Доктор Фариначчи

Существуют чудеса, которые не может совершить

даже Бог, то есть чудеса абсурдные.

Элифас Леви.

Ночь. Тьма, - вернее: полумрак, прорезаемый вызолоченными вязкими всполохами света. Мерцают робкие лампады. Коптят.

Сон. Тончайший сон. Тишайший.

Сон изменчивый, как облако, и хрупкий, как морская пена: состояние некой мистической беспочвенности, - некой странной, непреодолимой зависимости от капризов сумрака, от прихоти, от каверз и причуд стихийных игрищ светотени.

Грот. Скорбное узилище. Каменный купол, - помещение дикой готической планировки. Готическая башня.

Ливень. Небольшое оконце. Сквозь стекло витража виден мутный свет. Келья. Логово чернокнижника.

Низенькое замкнутое пространство (причем, поначалу складывается иллюзия, что комната эта лишена как дверей и окон, так и вообще каких бы то ни было иных путей сообщения с внешним миром), - помещение со сходящимися, изгибистыми, неровными углами. Сфера.

Спринцовки, колбы, черепа, реторты, свечи различных форм и размеров, шары хрустальные и пирамиды, мешочки, склянки с зельем колдовским, макеты, мумии зверей и заспиртованный в цилиндрическом баллоне трупик, мертворожденный младенец, пентаграммы, песочные часы, эзотерические манускрипты, инкунабулы, оптические трубы, линзы, весы, астролябия и микроскоп, небесный глобус, древний гороскоп, клепсидра, циркуль, сефиротические таблицы, амулеты и проч., проч., проч.

В зачумленной темной тесной келье, - в дрожащем мареве копотных лампад, - Доктор Фариначчи, отшельник, алхимик и чародей, терпеливо корпит над толстым ветхим фолиантом.

Читает.

Напряженная поза его, вся его невзрачная, сутуловатая фигура и весь его облик анахорета-каббалиста выражают собой отрешенность от мира и скорбное сосредоточение на изучаемом им, редкостном апокрифическом писании.

Чернокнижник сидит за тяжелым дубовым столом. Перед ним, на столе, раскрытая книга. Отсветы лампад играют на страницах, испещренных мелким шрифтом, оживляют тенями иллюстрации готических миниатюр.

Чернокнижник (дума, мысль, - голос Фариначчи, чуть приглушенный, с хрипотцой, сдавленный вечною тоской), - ломкий шепоток:

- В мире множество вещей, и все они – живые.

Цилиндрический баллон. Заспиртованный эмбрион. Зародыш.

- В мире множество вещей, и все они – живые. Мы ищем в них союзников - и тогда, олицетворенные, они вдруг обретают культурные качества, и открываются нам воочию, - или же, напротив, находим в них врагов: и тогда они жестоко ослепляют нас, ранят, и погибают сами.

- Их бытие неразрывно связано с нашим, фантомным.

На мгновение Фариначчи отрывает взгляд от книги, и,- едва лишь обернув голову набок, - находит свое отражение изломанным в гранях хрустального шара.

- Их бытие - магическая глосса, намек и истолкование.

Щурится на ядовитые блики на хрустале. Втягивает шею в енотовый воротник халата. Ежится.

В углу комнаты, за темным замшелым громоздким чугунным чаном, - притаился пугливый карлик. Чибо. Маленький шут.

Чибо держит в ручонках свирель, но звуков никаких из нее не извлекает, - лишь только подносит комично свирель к губам, надувает щечки розовые, и сразу же игриво ее от себя отстраняет. Дурачится. Прыснет воздухом, скорчит мину, высунет язык, и, - ухмыляется неумной своей эскападе.

Карлик Чибо (ни к кому конкретно не обращаясь, но с каким-то забавным пафосом, артистично, - он словно сетует и причитает, но ни жалости, ни даже простого сочувствия речи его не вызывают), - вычурно, мерно:

- Мне давиче приснилась заколдованная чаруса: великолепная поляна в лесу, украшенная редкостными травами и цветами, - поляна, скрывающая под собою топкое, гибельное болото.

Чибо вновь подносит свирель к губам, смачно их облизывает, - как бы приготавливаясь к исполнению какого-то музыкального пассажа, с ужимками примеряет губы на мундштук, - но тут же, в прежней шутовской манере, снова нетерпеливо отдергивает от себя инструмент.

- Чаруса манит людей, но вести никуда не ведет. Ты только шаг ступи, только обольстись красотой и благоуханием диких незабудок, или же бескровной наготой прекрасных лесных дев, - и все: не выдраться тебе из засасывающей этой трясины.

- Истолкуйте, маэстро!, - Чибо затаил дыхание. Ждет.

- Топь смертная. Сгинешь и пропадешь.

- Тьфу ты, осел Валаамский!, - карлик досадливо сплевывает. Забивается, подобно мыши, под ржавый чан.

Воображение Чибо рисует жуткую сцену: Чибо по горло в трясине. Чибо идет ко дну. Гордо. С немой укоризной во взгляде. Из травы за Чибо наблюдает обнаженная русалка.

От мечтаний карлика отвлекает глухой стук. Песочные часы, в резном обрамлении красного дерева, щелкнув скрытым механизмом, - переворачиваются наполненной чашей кверху.

