Доктор Акомуто Херовато к вашим услугам! Том 3

Знаете, есть такое популярное заблуждение, будто бы последние дни больничного — это отдых. И ты лежишь себе где-нибудь на пляже, попиваешь коктейль с зонтиком, лениво отмахиваешься от назойливых чаек и размышляешь о вечном. Так вот, забудьте. Здесь последние дни больничного — это просто смена одной зоны боевых действий на другую. Вместо стерильного и, что важнее, предсказуемого хаоса операционной я попал в эпицентр хаоса домашнего: густого, липкого и пахнущего подгоревшим рисом.

Я был в приюте. После всей этой эпопеи с Акирой и Паком, покушениями и допросами, главврач клиники Шова, с лицом человека, которому только что сообщили, что его любимую коллекцию антикварных ваз разбили во время пьяной драки, настоятельно порекомендовал мне провести последние дни больничного дома. «Вы уже, можно сказать, здоровы. Так что лучше вам перед началом работы провести время с семьей, — сказал он. — Придете в себя, отдохнете, смените обстановку». И буквально вытолкнул меня за порог.

Так что вот он я. Сижу на ступеньках энгавы, пью остывший чай и наблюдаю за апокалипсисом в миниатюре.

Начало осени в Японии — это нечто волшебное. Воздух становится прозрачным и хрустальным, изнуряющая летняя влажность уступает место бодрящей прохладе. Небо приобретает какой-то невероятный глубокий синий оттенок, а листья кленов начинают робко, словно стесняясь, примерять свои первые багряные и золотые наряды. Это время меланхоличной красоты, время хайку и задумчивых прогулок.

Но только не в нашем доме. У нас начало осени — это время подготовки к празднику. К Дню Почитания Старших. День, когда вся страна должна выказывать уважение своим старикам, дарить им подарки и говорить теплые слова. В нашем случае, объектами почитания были две наши тетушки, которые, по сути, и были для всех нас и мамами, и бабушками, и верховным главнокомандованием в одном лице. И дети, разумеется, решили подойти к этому вопросу со всей своей разрушительной креативностью.

Эпицентром подготовки, разумеется, стала кухня. И там царил ад.

Дело в том, что недавно тетушка Хару, наше кулинарное солнце и ходячий сборник лучших рецептов, умудрилась сломать ногу. Подробности инцидента были туманны и весьма противоречивы. Сама тетушка утверждала, что героически спасала кота Карупина с дерева, куда тот залез, спасаясь от злой собаки нашего противного соседа. Карупин же, лениво вылизывая себя на диване, всем своим видом показывал, что на деревья он не лазит из принципиальных соображений, а собак презирает, но на безопасном расстоянии. Хана же шепотом поведала мне, что тетушка просто поскользнулась на разлитом Макото апельсиновом соке.

Как бы то ни было, результат был налицо. Точнее, на ноге. Аккуратный белый гипс превратил тетушку Хару из проворной хозяйки в стационарного генерала, который мог руководить боевыми действиями исключительно с табуретки. И она руководила.

— Макото, не сыпь столько сахара! Это данго, а не сахарная вата! — гремел ее голос, перекрывая шум кипящей воды и бряцание посуды. — Рин, Рен, вы что, решили устроить рисовую войну?! Я вам сейчас устрою!

Макото и близнецы, с лицами, перепачканными мукой и решимостью, пытались приготовить данго — традиционные рисовые шарики. Получалось у них нечто, больше напоминающее клейстер для обоев с вкраплениями сахара, но не мне судить.

Тетушка Фуми, взявшая на себя роль полевого командира, металась по кухне с грацией разъяренной пантеры. Ее лицо, и без того обычно строгое, теперь выражало такую вселенскую скорбь и сосредоточенность, будто она не овощи для супа резала, а проводила операцию на открытом сердце без наркоза.

— Хината, дорогая, не нужно столько блесток на открытку, — говорила она, пытаясь сохранить спокойствие. — Дедушки и бабушки любят скромность, а не вот это вот… дискотечное безумие.

