Доигрался

История эта, имевшая место в небольшом провинциальном городке Б–ке и произошедшая с сыном именитого купца, прогремела до Петербурга и, едва, не стала причиной междержавного скандала. Впрочем, всё по порядку.

Стоял обыкновенный вечер первого октябрьского дня. По темным кварталам городка в поисках кого бы просквозить и промочить гуляли ветер и дождь. Улицы, малопригодные для хождения в добрые, солнечные дни, теперь превратились в сплошные топи.

Удрученные ненастной погодой обыватели Б-ка спали. Несмотря на то, что еще не было и восьми часов, на улице было темно, как у попа в чулане. Из всех домов городка окна светились только в одном. В доме купца Воротилова на втором этаже, где располагалось городское купеческое собрание. Этаж под собрание Воротилов сдал по договору на три года бесплатно, якобы от душевной доброты. И поначалу в эту доброту поверили многие. Но потом, побывав там несколько раз, поняли, как лихо он их всех обскакал. Днем собрание использовалось для деловых встреч, заседаний, а с вечера и до утра, как развлекательное заведение. Собирались там все, кто любил в дружеской, непринужденной обстановке выкурить сигару, попить пивко, послушать свежие новости, пожулькать доступных девиц, а в особенности любители карточных игр. А как известно, ни разговор мужчин, ни жульканье девиц, ни тем более карточная игра, без горячительных напитков не обходятся, потому Воротиловский магазин, расположенный на первом этаже, за ночь приносил прибыль больше, чем за день

Вот на светящиеся окна собрания и держал курс, пробираясь по грязи и трехколенно матюгаясь в адрес погоды, улицы, головы и вообще всего белого света, Ваня Рыбаков. Обычно он приходил в собрание засветло, одним из первых. Но сегодня в заведении мадам Петуховой появилась новенькая девица, и Ваня задержался у нее. Правило у него такое – вновь появившуюся девицу познать первым. И содержательницы желтых домов, зная, что Ваня за соблюдение своего правила платит о-о-очень хорошие деньги, делали ему такую честь.

А вообще Ваня в жизни любил три вещи: деньги, женщин и карты. А что из них больше – он и сам не знал.

На пороге собрания Ваня появился мокрый и злой: погода дрянь, девицу, проходимка Петухова (за беленькую!!)[1] подсунула порченую. Правда, половину, когда Ваня перевернул кровать и оторвал у шкафа дверцы, вернула. Но дело-то не в деньгах, дело-то в том, кого она, лахудра старая, хотела провести клюквенным соком. Его, Ваню?! Но ничего, она об этом еще не один раз пожалеет. Обиды Ваня никому не прощает!

Едва Ваня успел закрыть за собой дверь, как перед ним тут же возник его верный соратник по гульбищам, частный пристав[2] Аркадий Жеребцов.

- Ванятка! – вскричал он басом и облапил друга, - а я уж было, совсем отчаялся тебя нынче лицезреть. И где же ты, душа моя, запропал?

- А – а! – поморщился Иван, - Дай-ка лучше выпить, а то я продрог, яко пес бродячий.

- Заради Бога, Иван Власыч, сию минуту. Што прикажите и сколь? Но прежде позвольте вам одну очень важную и приятнейшею весть! – и, увлекая друга в угол залы, зашептал ему в ухо. – Покуда ты тешил свою ненасытную плоть, за суконным столом появился новенький. Играет так себе, но зато карман у него от кредиток, как у нашего протоиерея Павла брюхо!

Иван в миг насторожился и, прищурив глаза, спросил:

- Кто таков? Откуда будет? Чей?

- По фамилии некий Иргенсен, имя не помню, да и не важно. Папаша его, сказывают, крупный фабрикант, и его сюда прислал с тайным коммерческим делом!

Иван, как уже говорилось, очень любил карты. И игрок был азартный. Зачастую, особенно когда играл с неопытным партнером, прибегал к мухлёжу. Вот и сейчас, услышав о новеньком и состоятельном игроке, загорелся желанием пощипать, а точнее очистить его карман от кредиток.

- С кем играл? – заглядывая в игровую комнату, и снимая промокшую сибирку, шепотом, спросил Иван Аркадия.

- С Бородиным и Подкорытовым. Продул обоим. Теперь ишь, курит, переживает.

В углу игровой комнаты, во фраке, при бабочке, с прилизанными волосами на голове и маленькими рыжими усиками под длинным носом, хмуро наблюдая за играющими и дымя сигаретой, сидел господин возмужалого возраста.