Побежали, заструились песчинки неумолимого времени.

На древнем гобелене вздыбился белый единорог.

Стройной золотой зыбью, тихим гипнотическим мерцанием едва проглядывает в самой глубине кельи Фариначчи, - риза святой католической иконы. Лик Ангела небесного в разводах паутины.

На кратчайшее мгновение вдруг пробиваются сквозь набухший кокон тишины, - голоса божественной литургии, и - завораживающий ритм африканского тамтама. Смолкают.

Карлик Чибо (он патетично повышает тоненький, писклявый голосок, очевидно, намереваясь добиться этим наибольшей для себя выразительности), - вертя в руках свирелью:

- И вот привиделось мне, пригрезилось, что стою я посреди этой красочной чарусы, а зловонное болото медленно меня заглатывает. Иду ко дну.

- Все. Конец балагана. Финита.

Чибо на мгновение затаился. Притих, - словно выжидая, какую реакцию произведут его слова на отшельника.

Но Фариначчи так и не обращает на него ни малейшего внимания.

Переждав чуток, и с прискорбием убедившись в том, что никакого участия или сострадания его история у каббалиста не вызывает, - карлик Чибо нервозно отбрасывает свою свирель в сторону. Вздыхает.

Пожелтевший череп человеческий, с отбитыми зубами: сверчок поет из пустых глазниц.

Фариначчи (в томном раздумье), - все о своем:

- В мире множество вещей, и все они – живые. Культура, выраженная ими, всеобъемлюща, - она, как символ, как язык, распространяется на все сферы человеческого сознания, на весь ареал реальности, рождаемой им.

- Их бытие - магическая глосса, намек и истолкование.

- Чья это мудрость, магистр? Все ваш Аристотель?, - пытается уязвить своего хозяина вертлявый карлик.

- Фома Падуанский, дубина!, - холодно отвечает ему Фариначчи: - «О вещах…»

Чибо корчит в темноте рожицу. Пальцами показывает своему патрону рогатого чертика.

В гибких гранях кристалла мелькает ядовитая тень, - верткое, кроваво-красное насекомое. Скорпион. Медленно поводит слизистым хвостом. Вползает в темноту.

Фариначчи склоняется над микроскопом, словно сверяя мудрость, вычитанную из книги, с оптикой микроскопа.

Алгеброй поверяет гармонию.

Оптические линзы «мелкоскопа» увеличивают до чудовищных размеров, придают ясность, выпуклость, делают очевидными незримые человеческому глазу миры, - скрытые в капле воды.

Коловращение микробов.

С иконы сходит лик небесный. Ангел. Светлый луч скользит по пыльному хламу. Ангел отражается в расколотом зеркале.

Тишайшее облако.

В серебряной чаше, украшенной драгоценными каменьями, запенилась и ожила, зашипела приворотная жижа. Заклубилась едким паром. Отрешенность алхимика от суетных мирских помыслов, его всецелое углубление в таинственный текст апокрифа достигают такой мистической силы, что он и не чувствует, и не замечает, как на голову его, - покрытую старомодной байковой феской, - садится крохотная робкая красногрудая пичужка. Небесный дух. Птица.

Замерла лучистой тенью на его темени. Чуть дрогнул свет лампады. Разметал по келье зловещие жирные тени.

Появление призрачной птицы, ее благой слет, вероятно, так и остался бы тогда незамеченным, - если бы не все тот же маленький скоморох Чибо. Карлик первым заметил некие странные, так испугавшие его, непередаваемые изменения, произошедшие в келье чернокнижника, почувствовал что-то неладное, - и весь заерзал, забеспокоился, закопошился в темном углу, под глухим своим чаном. Заелозил в его пыльном чреве. Сползли к щиколоткам пахучие вязаные чулочки, - Чибо трясло и колотило. Сшиб свирель. Закатилась с шумом под комод.

В расколотом, грязном, плотно обтянутом паутиной, битом, забытом зеркале, сваленном в углу кельи, - вначале едва лишь чуть только забрезжила, проглянула, но вскоре уже четко обозначилась и засияла светоносная фигура Ангела.

Небесный, благоухающий ладаном, чистый, в облачении бледных тороц, Ангел, - повис среди ветхого хлама, взмахнул крылом величавым. Комнату обдало сладким веянием.

Карлик Чибо (в гротескном изумлении), - указывая, тыча грязным пальцем:

- Над вами птица, магистр! Ловите, на вас птица!

Невыдержанные эти возгласы, шумливое ерзание, копошение карлика под чаном, - немогли не потревожить каббалиста.

Наконец-то Фариначчи, в раздраженном порыве, отвлекся от своего фолианта, чтобы как можно строже и внушительнее проучить маленького смутьяна, убогого служку Чибо, за его назойливость, - но намерению своему маг сразу же изменил: видно, и его что-то вдруг насторожило, видно, и его коснулись какие-то смутные, волнительные предчувствия.

Пробежала по телу холодная дрожь.

Все стеклянные предметы в келье - колбочки, реторты, склянки, все зеркала, хрустальные пирамиды, хрустальные шары, все кристаллы, и даже цилиндрический баллон с мертвой куклой младенца, - словом, все, все в комнате отражало слепящий свет и рассеянные контуры ангелического гостя, играло радужными бликами.

