Доходяга

У каждого дома есть своё лицо. У нашего — два кошачьих: Босс, увалень с брезгливым взглядом императора, и Сима, пушистая шоколадная барышня с тайной склонностью к воровству колбасы. А ещё была собака Фрося, добродушная душа, для которой мир состоял из миски, будки и ласкового почёсывания за ухом. Мы, семья кошатников, жили в своём уютном мирке за забором, где царили законы сытости и периодического мурлыканья.

Пока не пришёл Он.

Сначала мы заметили лишь следы: взрыхлённую грядку, специфический запах у сарая, пропажу еды из мисок наших котов. Потом увидели и виновника. Это был кот. Слово «кот» к нему подходило с большой натяжкой. Это было нечто маленькое, тощее, чёрное, как обгоревшая головешка. Шерсть клочьями торчала во все стороны, сквозь неё проглядывала серая кожа. Но самое жалкое — это его походка. Задние лапы плохо слушались, он не шёл, а как-то подволакивал их, двигаясь угловато и неуверенно, будто древняя, разбитая телега. Он был до неприличия некрасив. Мы назвали его Доход. Не из жалости, а так, констатация факта — новый «приход», новый расход на еду.

Мы были не против. Сердце кошатника щемило при виде такого несчастного создания. Пусть приходит, пусть ест. Но Доход, видимо, истолковал нашу снисходительность иначе. Он решил, что это не милостыня, а законная дань новому владельцу территории.

Он вёл себя как оккупант. Метил всё, что мог, с маниакальным упорством сапёра, минирующего местность. Воровал еду у Фроси прямо из её миски, пользуясь её простодушием. Однажды, через открытое окно, пробрался на кухню и, оглушительно рыча, отобрал сосиску у потрясённого Босса. Это был не просто бродяга. Это был бандит, циник, преступник в чёрной, облезлой шубе.

Но хуже всего было то, что он объявил войну нашим котам. Для Босса и Симы двор перестал быть домом. Из-за каждого угла могла вывернуться эта чёрная тень с горящими жёлтыми глазами, зашипеть, броситься, царапаться. Босс, который мог бы раздавить его одной лапой, впал в уныние и стал приходить домой с выдранными клоками шерсти. Сима боялась выходить. Доход, с его кривыми лапами и тощим телом, победил их духом. Он был голоден не только на еду, но и на пространство, тепло, право существовать. И он отвоёвывал это право с жестокостью загнанного зверя.

Наше милосердие испарилось. Враг наших котов стал нашим врагом. Мы ополчились на него всей семьёй. Жена кричала на него и прогоняла со двора. Я, мирный человек, начал бросать в его сторону камушки. Не чтобы попасть, чтобы грохнуло рядом, чтобы испугать, чтобы донести простую мысль: «Убирайся. Ты нежеланный». Соседи, с которыми я заводил разговор, лишь вздыхали: «А, этот хромой… Да он тут всем жизнь портит. Неистребимый».

Так прошло, наверное, года два. Мы смирились с состоянием перманентной холодной войны.

И всё перевернулось одним морозным утром. Зима в тот год стояла лютая, колючая. Я вышел затемно, в морозном мареве собственного дыхания, нести Фросе завтрак — тёплую овсяную кашу с кусками мяса. Поставил миску, собирался будить эту соню. И вдруг краем глаза уловил движение у забора.

Это был Он. Доход. Но это была не тень, не бандит. Это был призрак. Он полз по снегу на брюхе, не вставая на свои кривые лапы. И не шёл, а именно полз, оставляя за собой мокрый след. Он подобрался почти вплотную, на полтора метра, и остановился. И заскулил. Это был не кошачий крик, а тихий, надрывный стон, звук лопающейся внутри живой струны. Он смотрел на меня. Не на врага. На последнюю надежду. В его взгляде не было ни злобы, ни расчёта. Только вселенский, животный голод и мольба.