- Судя по морде, - прошептал Ванька, - иво уже обобрали.

- Ни-и-и! – запротестовал Аркадий, - я же целый вечер от стола не отходил. Он им по красненькой[3] продул. Расплачивался с левой половины бумажника, где пятерки да десятки, а в правой - сереньких да радужных[4] в два перста. Это я со спины видел!

- Ну что ж, - потер руки Ваня, - не повезло в любви, можа повезет в картах! – И раздвинув дверцы, шагнул в игровую комнату.

Через три четверти часа, сидя напротив Иргенсена, он тасовал под его пристальным взглядом новую колоду карт.

- Во што изволите господин, Иргенсен?- снисходительным тоном спросил Ваня, - В « Гусарский преферанс», «Винт», «Рами»…

-Виинт,- с большим акцентом, не сводя с колоды взгляда, ответил тот.

- Извольте! – и, дав колоду подрезать, Ваня ловко её разметал.

Игра пошла. Вокруг играющих в ожидании какого-нибудь весёлого номера, зная Ванин характер, собралась толпа зрителей.

- Аркаша! – попросил Иван друга после первой партии, сунув ему целковый, - Будь добр, принеси водочки, а то ить карта-то любит хмель, а я тверёз!

По началу игра шла с переменным успехом, и Ваня вёл себя, как всегда – шутил, острил и, один раз попытался смухлевать. Но не пролезло.

- Неможноть! – тут же сцапал его за руку Иргенсен. – Это не почесном-с!

Ваня простодушно, по-детски чистыми и невинными глазами посмотрел на партнёра и широко улыбнулся.

- Простите великодушно! Я без злого умысла, по неопытности.

И с этого момента карта от Вани отвернулась. Он стал проигрывать партию за партией. И каждый раз, желая вернуть проигранный капитал, удваивал ставки и проигрывал. Шутки, остроты от него больше не слышались. Губы плотно сжались, выступили желваки, глаза сузились, и взгляд стал злым, нехорошим.

После очередного кона, пока спокойный Иргенсен степенно разглаживая, убирал в свой пухлый портмоне Ванины кредитки, он выпивал стопку водки затем, шумно, носом выдохнув ртом вдохнув, закуривал. Зрители, зная, что Ваня не переносит и малейшей насмешки в свой адрес, и, желая увидеть номер повеселее и побыстрее, подтрунивали над его невезением.

- Можа, Иван, ты не с той руки сдаёшь?

- Ты дыхни на них, Вань, они и пойдут!

- Хотела теляти волка поймати!

Разозлённый насмешками, обманом мадам Петуховой и сплошными проигрышами, Ваня пошёл ва-банк – выставил на кон весь оставшийся в карманах капитал – две радужных!

- Тридцать два пуда телятины! – прошептал кто-то с сокрушением.

Толпа притихла. Иргенсен и бровью не повёл. Метать Ванина очередь. Тасонув и дав срезать, он стал не спеша сдавать. Иргенсенне спускал с колоды глаз. Перехватив его взгляд, Ваня ухмыльнулся и потихоньку стал убирать руки со стола. После четвертого круга руки метавшего, оказались ниже столешницы и Иргенсен, чтобы видеть сдачу, вынужден был приподняться со стула и перегнуться через стол. И тут Ваня, чтобы хоть как-то ущемить везучего противника, несколько раз быстро шлёпнул его картой по носу.

- Не суй свой нос в русские дела! – и приспокойненько стал раздавать дальше.

Толпа зашлась от хохота.

Иргенсен получив оскорбление, некоторое время молча смотрел на обидчика выпученными от гнева глазами. Потом медленно выпрямился.

- Ти есть ванючий русский свинья! – произнёс он, задыхаясь и испепеляюще глядя на Ваньку.

Толпа заржала ещё громче.

Ваня, в мгновенье ока, выхватив из кармана небольшой браунинг, нажал на курок. Раздался негромкий выстрел, Иргенсен покачнулся и рухнул. Хохот враз стих. В полнейшей тишине Ваня, дунув в ствол пистолета, сунул его обратно в карман. Встав из-за стола и ни на каго не глядя, вышел в другую комнату.

- Ну, што? – шёпотом спросил городской казначей склонившегося над Иргенсеном Аркадия Жеребцова, - Убит?

- Однако нет, - так же тихо ответил тот, - крови не видно. Вставай, - прошептал он Иргенсену.- Ванька ушёл!

Тот не шелохнулся. Осторожно ступая, свидетели происшествия обступили неподвижно лежащего Иргенсена.