Но сам Ангел, как это ни парадоксально, все еще не был виден отчетливо: воочию его никак нельзя было узреть, - только в зеркальных отражениях. Да еще чувством, сердцем, душой.

Фариначчи, старый маг и кудесник, старый каббалист, ощутил нечто неизъяснимое в иссохшем своем сердце, - некий, давно уже забытый, точно воротившийся из детства, тревожащий флер беспорочной влюбленности. Волнующее наитие.

Аромат иноприродного посещения.

Сладчайший, светоточивый сок проник вдруг в его скорбную, старую душу, - напоил, напитал светлой силой изможденное, испитое тело расстриги-чернокнижника, ослепил его, казалось, неусыпное сознание, - и повлекло Фариначчи в топкие, необратимые бездны беспамятства.

Вот тут-то и начинаются некоторые безобразия и чудеса.

- Благодать!, - пуская крупные радужные пузыри, истошно заорал вдруг во всю глотку из баллона, - заспиртованный трупик. Эмбрион. Грозит, потрясает сморщенным кулачком.

- Благодать! Вашу мать!

Стекло цилиндра значительно приглушило этот душераздирающий вопль, - но и вырвавшегося наружу, глуховатого крика оказалось вполне достаточно для того, чтобы повергнуть чернокнижника в шоковое, омертвелое состояние. Фариначчи вздрогнул. Земля словно ушла у него из-под ног. Поплыла. Старика качнуло. С головы его пугливо взметнулась птица. Из носа - на желтую страницу фолианта - упала капля крови. Красная струйка растеклась по миниатюре, на которой изображены были причудливые каракули: подписи демонов и славноизвестная ABRACADABRA.

Фариначчи вперился в образовавшийся на рисунке кровяной узор: гностический Абраксос, на амулете, - сдвинул хвост змеиный, да головою петуха повел. Махнул бесполезным крылом. Алхимика, словно в глубокую воронку, стало затягивать в рисованный мир миниатюры. С бешеной скоростью, какая возможна только в бреду, Фариначчи стремительно проваливался куда-то вниз, вниз, вниз, в пропасть, в бездну, глухую и темную яму, - Фариначчи неудержимо регрессировал на иерархической лестнице живых существ. Он переставал уже быть человеком.

В мановение ока с чернокнижником произошла следующая метаморфоза: превратившись вначале в архаического дракона, чешуйчатая броня которого играла пестрыми разводами, потом в некое подобие мамонта, - маг стал затем черным, ярящимся буйволом, затем тигром, гиеной, белкой, черепахой, змеей, жабой, скорпионом, сверчком, и, наконец, - душистым полевым цветком. Растением.

До минералов Фариначчи не дошел.

Все метаморфозы Доктора Фариначчи, отражаясь в капле его крови, сопровождались при этом ритмичными ударами барабанов и улюлюкающим многоголосьем дикарской мистерии.

Первобытный лес. В дремучей роще черное племя кружилось в танце вокруг костра. Татуированный шаман отбивал пятками ритм, пронзительными воплями перекрывая крики танцующих соплеменников. Шаман острым клинком отсек голову черному петуху, окропил его кровью огонь. Поставил обезглавленную петуха на лапки, и дал ему возможность убежать. Кровавое пламя окрашивало тела дикарей. Мистерия достигала высшей точки накала.

Из глубокой темноты грота, возле которого происходили пляски племени, на зов шамана выходит - белый единорог. Во мраке пещеры едва заметен был его бледный силуэт и налитый кровью, гипнотизирующий опасностью взгляд. Единорог прял ушами и раздувал ноздри.

Фариначчи-цветок стоял, чуть колеблясь от ветра, среди таких же, как и он сам, разноликих, благоухающих растений, среди многоцветных пестрящих цветов и душистых трав, внутри красочной поляны, - и к распустившемуся его бутону, к его прозрачным лепесткам, слетались со всех сторон легкокрылые бабочки. Была весна. Мир дышал свежестью. Все рябило пестротой и било трепетом. Все жило. Упивалось жизнью.

И солнечное тепло растекалось повсюду, расплескивалось ослепительными, ласкающими ручьями, проникая цветам и травам в самое их клейкое, сочащееся нутро. Прогревало. Живило. Влекло.

Фариначчи-цветок: его опьяняло тонкое благоухание собственных стеблей и молочных, с прожилками, лепестков, - и ощущение живой привязанности корнями к земле, напитанной живительной влагой, доставляло Фариначчи бесконечное, несказанное удовольствие. По его мягкому, гнущемуся стебельку лениво проползло какое-то неопрятное, все в щетине и пупырышках, насекомое, источающее едкий запашок, - но даже это Фариначчи не раздражало: скорее, - умиляло, наполняло его сердце легким весельем. Маг умилялся. Маг делал то, чего не делал уже очень давно - улыбался.

Прожужжала в воздухе божья коровка. Восхитительно пели птицы. Отнюдь не щебетом нестройным было наполнено, прорежено небо, но сладкозвучными псалмами, славящими милосердие Всевышнего, - и Фариначчи казалось, что он понимает язык птиц. Нет, он определенно понимал, о чем перещебечиваются птицы. Алхимик заворожено наблюдал, как звуки их песен превращаются в сияющие пузыри, парящие в лазоревом просторе. Звук обретал материю, очертание, плотность.