Хината, сидевшая за кухонным столом, подняла на нее свои огромные глаза. Вся ее половина стола была усыпана блестками всех цветов радуги. Они были на открытке, на ее руках, на ее лице и даже на коте, который имел неосторожность пройти мимо. Карупин теперь сверкал на солнце, как новогодняя елка, и, кажется, был не очень этому рад.

Моя же роль в этом балагане была незавидной. Я был «мальчиком на побегушках». «Акомуто, принеси соль!», «Акомуто, почисти картошку!», «Акомуто, отбери у Макото нож, пока он не отрезал себе что-нибудь жизненно важное и тебе не пришлось проводить операцию прямо тут!»

— Братец, а ты умеешь делать журавликов из бумаги? — спросил меня Юки. Он единственный сохранял полное спокойствие, сосредоточенно складывая из цветной бумаги оригами. — Нам нужно сделать тысячу. Говорят, это приносит долголетие.

— Юки, боюсь, если мы сейчас начнем делать тысячу журавликов, наши тетушки до этого долголетия просто не доживут, — вздохнул я, отбирая у Рена пачку муки, которую тот собирался высыпать на голову брату. — Они умрут от нервного истощения гораздо раньше.

На другом конце стола Хана с видом организатора мероприятий мирового масштаба составляла сценарий праздничного концерта.

— Так, — чеканила она, водя пальцем по строчкам. — Первый номер — песня в исполнении Рин и Рена. Слова выучить, а не написать на руке и подглядывать! Второй — Макото показывает фокусы. Макото, если ты снова попытаешься поджечь скатерть, я лично вылью на тебя ведро воды. Третий — Юки играет на флейте. Четвертый… — она посмотрела на меня. — Братец, а ты что будешь делать?

— Я? — я опешил, уже не глядя хватая за шкирку Макото, собирающегося скормить Карупину неудавшийся рисовый шарик. — Я буду сидеть в зале и аплодировать. Это очень ответственная роль.

— Скучно, — отрезала Хана. — Ты должен… ты можешь... короче, расскажешь смешную историю из жизни врачей! Только без крови и кишок.

— Боюсь, таких историй в моем репертуаре нет, — пробормотал я.

Единственным островом спокойствия в этом океане безумия был Кайто. Он сидел на веранде с книгой и делал вид, что все происходящее его абсолютно не касается. Но я видел, как он периодически отрывается от чтения и с легкой усмешкой наблюдает за кухонной вакханалией.

Так прошел почти весь день. В какой-то момент, когда уровень хаоса достиг критической отметки, а тетушка Фуми уже была готова применить в качестве воспитательного средства скалку, я решил сбежать.

— Мне нужно прогуляться, — объявил я. — Проветрить голову.

— Иди, иди, лодырь, — махнула рукой тетушка Фуми. — Только к ужину чтобы был. И купи по дороге тофу.

Я выскользнул из дома, чувствуя себя так, будто сбежал из плена. Тишина вечерних улиц после домашнего гвалта казалась оглушительной. Я брел без цели, просто наслаждаясь прохладой и возможностью побыть одному.

Мысли, как всегда, роились в голове. Токио, клиника Шова, Мей, Акико, Ямада… Все это казалось каким-то далеким, нереальным сном. Здесь, в этом маленьком уютном городке, в этом шумном и полном жизни доме, я чувствовал себя собой.

Я направился в место, в которое "настоящий" Херовато очень любил ходить по детству. А именно в маленькую уютную раменну на окраине города. Внутри пахло крепким бульоном, соевым соусом и жареным чесноком. За стойкой, в облаках пара, колдовал пожилой хозяин. Кроме меня, в заведении было всего пара посетителей.

— Братец!

Я поднял голову. В раменную, как два веселых тайфуна, ворвались Танака и Аяка. Танака, как всегда, был одет в футболку с каким-то анимешным персонажем, а Аяка — в простое, но элегантное платье.

— Прости, мы опоздали! — выпалил Танака, плюхаясь на стул напротив. — Тайга-сенсей устроил мне разнос! Представляешь, он заставил меня переписывать выписку пациента семь раз! Семь! Говорит, у меня почерк, как у курицы, которую ударило током.