Я застыл. Враги? Война? Всё это рассыпалось в прах. Передо мной просто умирал от голода старый калека-кот. Зима, беспощадная, вымела все помойки, сковала землю. Ему негде было согреться и нечего есть. Ему было уже всё равно.

Я не думал. Просто наклонился, зачерпнул ладонью тёплую, пахнущую мясом кашу и протянул ему. Он не бросился, не зарычал. Он подполз на животе и начал жадно, судорожно хватать еду с моей ладони, обжигаясь и давясь. Его шерсть была покрыта инеем. Я чувствовал, как бьётся его маленькое, измождённое сердце. В этот момент его мир, состоявший из борьбы и страха, и наш мир, состоявший из уюта и справедливого гнева сошлись в одной точке: в горсти тёплой каши на человеческой ладони.

На следующее утро он пришёл снова. Стоял вдалеке, недоверчивый. Я принёс старую, сколотую миску и положил в неё еды. Жена, узнав, всплеснула руками: «Теперь он никогда не уйдёт! Мы же хотели его прогнать!». Но в её глазах, таких же кошатничьих, как и у меня, читалось то же смятение. Ненависть не может долго жить рядом с жалостью. Жалость победила.

Так мы стали его кормить. Сперва у забора, потом ближе к дому. Мы выяснили, что он дико любит молоко. Появилась вторая миска, для молока. К лету он отъелся. Из «головешки» он превратился в компактного, плотного кота с лоснящейся, хоть и по-прежнему неровной шерстью. Он начал выходить к нам навстречу, но ещё долго шипел, отскакивал, защищал своё право быть диким и недоверчивым. Агрессия из него уходила медленно, как вода из треснутого кувшина.

Самое удивительное — с нашими котами он заключил перемирие. Не дружбу, нет. Просто перестал видеть в них врагов. Видимо, когда прекращается борьба за выживание, исчезает и нужда воевать за каждый угол. Они стали просто соседями по общей территории, научились делить солнце на крыльце.

Мы разглядели его ближе. Он был очень стар. На чёрной шерсти проступила седина, как иней. Во рту не хватало зубов. А на животе, если он рискнул перевернуться перед нами, обнаружилось смешное маленькое белое пятнышко, аккуратное, как штемпель. «Печать высшего кошачьего общества», — шутил я. Он перестал быть Доходом-врагом. Он стал просто Доходом, нашим уличным стариком, со своим характером и привычками. Он так и не пошёл в дом дальше веранды, но позволял гладить себя, и даже издавал подобие мурлыканья — хриплое, как стартер подсевшего автомобиля.

Мы полюбили его. Полюбили этого бывшего бандита, этого жёсткого, искорёженного жизнью бродягу. Его история была написана на его теле: кривые лапы — следы удара или болезни, выбитые зубы — уличные драки, настороженный взгляд — память о тысяче предательств. Мы поняли, что он не был злым. Он был вынужден быть жестоким, чтобы не дать жестокому миру раздавить себя окончательно.

Он прожил у нас ещё три года. Стал степенным, важным, носил свою чёрную шубу с достоинством отставного генерала. А потом, в один из дней, просто не пришёл на зов. Мы искали его, звали. Бесполезно. Коты, познавшие улицу, часто уходят так — тихо, по-своему, чтобы умереть в одиночестве, как и жили большую часть жизни.

Нам было горько. Но горько светло. Потому что мы знали: мы не смогли дать ему всего, но мы дали ему главное — передышку. Несколько лет покоя, сытости и, как ни высокопарно это звучит — безусловной любви. Мы скрасили его финальную главу. И он, в свою очередь, научил нас страшной и важной вещи: зачастую за самой отталкивающей, агрессивной внешностью скрывается не зло, а всего лишь невысказанная, копившаяся годами боль. И иногда, чтобы её исцелить, достаточно просто протянуть руку. Не для удара. А с горстью тёплой каши посреди лютого мороза.