Оптика Фариначчи-Цветка странно исказилась: все вокруг стало представляться огромным. Масштабы образовались просто чудовищные. Где-то в отдалении чуть слышны были стоны и голоса безумствующих дикарей. Изламывающийся бой тамтама.

Вокруг Фариначчи-Цветка раскинулось, расстелилось бескрайнее, волнуемое душистой кипенью, целинное, дикое поле. Чуть поодаль курилась фимиамом первобытная кумирня.

Мимо кумирни, изливая густые, багровые струи крови, - обезглавленный пробежал петух: движения птицы были судорожны, агоничны, - но все еще достаточно верны.

Черного петуха гнала смерть. В его маршруте не могло быть стройного смысла.

« - Абраксос теряет голову!», - предательски прошипела в травах изворотливая змея, - вползла в глухую нору.

И хотя Фариначчи не понял смысла слов змеи, зато теперь он точно знал, что и язык пресмыкающихся ему внятен. Но сознание Фариначчи-Цветка (если, конечно, у цветка возможно допустить сознание), - было приковано уже к иному.

Дикари в мистическом трансе попадали, поосыпались на землю, и началась их звериная оргия. Пары похоти отравляли все живое.

Из укрытия чернокожий мальчик наблюдал за кровавой оргией взрослых. Грозный вид единорога был ему страшен: мальчик стремглав побежал вглубь рощи.

Добежав до Фариначчи-Цветка, негритенок остановился перевести дух. Вслед за мальчиком пронесся обезглавленный черный петух. Птица все не умирала. Рядом с Фариначчи, в острую траву, упал сгусток крови. И в красном пятне отразилось черное лицо подростка.

Юный дикарь приблизился к высокому дереву, и, задрав курчавую голову, стал разглядывать могучую, необычной формы, крону.

Сквозь ветви пробивались лучи солнца, слепили глаза.

И надо же так случиться, что, засмотревшись на солнце, запутавшееся в ветвях дерева, дикарчонок наступил на выпуклый, вздувшийся из-под земли корень дерева, споткнулся об него, и упал в траву.

Торчащая из сырой грязи коряга привлекла внимание малыша, ему показалось, что под ней что-то зарыто, и, разгребая руками землю, он принялся выкапывать небольшую яму.

Внезапно земля пришла в движение. Это напугало мальчика, но, преодолевая страх, он продолжал разгребать вязкую грязь, и… вырыл из-под земли живую женщину - Черную Богиню, Матерь Мира.

Залепленная грязью, Матерь Мира подняла на малыша свое огромное черное тело. Мальчик взглянул на ее землистое, покрытое склизкой грязью лицо, на обвисшие, в глиняных комьях, груди, на слипшиеся волосы, и, испуганно вскрикнув - побежал в темные заросли. Спрятался за деревьями, в чаще.

Матерь Мира встала на ноги, открывая Фариначчи-Цветку свое гигантское, сочащееся чем-то пахучим, жарко дышащее лоно.

« - Абраксос теряет голову!», - послышалось из норки знакомое уже шипение змеи.

В небе, в густой лазури проплывало облако, по виду напоминавшее химеру или грифона, - первобытное время и облака двигало лениво, - но как теперь странны и непонятны были привычные образы из пыльных книг. Все, что было знакомо Фаринччи по книгам, теперь казалось ему ненужными знаниями, хламом, отягчающим грузом. Досадно, что столько лет алхимик угробил на постижение истин, оказавшихся пустоцветом, дьявольской ловушкой его ума. Но вдруг… -

Небо перекрывает огромная черная тень.

Чудовищных размеров Черная Богиня, Матерь Мира, вырытая маленьким дикарем из земли, склонилась над Фариначчи-Цветком, тихонько напевая невнятный африканский мотивчик. Среди цветов благоуханных, над которыми многоцветным роем, роняя пыльцу, кружились мириады бабочек, - стояла, в высокой траве, обнаженная Черная Богиня, срывала растения, и сплетала себе из цветов и трав роскошный венок.

Вместе с цветами Матерь Мира вплетала в свой убор и пестрокрытых бабочек.

Нагота богини зачаровывала, затуманивала рассудок, - черная нимфа, потрясая пышными телесами, была прекрасна, величественна, как первобытный идол.

По распущенным косам Матери Мира бегали пугливые ящерицы, но Черная Богиня, казалось, этого не замечала: тихим, серебристым, подобно волшебному колокольчику, голоском, - напевала трогательную, слезную песенку, - сетуя в ней на неразделенную свою, горемычную любовь. Черной Богине было грустно и одиноко, и лишь ветер вторил ей унывным привыванием, - плутал и прятался в острых травах.

Матерь мира проводила облако мечтательным взглядом. Утерла ладошкой слезу. Всплакнула.

« - Вот бы и мне попасть к ней в убор!», - успел только помыслить Фариначчи-Цветок: « - Разве я плох для ее венка? Лепестки, и пыльца на них, и прожилки! Все во мне празднично, нарядно!», - и тут же, будто слова эти были произнесены вслух, Матерь Мира остановила взгляд своих смоляных, как ночь, глаз, - именно на его бутоне.

Черная Богиня приметила Цветок-Фариначчи, увязший в земле, беспомощно трепетавший на ветру, - и потянула руку, чтобы его сорвать, лишить корней, вплести Фариначчи в свой праздничный языческий венок. Маг это почувствовал, понял.