— Он не так сказал, — тихо поправила его Аяка, садясь рядом. Она вежливо поклонилась мне. — Добрый вечер, Херовато-сан. Он сказал, что твой почерк — это оскорбление каллиграфии и здравого смысла.

— Да какая разница! — отмахнулся Танака. — Суть одна. Он просто зверствует! С тех пор, как ты уехал, он стал просто невыносим!

Я усмехнулся.

— Что, скучает по мне?

— Скучает? — Танака рассмеялся. — Да он, кажется, решил сделать из нас всех тебя. Гоняет всех нас так, что мы спим стоя. Заставляет в любое свободное время читать какие-то древние монографии, требует знать все последние исследования. На обходах задает такие вопросы, что у меня мозг в узел завязывается.

— Он не зверствует, — снова вмешалась Аяка. Она говорила тихо, но в ее голосе была уверенность. — Он… он пытается сделать вас лучше.

Я удивленно посмотрел на нее.

— После того, как ты уехал, — продолжила она, задумчиво глядя на свои руки, — что-то изменилось. Он стал… другим. Более требовательным, да. Но не злым. Он как будто пытается подтянуть всех ординаторов до какого-то нового уровня. До вашего уровня, Херовато-сан.

— До моего? — я не поверил своим ушам. — Да я же для него всегда был главным оболтусом.

— Был, — кивнула Аяка. — Но вы показали ему, что даже «оболтус» может спасти жизнь, если у него есть знания и смелость. Мне кажется, — она подняла на меня свои ясные глаза, — ты его вдохновил. И теперь он хочет, чтобы все стали такими же.

Я молчал, ошарашенный этой мыслью. Тайга? Вдохновился? Мной? Это звучало так же дико, как если бы мне сказали, что Карупин начал писать хайку.

— А еще, — добавил Танака, понизив голос до шепота, — он постоянно про тебя спрашивает.

— В смысле?

— Ну, не прямо. А так… вскользь. «Интересно, какую бы глупость сейчас сморозил наш токийский гений?», «Если будешь так швы накладывать, то столица тебе не светит, друг». Он делает вид, что издевается, но я-то вижу, что старик скучает.

Мы заказали рамен. Густой, наваристый, с идеально упругой лапшой и нежными ломтиками свинины. Мы ели, и Аяка с Танакой рассказывали мне больничные новости. Про то, как Кенджи снова пытался подкатить к медсестре и был благополучно послан, про то, как новый интерн перепутал истории болезни и чуть не назначил пациенту с язвой клизму, а потом получил по шапке от главврача.

Я слушал их, смеялся и понимал, что последние месяцы мне так не хватало разгрузочных дней и простых разговорах не о чем.

— А ты как, братец? — спросил Танака, когда мы доели. — Как тебе там, в столице? Монстры, небоскребы, гигантские роботы?

— Почти, — улыбнулся я и подхватил палочками половинку яйца.

Проболтав так еще часа два, мы вышли из раменной. Вечерний воздух был прохладным. Мы шли по тихим улочкам, и свет фонарей выхватывал из темноты наши фигуры.

— Вы возвращаетесь завтра? — спросила Аяка.

— Да, — кивнул я. — Утром. Больничный заканчивается.

— Жаль, — вздохнул Танака. — Без тебя скучно.

— Мы будем ждать тебя, — сказала Аяка теплым голосом.

Мы попрощались на перекрестке. Они пошли в одну сторону, я — в другую. Но, сделав буквально пару шагов, я остановился. Что-то было не так. Какое-то неприятное, сосущее чувство под ложечкой. Я обернулся. Танака и Аяка уже почти скрылись за поворотом, их фигуры таяли в свете фонарей.

«Проводить их, что ли? — промелькнула мысль. — Все равно по пути. Да и на душе как-то неспокойно».

Это было иррационально и глупо, а в приюте меня уже ждала семья, но я, подчиняясь этому внезапному порыву, крикнул им вслед:

— Эй! Подождите!

Они удивленно обернулись.

— Я вас провожу, — сказал я, догоняя их. — Все равно делать нечего, а так хоть прогуляюсь. Да и мало ли, вдруг на вас нападут те самые голуби-гопники, мне о них Хана докладывала. Нужна же будет подмога.