- Убит! – упавшим голосом произнёс городской врач, - вон пуля-то в глаз угодила! – и, нагнувшись, пощупал у датчанина пульс. – Мёртв!

Оказалось, пуля попала в самую кромку глаза, у носа, и потому крови было чуть-чуть, и её сразу не заметили. Наступила зловещая тишина.

- Та-а-ак-с! – осипшим голосом произнёс Аркадий Жеребцов, - доигрались, датского подданного жизни лишили… Да-а-а.

Казначей и городской врач мелко перекрестились. Аптекарь, опустив глаза, крадучись направился к двери.

- Уважаемый! – окликнул его Жеребцов, - Вы свидетель, а потому попрошу остаться!

- Дык, - заюлил аптекарь, - я ить и видеть-то толком ничево не видел. – Но, встретившись с грозным взглядом пристава, вмигсогласился, если это необходимо для сохранения законности, дать самые что ни на есть полные и достоверные показания.

- Ну-с, господа, - проговорил управляющий банком, промокнув со лба пот, - что будем делать?

Этот вопрос в данное время мучил всех присутствующих. Нелегкий вопрос: если поступить по закону, то есть соблюсти все формальности и арестовать Ваньку, значить заиметь богатого, со связями на головокружительной высоте, врага в лице Ванькиного отца Власа Максимовича. А он, за спасение единственного сына ничем не побрезгует и ни перед чем не остановится. С другой стороны, если умолчать, самому можно в кандалах оказаться. Ведь убитый-то чужестранец, значит расследование будут вести не местные власти, а губернские, а может и с самого Санкт-Петербурга! А для них, столичных, окраинные, если нет связей, все равны. Что управляющий банком, что купец, что кузнец - все холопы!

М-м-да, дела! Теперь и наплачешься и напляшешься.

Тишина. Труп лежит. Живые стоят, не шелохнутся и друг на друга поглядеть не смеют. Никто не осмеливается высказать предложение. Сложнее всех Жеребцову, он пристав – представитель власти, а значить должен принять решение. А ему жуть, как не хочется этого делать!

- Ну, что же вы, Аркадий Степанович, - не своим от волнения голосом обратился к нему городской врач, - делайте же что-нибудь.

И тут Жеребцова осенило: самому можно ничего не решать, надо просто известить исправника, и всё! Обрадованный такой мыслью он повернулся к двери и обомлел. Заслонив практически весь дверной проём, подбоченясь, при полной форме, грозно сведя брови и хищно подвигивая усами, стоял исправник[5] Бондарев. В уезде он был человеком новым. Прибыл весной и сразу со всеми установил только официальные отношения. Сам ни к кому, к себе никого.

« Видно высоко метит взлететь, - рассуждали в городе, - раз чурается с нами дружбу заводить. Не того мы, видно, полёта».

И его стали бояться. Все. Не за огромные кулаки и силу, не за чин и крутой нрав, а за невидимых и всесильных покровителей. А они есть. Обязательно. А иначе он бы не смотрел на всех свысока и не отказался бы посетить голову в день именин, ить тот лично приглашал. А по службе какой рьяный? Любого, без разбора готов под микитки сграбастать. И с приставами как крут – чуть, что - сразу в рыло и взашей со службы. Есть мохнатая лапа и не маленькая.

Появление исправника напугало присутствующих больше, чемубийство.

- Ну, что!? – пробасил исправник, испепеляюще глядя на Жеребцова, - докладывай, пристав Жеребцов, какому безобразию ты позволил тут произойти?

Пристава пот прошиб, во рту пересохло, и ноги ослабели. Он аж закачался. - Ну-у… м-мы, - и он стал растерянно крутить головой по сторонам, как бы ища, куда спрятаться.

-Мычишь! – рявкнул исправник, и стремительно подойдя к Жеребцову, коротко ткнул его кулаком под рёбра. Тот, несмотря, что ростом и здоровьем подстать исправнику, сложился пополам и кулём рухнул на уляпаный грязью пол. Осмотрев труп и обведя лютым взглядом всех присутствующих, исправник повернулся к стоящему на вытяжку в дверях приставу второго участка.

- Всех переписать и по одному ко мне, на допрос! Ваньку первого!