Вероятно, Матерь Мира знала язык трав, и умела угадывать желания цветов! Все очень просто!

Но, вместо ожидаемой радости, что и ему уготовано место в букете Черной Богине, что и он, вместе с другими цветами, будет вплетен в ритуальный убор Матери Мира, - внезапная скорбь и жгучий страх, страх смерти, безвременного увядания пронзил все его существо.

« - А как же я без корней?», - ужаснулся чернокнижник. Затрепетал. Забытый надтреснутый голос звучал откуда-то издалека, из глубин забытого сновидения. Была ли это его мысль, или голос шел извне, как гул в ушах при падучей, - вникать в это Фариначчи уже не хотелось.

Из какой-то дикой, кружащей голову, пространственной и временной перспективы, - едва уловимо, едва лишь различимо в гомоне птичьем, в привываниях ветра и в шипении трав, - доносится хорошо знакомый метру Фариначчи, и столь ему ненавистный, писклявый с прогнусью голосок карлика Чибо.

И великая, пронизывающая досада берет алхимика, как только он сознает, что слышен ему не пьянящий полевой напев Матери Мира, - но пакостное причитание гадливого карлика.

« - А как же я без корней?»

И Фариначчи сразу же, не медля ни секунды, изменил первоначальному своему намерению, - отдаться полной власти и произволу Черной Богини, воспротивился подобной участи всей своей цветковой сутью. Закрыл душистый бутон.

Да и саму Матерь Мира, похоже, что-то начало смущать, - она отвела от Мага-Цветка руку. Насторожилась. Притихла.

Сияло солнце. Слепило. Жгло.

В бурой, почерневшей и уже остывшей лужице спекшейся крови, - валялась отсеченная голова жертвенного петуха.

Трепыхание. Кровь. Аритмичное биение толи африканского тамтама, толи сердца безумного каббалиста.

И тут, будто по тайному мановению, видение старого чернокнижника оборвалось, - оборвалось так же внезапно, как внезапно оно у него и возникло. Сошел его транс. Схлынул.

Фариначчи вновь очутился в своей тесной, захламленной чумной мансарде, - в затхлой келье, освещаемой мутным светом лампад. Тут все по-прежнему. Хлам. Тишина.

Подлый карлик за чугунным чаном расчесывает гребнем свои пегие кудри так спокойно, будто ничего и не произошло. Кокетливо пялится в маленькое ручное зеркальце. Гнусит.

Чибо (назидательно): - Ох уж это мне «усмирение плоти…» Доведете вы себя, маэстро! Доконаете!

Фариначчи (тихо): - Что ты пел только что?

Карлик фальшиво удивлен. Таращит глаза.

- Так. Мотивчик.

Чибо возобновляет песенку Черной Богини.

- Где ты тут, отец, ответствуй,

Кто ты, милый, вразуми… -

Карлик Чибо глумливо передразнивает, пародирует, искажает звучавший ранее мотив, любовную песню Черной Богини, - узнать ее, впрочем, почти невозможно. Чибо изуродовал ее донельзя. Перевирает.

- Мы, оставшиеся с детства

Непорочными детьми. («Фауст» Гете.)

Цилиндрический баллон на комоде, - сморщенная мордочка в спирту мертворожденного младенца. Зародыш. Слепой эмбрион.

- Прекрати!, - прохрипел Фариначчи.

Небесный свет, появившийся до видения Фариначчи и превращения его в цветок, - все еще брезжил и мерцал во всех зеркалах и на плоскости каждого стекла. Свет был словно рассыпан по комнате переливистым бисером. Но Фариначчи поначалу ничего не заметил: чернокнижник был сильно подавлен, ошеломлен, - его разъедали противоречивые чувства. Душа старика была полна сомнений. Смуты.

С одной стороны, он переживал глубочайшую неудовлетворенность, - как это обычно бывает при резком пробуждении от увлекательного сна. Ему было приятно вспомнить свои ощущения полевого цветка. С другой же, наоборот, - Фариначчи был где-то втайне даже рад, что ему удалось вовремя вернуться в чувство, и он, будучи цветком, так и не был сорван той печальной чернокожей нимфой.

Кроме того, мага внезапно обожгло подозрение, что в комнате, кроме него и Чибо, присутствует еще и некая таинственная, потусторонняя, третья сила, - Фариначчи ощущал на себе чье-то пугающее воздействие.

« - Чаруса!», - ему припомнился рассказ карлика.

Клочьями в сознании запестрели, закружились образы и сцены прошедших дум и видений.

Подавив в себе жуткий соблазн снова всецело отдаться этому тихому, завораживающему вихрю, ощущению полной подвластности неведомым элементалям, силам, стихиям, - чернокнижник попытался отыскать таки, наконец, среди своего скарба носителя этого чарующего влияния, - источник, неявленный исток отраженного в зеркалах света.

Фариначчи настороженно огляделся по сторонам, но в келье, кроме нелепого служки, и, разумеется, самого метра Фариначчи, по-прежнему, не было никого (разве что еще скребущаяся под полом крыса, старинный квартирант), - хотя эффект мистического, иноприродного присутствия и не пропадал.