Танака рассмеялся, а Аяка смущенно улыбнулась.

Мы шли по сонным, почти пустынным улочкам нашего городка. Воздух был прохладным и чистым, пахло влажной землей и увядающими хризантемами. Мы опять начали болтать о всякой ерунде, так и подошли к больнице. Ее белое, немного обшарпанное здание виднелось впереди, освещенное парой тусклых фонарей. И тут карман Аяки пронзительно, почти истерично, запищал. Она выхватила телефон, посмотрела на экран, и ее лицо мгновенно изменилось.

— Срочный вызов, — коротко бросила она. — Ножевое ранение в живот.

И в этот самый момент весь мир для Танаки, кажется, перестал существовать. Я видел, как загорелись его глаза, как выпрямилась его спина. Его мозг, я был уверен, в эту секунду переключился в режим главного героя сёнен-аниме. Танака как раз обмолвился, что так получилось, что Тайга вместе со старшими ординаторами уехал в соседний город на какую-то встречу, и Танака остался дежурным врачом. Что удивительно, он совсем не выглядел напуганным.

— Херовато, вот оно! Наконец! Я тоже стану настоящим врачом, как ты! — радостно проговорил он, пока мы бежали за Аякой к приемному покою. — Вот я, ординатор Танака, бегу по ночной улице на свой первый в жизни серьезный случай! Ночь, за окном спят обычные мирные жители, и они даже не подозревают, что я бегу спасать жизнь! Доктор Блэк Джек, Тони Тони Чоппер! Я помню все ваши наставления! Херовато, я помню и то, как ты геройствовал прямо в нашей больнице, и я уверен, что смогу также...

Я сжал губы. Конечно, это воодушевление было похвально, однако Танака не знал одного. Я не был обычным ординатором, а он — да. Поэтому я решил все-таки тоже проконтролировать ситуацию. Неужто Тайга настолько хорошо их натаскал за эти несколько месяцев, что обычный ординатор может справиться с такой травмой..?

Мы влетели в приемный покой. Картина, представшая перед нами, была бы наверняка шокирующей для неподготовленного человека. Посреди коридора, на каталке, возлежало тело. Не просто лежало, а именно возлежало, развалившись, как римский патриций на пиру. Только вместо винограда и вина у него на животе живописно расположились его собственные, перепачканные травой и землей, кишки.

Тело, при этом, было живо и вело оживленную беседу с перепуганной медсестрой.

— Пациент, у вас… у вас внутренности наружу! — выпалил Танака и так очевидный факт. — Требуется немедленное хирургическое вмешательство!

— Заткнись, щенок! — пробасило тело. Это был коренастый мужик лет пятидесяти, от которого несло сакэ.

— Но господин... — растерялся Танака. — Мы должны вам помочь!

— Я сказал, отвалите! — рявкнул мужик и, к нашему всеобщему изумлению, соскочил с каталки и понесся во двор больницы.

Я, очнувшись первым, побежал за ним, Танака и Аяка — следом, а взади поплелась перешуганная медсестра. Мужик, пробежав метров десять, с размаху рухнул на газон и разлекся. Весь его кишечник оказался в траве, а я встал над ним и начал думать, что же делать дальше.

Танака, бледный как полотно, подбежал к мужику и, взяв за руки, попытался уговорить:

— Пожалуйста, господин пациент, успокойтесь! У вас же… внутренние органы снаружи!

— Я Судзуки Кендзи, лучший плотник в этом городе! — заорал почтенный господин. — Меня ни один, даже самый ржавый гвоздь не берет, а ты со своим ножичком лезешь. Отказываюсь от операции, и все тут! Помру, а тебя уволят, лишат лицензии и в тюрьму закинут. Иш ты, щенок в белом халате! Шикуешь тут на мои налоги.

Пока Танака и Аяка порхали над ним, как бабочки, я смотрел на валяющийся в траве и грязи кишечник.

— Пожалуйста, пройдите на операционный стол! — запинаясь проговорила Аяка, ее голос дрожал.

— Милочка, не мешай-ка моему единению с природой.

