш мальчик… уже рисует пути к дверям отца. Представляешь, как Джэлил содрогнётся, узнав, что его наследник носит в себе не просто кровь моего рода, но и кровь новообращённого демона?

Току взглянул на портрет Малиссы. Её ангельские черты смешались в его памяти с тенями: как она умоляла спасти ребёнка, как согласилась на демонический пакт, не зная, что её жертва станет оружием.

— Он не оружие, — прошептал он, но кристалл на столе ожил, показав видение.

Мальчик лет пяти стоял в поле, где небо сражалось с землёй. Над его головой кружили вороны и голуби, споря за душу, разорванную меж двух полюсов. В одной руке он сжимал перо ангела, в другой — перо демона.

— Он — воплощённый парадокс, — Лилит засмеялась. — Джэлил, проповедующий чистоту, породил дитя, чьё сердце бьётся только благодаря греху. Когда он явится к отцу… о, это будет священный хаос.

— А Джана? — спросил Току, думая о той, что бежала на восток, не зная, что её путь ведёт к Джэлилу Теовилю.

— Джана… — Лилит протянула слово, будто пробуя его вкус. — Она станет мостом. Или жертвой. Смотря что выберет твоя демоница со шрамом.

Связь прервалась. Току выпустил кристалл — он упал, рассыпавшись в пыль, которая сложилась в карту: Джэлил Теовиль в своём храме, мальчик на пороге, а между ними… силуэт Джаны с фиалковыми глазами, где смешалось чёрное и белое.