Алхимик апатично взглянул на фолиант, лежащий на столе. На поверхности миниатюры, поблескивая алыми лучами, темнело пятно крови, оно еще не успело подсохнуть. Дрожали копотные огоньки лампад. Тянуло терпкой гарью и маслом. Ладаном.

Фариначчи попытался принюхаться, но почувствовал в носу какое-то неприятное кисловатое жжение, его ноздри были залеплены спекшейся кровью. Выходит, капля крови из носа упала на фолиант. Эта догадка немного успокоило каббалиста, но в келье все равно что-то явно было не так. Где-то среди хлама скрывался таинственный Гость

Причуды светотени наводнили комнату химерическими масками: змееподобный петух, василиск, грифоны злобные, единорог, нагие феи, эльфы, тролли, глуйсы, корягами рук обвивающие друг друга лешие, полупрозрачные, бескровные русалки, эфемерные, исчезающие почти сразу же после своего появления, - скоротечные сущности выглядывали из темных углов, тянули к Фариначчи руки, или некое их подобие. Нечисть. Нежить. Химеры. Слепые призраки у тьмы.

Но чернокнижник без особого труда определил фантомную природу этих существ, - их можно не принимать в расчет.

« - Чаруса манит людей, но вести никуда не ведет!», - вновь припоминает Фариначчи сон своего маленького уродца Чибо. И тот, словно прочитав помыслы хозяина, подал из темноты голосок:

- Он здесь, магистр, он здесь, - уверьтесь!

- Но увидеть его можно только в отражениях. В зеркалах.

Фариначчи тяжело посмотрел на карлика.

Тот все так же комично возится со своей непоправимой внешностью: слюнявил пальчики и обводил ими брови, тем самым как бы придавая своим крохотным бровкам благородный изгиб. Пучил глазки, - видимо, пытаясь задать им какое-то романтическое выражение. Чибо, как обычно, дурил, паясничал и кривлялся.

Однако, произнеся последнюю свою фразу, - карлик внезапно вдруг оживился: отбросив все, хватая по пути с комода хрустальный, в гибких гранях, шар, - Чибо торопливо подбегает к чернокнижнику. Протягивает шар Фариначчи, и гаденько улыбается.

- Я у него уже выпросил (в ваше отсутствие) дар вечной фалличности! Вечной, метр, вы понимаете, неослабевающей!

На детской, умильной мордашке карлика отобразилась гримаса совершеннейшего блаженства. Глазки умаслились, запрыгали, заблестели. Пухленькие губки слюняво увлажнились.

Чибо, как завороженный, смотрит на свет, играющий в гранях хрустального шара.

- Я теперь всех баб, всех баб - пе-ре-мну! Всех!

- До последней!

И грезится Чибо безлюдный город. Узкие улочки. Тишина. Только ветер выметает пыль и ворохи листьев на пустую площадь. Чибо медленно бредет между домами. Местность эта ему незнакома. Чибо выходит на площадь. Диковато озирается по сторонам. Из окон домов за Чибо кто-то следит. Карлик это чует. Замедляет шаг. Настораживается. И тут ставни окон в домах начинают распахиваться. Слышится множество женских голосов, визги и смех. Из каждого окна карлика окликают радостными возгласами молодые женщины. Чибо - в Городе Женщин. Чибо ведет себя как римский триумфатор, вернувшийся на родину с победой, - с достоинством, чинно отвечает женщинам взмахами руки. На него из окон сыплются цветы. Чибо элегантно подхватывает букеты. Но вдруг… -

Женщины снова прячутся в домах. Поспешно захлопывают ставни окон, запирают тяжелые двери. Те женщины, что успели выбежать на площадь, - забегают в подворотни. Чибо в недоумении. Что случилось? Такого поворота он явно не ожидал. Но времени на раздумья у него не остается. На площадь вбегает огромный разъярившийся бык. Несется на Чибо.

Маленький самозванец, побросав букеты, что есть мочи бежит к первой попавшейся двери. Дергает ее. Дверь заперта. Бык приближается. Чибо в ужасе бежит к ближайшему окну, из которого ему тянет руку хорошенькая женщина. Но допрыгнуть до нее Чибо не позволяет рост. Бык уже рядом. Сейчас он насадит незадачливого карлика на рог!

Чибо ныряет в узкий проулок. Успевает укрыться за угол.

Бык копытами взрыхляет землю. Огромное тело быка не может пройти в тот узенький проулок, куда шмыгнул маленький Чибо. Бык в бешенстве. Уже из укрытия Чибо кидает в морду быку горсть пыли и поломавшиеся цветы. Смеется, как сумасшедший. Бык рогами выворачивает кусок стены. Мотает головой. Видя, что он недосягаем, - карлик продолжает раздразнивать и злить зверя. Чибо стягивает с себя штаны, показывает быку голую задницу. Но издевательства над животным Чибо быстро наскучивают. Внимание его привлекает отверстие в стене, из которого доносятся женские голоса и смех.

Чибо поправляет на себе штанишки и храбро карабкается по стене к отверстию. Он еще не успевает добраться до дыры в стене, как его уже подхватывают женские руки и затаскивают внутрь дома. Чибо попадает в комнату, битком набитую голыми женщинами. Чибо, как по волнам, плывет по бесформенной массе женских тел.