Убийство датчанина произошло около полуночи, а к утру об этом знал весь город. Кутерьма началась жуткая: Ванька в тюремном замке, Влас Максимович обивает пороги влиятельных друзей, свидетели по домам трясутся, губернское управление шлёт грозные телеграммы, отец убитого кинулся в своё посольство, то, в свою очередь, в Санкт-Петербург – мол, выдайте нам убийцу, мы с ним сами разберёмся. В Б-ск толпами, одна за другой, стали съезжаться разные комиссии. В уездной полиций день и ночь велись допросы, скрипели перья, составлялись протоколы, отсылались и принимались телеграммы. Исправник за месяц так осунулся и похудел, что мундир на нём смотрелся как мешок на колу. Одним словом, запалил Ванька своим необузданным характером кострище, и жарко стало всем. А кое - кто и ожёгся. Жеребцов лишился работы. А самого Ваньку, по настоянию датского посольства, стали готовить к этапу в столицу. А это всё, конец. Оттуда Власу Максимовичу его не вытащить. И не известно, чем бы всё это закончилось для самого Ваньки, если бы не отцовские связи да деньги, благодаря которым, с большим трудом, но всё - таки удалось исхлопотать разрешение на его оставление в Б-ком замке и продолжения следствия губернскими властями. А уж с ними-то Влас Максимович разберётся.

Камеру для Ваньки обставили, как лучший номер гостиницы. Еда поставлялась три раза в день и только с родительского стола. Повеселел Ваня, заулыбался, поднял голову. Радостно стало и смотрителю тюремного замка Петру Карловичу Акмену. Давненько он желал сдружиться с Рыбаковыми да те всё, почему-то, чурались его. А теперь наоборот. В первый же день, только захлопнулась за Ваней камерная дверь, как Влас Максимович лично сам явился с дарами. И с уважением так: - Мол, прими, Пётр Карлович, не побрезгуй. Но Пётр Карлович выдержал марку: поломался малость, похмурил брови, не полагается, мол, при должности да при мундире, но раз от чистого сердца, то давай. Взял. Но с таким видом, как сделал одолжение.

По натуре Пётр Карлович был жуир, но средств, для удовлетворения своих душевных и телесных потребностей не имел. Семья: четыре ребёнка, жена и прислуга, проедали его скромное, на его взгляд, смотрительское жалованье быстро и без остатка. А порой и не хватало. А натура-то требовала своё! Хотелось её, зудящую, побаловать, да не на что. Но вот судьба дала возможность – Ваню заключили в замок. И Пётр Карлович вцепился в шанс. После даров Власа Максимовича он стал с Ваней не разлей вода. Завтракал, обедал и ужинал у Вани в камере. А вечерами, зачастую, после проверки, они ныряли в кибитку и мчались по любимым Ваниным местам: публичным домам и кабакам. Ваня оплачивал всё!

Петру Карловичу заточение Вани в замок в радость, а вот надзирателям сущее наказание. Если раньше, с уходом смотрителя домой, они могли спокойненько сесть, выпить водочки, перекинуться в картишки и отойти ко сну. То теперь о таких благах можно было только вспоминать, потому, как Пётр Карлович мог прийти за Ванькой на кутёж или вернуться с оного, в любую минуту. А быть застанным с запахом водочки, или того хуже, спящим, чревато – можно и в морду получить и работы лишиться.

Вот так, днём в камере, а ночью по девицам да по питейным заведениям, и просидел Ваня до начала первой мировой войны. А там вышло как в пословице: не было бы счастья, да несчастье помогло.

С началом войны, адвокаты, нанятые Власом Максимовичем, принялись за освобождение Вани с недюжинной энергией. И за два с небольшим месяца этим выжигам, при помощи денеготца подзащитного, удалось доказать губернскому суду, что Ваня не убийца. Он всего лишь защищал честь России и царского престола от … германского шпиона! Да, да. Именно на это и сделали основной упор Ванины адвокаты. И суд, несмотря на то, что их доводы были почти бездоказательны, согласился с ними.

И уже на Осеннюю Казанскую[6] Ваня разъезжал по городу в щегольском экипаже с красным бантом на груди и в обнимку с Петром Карловичем.

Вот так, можно сказать, триумфом Вани и закончилась история, о которой знали в самом Санкт-Петербурге, и которая едва не стала междержавным скандалом. Хотя многие в Б-ке, благодаря Ваниной похвальбе и думали, что война с Германией началась из-за того, что он, Ваня, убил их самого лучшего шпиона.

[1] 25 рублей.

[2] В дореволюционной России – начальник полиции небольшого административного участка.

[3] Десять рублей.

[4] Купюры по 200 и 100 рублей.

[5] В дореволюционной России – начальник полиции в уезде.

[6] 4 ноября н.ст.