Никакие уговоры, что неудивительно, не действовали. Я, наконец, понял, что надо делать.

— Судзуки-сан, — спокойно обратился я к пациенту. — Вы умрете, если мы не проведем операцию.

— Ха-ха-ха! Напугал ежа голой жопой, — юродствовал Судзуки, посыпая свои внутренности землей и пылью.

Медсестры, выбежавшие на шум, смотрели на нас. Я тяжело вздохнул и еще раз посмотрел на эту картину: на пьяного плотника, на паникующего Танаку и на газон.

— Так, — наконец сказал я, и мой голос прозвучал так ровно и холодно, что даже Судзуки на секунду перестал удобрять собой газон. — План «Б». Аяка-сан, будьте добры, принесите мне из укладки шприц на десять кубов и ампулу реланиума. Быстро.

Аяка, не задавая вопросов, кивнула и побежала в больницу.

— Танака, — я повернулся к своему другу, — перестань трястись и начни изображать бурную деятельность. Отвлекай его.

— Но как?!

— Да как хочешь! Не знаю делай вид, что готовишь его к операции прямо здесь. Проверяй пульс, давление, спрашивай про аллергию на антибиотики.

Танака сглотнул, но кивнул и снова бросился к пациенту.

— Так, Судзуки-сан! — затараторил он. — Аллергия на пенициллин есть? А на лидокаин?

Через минуту вернулась Аяка со шприцем и ампулой. Я быстро набрал препарат.

— Судзуки-сан, — сказал я, подходя к нему с другой стороны, и миленько улыбаясь. — Я думаю, что ваш пульс какой-то странный. Можно я проверю?

Судзуки, отвлеченный болтовней Танаки, лишь махнул рукой. Я взял его запястье, нащупал вену. И пока он, ухмыляясь, смотрел на Танаку, я быстрым, отточенным движением вколол ему в предплечье все десять кубов реланиума.

Он даже не заметил.

— Пульс в норме, — констатировал я. — Для человека, чей кишечник загорает на лужайке.

Мы подождали минуту. Другую. Ухмылка на лице Судзуки медленно начала сползать. Его движения стали вялыми.

— Что-то… что-то меня в сон клонит… — пробормотал он. — Наверное, от свежего воздуха…

— Конечно, от свежего, — кивнул я. — Пойдемте, Судзуки-сан. Проводим вас в палату. Там кроватка, подушечка…

— Кроватка… — мечтательно повторил он.

Мы с Танакой подхватили его под руки, и он, не сопротивляясь, поплелся с нами в операционную. При транспортировке пострадавший только икал, придерживая вывалившиеся кишки, и что-то нежно мурлыкал про подушечку.

— Иди мойся, — сказал я уже совсем покинувшего реальность Танаке. — Анестезиолога уже позвали.

Я мыл руки и слушал, как в операционной наш плотник перед отключкой поет какую-то японскую народную песню. Ассистировал мне сегодня снова Танака. А операционной медсестрой у нас была уверенная пожилая женщина, которая и раньше присутствовала при моих операциях.

— Херовато-сан, вы снова тут, — улыбнулась она, подавая мне стерильное полотенце. — Рады видеть.

— Взаимно, — проговорил я, тоже улыбнувшись.

Собственно говоря, лапаротомию проводить уже было не надо. Разрез был один, глубокий и пугающе ровный — кто-то, очевидно, не мелочился и решил сразу вскрыть все карты, а заодно и брюшную полость нашего горе плотника.

Значимых повреждений внутренних органов я, что удивительно, не обнаружил вовсе. Зато было сильнейшее загрязнение кишечника и брюшной полости травой, землей, песком, сигаретными бычками, какими-то опилками и даже листьями сакуры. Я тщательно отмыл его кишки от грязи, установил дренажную трубку в малый таз и зашил рану. Собственно, на этом было все. Операция завершилась, не успев и начаться.

Я наложил последний шов, заклеил разрез и, поблагодарив операционную медсестру и почти ничего не сделавшего и все еще пребывающего в прострации Танаку, удалился в ординаторскую писать протокол операции. Но больше всего меня интересовало то, какая же на это будет реакция у Тайги.