Женщины со смехом и вожделением тянут к карлику руки.

Странная оргия: множество обнаженных женщин, играющих карликом, как игрушкой, или как похотливым ребенком.

Чибо, в свою очередь, плывя по женским телам, дует в свирель. Заливается счастливым смехом.

Карлик перестает дудеть. Устало отирает лоб.

- Я теперь всех баб перемну! Всех! До последней!

Из мечтательного блаженства к реальности его возвращает оплеуха алхимика. Фариначчи отвешивает Чибо подзатыльник.

Фариначчи (раздраженно): - О чем ты, шут?

Чибо потирает лохматый затылок, фальшиво обижается:

- Вот! Взгляните-ка, метр!

Чибо взглядом, выразительно указывает на шар.

И действительно, - в каждой грани шара, сверкающего яркими искрами, в каждой его сфере, на каждом изгибе, - множится, в магическом сцеплении плоскостей, множится и брезжит, сияет, ослепляет, расколотый в гранях, светотканный образ небесного Гостя. Образ Ангела, - и в зеркалах, и на каждом предмете. Повсюду. Но самого Ангела напрямую не видно.

Фариначчи резко обернулся: тщетно пытается успеть уловить образ Ангела за своею спиной. Но не успел.

Ангел отражается в шаре, в зеркалах, и на каждом стекле.

По келье рассыпан мерцающий свет.

Чибо (нетерпеливо): - Такие возможности, хозяин, такие возможности! Но поторопитесь!

Карлик засуетился. Бережно, с раболепными ужимками, чинно и торжественно передает хрустальный шар чернокнижнику. Но магистр (принимая, однако, шар), - уже и не обращает на Чибо ни малейшего внимания. Фариначчи замер. Обомлел.

Над ним высилось, как темный монолит, дышащее ладаном, ясное небо, - и облака, словно белые кувшинки в речном потоке, куда-то тихо, невозвратно уплывали в безмерном, раззвездженном пространстве, - а звезда шепчутся в дремучей пустоте.

Впрочем, это было лишь секундное впечатление, - оно мгновенно сменилось новым.

Небесная слеза. Таинственный светоч лежал в ладонях у доктора Фариначчи, - хрустальный, магический шар, напитанный светом, - и каббалист смотрелся в него, словно завороженный.

« - И душа, говорят мудрецы, и как написано в книгах, - имеет форму шара!»

Фариначчи овеян чарами, - магический, неземной свет радужными разводами играл на испитом, бледном его лице: на чернокнижника из глубины хрустального шара смотрел сияющий Некто. Небесный Ангел, - он был похож на ангелических героев кисти Чимы да Конельяно или ван Эйка. Златокудрую голову Ангела увенчивала драгоценная диадема.

В руках Ангел держит белый полевой цветок. Лик его скорбен.

Фариначчи и Ангел робко смотрят друг другу в глаза.

И глядя на Ангела, Фариначчи стало вдруг непереносимо тоскливо и грустно, скорбь проникла в его сухое сердце, - он с тяжестью подавляет, гасит в себе, нахлынувшее было, желание расплакаться. Горько разрыдаться. Разреветься, подобно ребенку. Сработала, скорее, многолетняя привычка, - ведь Фариначчи так давно не плакал.

Тревожное воспоминание накатывает в сердце каббалиста, - он, кажется, узнает в этом хрупком цветке, лежащем в руках у Ангела, себя самого. Рваными клочьями проплывают в его сознании образы недавнего видения: нагая Черная Богиня, поляна, украшенная цветами и, пестрым порхающим покровом над ними, легкими бабочками, кумирня, курящаяся фимиамом, в предсмертном пароксизме обезглавленный петух пробегает среди высоких трав и камней, оргия дикарей, змея, кровь, чаруса, - а неугомонный Чибо все подстрекает:

- Маэстро, поторопитесь, он может улететь! Они ведь с крыльями! Они летают!, - и глупая реплика его вносит в эту сцену еще большее напряжение. Алхимик нервно вздрагивает.

Щелкнув потайным механизмом, - песочные часы вновь перевернулись наполненной чашей кверху. Нахлынуло время. Новый отсчет. Рассудок Фариначчи точит ядовитый скепсис.

И сердце его вновь ожесточилось.

Многие противоречия смутили его душу. Искус.

Фариначчи не спешит вымаливать у светоносного Ангела дары, - обдумывает, как бы ему как можно более тонко выразить в словах свои тягостные сомнения в ангелическом чине Гостя, свое холодное, глухое недоверие ко всему происходящему, - чернокнижнику тоскливо, одиноко. Муторно.

Ангел это чувствует. Видит.

Средневековая миниатюра: на ней, - обезъяноподобные, лохматые черти уволакивают калеными крючьями грешников в огненные теснины Ада. Проворно сгребают нагие тела. И легкомысленная блудница, на пылающем звере скача, - обнимается и милуется со скелетом. И в рыжие, распущенные локоны ее волос, - вползают скорпионы. Блудница беспечна, - смеется и хохочет в безумном флирте.

Чибо толкает Фариначчи под локоть, и тот перестает грезить.

Наконец-то старый маг произносит свой последний, и, как ему кажется, уничтожающий довод в пользу годами терзавших его сомнений. Задает свой вопрос.

- Хорошо!, - говорит Фариначчи Ангелу: - Допустим, я верую! Но, скажи мне, как возгораются звезды?, - как вспыхивают солнца, как воспламеняются планеты? Какой силою? Каким законом? Ответь!

- Только это одно и хочу спросить у Тебя!

Карлик Чибо обреченно хватается за голову. Взвывает.

На стародавней миниатюре (сквозь пятно крови), - жуткая сцена: мудрец, убеленный сединами старец, пожирает толстенную книгу, а из распоротого брюха его выползают омерзительные слизистые насекомые, отвратительные змеи, оборотни, крысы, - и анальным проходом, задом мудрец дудит в скоморошью дуду. И стадо свиней, вослепо увлеченное его игрой, - бросается с отвесной скалы в бурлящее море. Бесы.

Ангел молчит. Склоняет долу свой скорбный лик.

- Как возгораются солнца? Ответь же!

Ангел (скорбно, спокойно):

- Я этого не знаю.

В руках его пожух полевой цветок. Никнет. Гнется.

Поблек.

Чернокнижник мучительно усмехается. Однако, в триумфе его нет и тени злорадства: напротив, - чем-то он крайне удивлен. Предельно. Фариначчи, казалось, никак не ожидал такого от Гостя ответа.

- Как? Ты не знаешь, как в небе вспыхивают солнца?

« - Досадно мне. Горько.»

Сердце чернокнижника съедает скорбь.

А тут еще и карлик низкий бесцеремонно затесался в их с Ангелом разговор. Влез.

Карлик Чибо (озабоченно):

- Вы не находите, мэтр, что человеку моего роста и моей будущности вопиюще неприлично быть так небритым?

Чибо ласково поглаживает себя по щеке.

Фариначчи тупо смотрит на него.

« - Да. Чибо действительно давно небрит. Но я все-таки не понимаю, какое отношение это имеет ко мне, к моему Ангелу, к нашей с ним беседе: какое эта небритость вообще имеет отношение хоть к чему бы то ни было, - и как же жестоко некстати, как несвоевременно появился этот гнусный пигмей Чибо!»

- Сидел бы ты себе тихо под чаном!

Ангел молчит.

Он явно уже начинает скучать с ними в их конуре.

Фариначчи это понимает, - он уже и сам не рад, что так дотошно испытывал и искушал своего Гостя. Накатывают слезы.

Древняя миниатюра: обещанный Армагеддон, - руины храма, курганы, поросшие бурьяном, вопиющие камни. Черное солнце. Кровавая луна. В диком небе роятся и кишат кровожадные бесы, - и крючьями, и плетьми побивают нераскаявшихся грешников. Сгребают их в огненные ямы. Тьма египетская и скрежет зубовный. Юные пары прячутся от этого ужаса в прозрачных босховких пузырях. Но бесы прокалывают прутьями их хрупкое убежище. Пузыри лопаются. Пылающие тела катаются по земле. А над мертвой землей алыми хлопьями повисает, но так и не падает на нее, отравленный снег, - и лишь некое странное существо (в безумии своем чуждое общему хаосу): уродливое подобие человека с песьей головой, кинокефал, - ловит на язык эти синтетические комья. Давится ими. Глотает. И люди, дикие, нагие, ползают на четвереньках среди серых камней, - уподобившись беспамятному скоту. Багровый закат затмевает мир. И небо рушится. И плавится земля.

Коловращение микробов, увеличенных оптическими линзами микроскопа, - подвижное скопище атомов. Цилиндрический баллон, - заспиртованный труп эмбриона.

Чибо берет со стола микроскоп. По-хозяйски переставляет его на доступную ему по росту полку.

По морщинистой щеке алхимика бежит соленая слеза.

Ангел (скорбно):

- Да. Я не знаю, как вспыхивают миры, как возгораются звезды. Этого знания у меня нет. Но все от Господа. А ложным знанием человек лишь защищается от жизни, - у меня же нет необходимости от жизни защищаться…

- Я свободен.

И со словами этими Ангел исчезает.

ЭПИЛОГ

Африканское селение. Время полуденного отдыха. Мужчины спят в тени деревьев. Лениво отмахиваются от назойливых мух. Женщины идут от источника, несут горшки, наполненные водой. Дети бегают по полю. Охотятся на ворон, кидают в них деревянные пики.

Черный мальчик (тот, что вырыл Матерь Мира) сидит на горячем валуне. Со стороны наблюдает за глупой игрой своих сверстников. Спрыгивает с камня.

Неподалеку из песка торчит осколок готической башни.

Мальчик направляется к осколку.

Садится на камень, на котором едва заметны буквы готического шрифта. Костью ковыряет землю. Выкапывает из песка окаменевший обрубок. Свирель Чибо. Дует в нее, но звуков свирель не издает. Мальчик продолжает рыть сухую землю, и выкапывает превратившийся в окаменелость фрагмент книги Доктора Фариначчи. Перевертывает окаменелые страницы фолианта, с удивлением разглядывает выцветшие миниатюры.

На одной из миниатюр видно серое пятно. След от крови Фариначчи. Мальчик листает засохшую книгу.

Внимание его привлекает рисунок, на котором изображен белый единорог. Негритенок с ужасом смотрит на выцветший образ своего божества. Острым концом кости выцарапывает контур единорога на камне.