Доктор наук из первого "а". Часть 2

Прошёл примерно месяц после катастрофы, вернувшей Землю в 1962-й год и превратившей меня из доктора физико-математических наук снова в первоклассника. Сначала я был в шоке, в ужасе от случившегося, но это потому, что я оказался на уроке в школе, и мне некогда было осмыслить ситуации, в которой я оказался. Уже после школы, когда было время обо всём подумать, я понял, что приобрёл больше, чем потерял. Да, я потерял учёную степень доктора наук, я теперь вообще считаюсь необразованным, но на самом деле все знания остались при мне, и я теперь не одинокий «молодой старик». У меня снова есть мама, бабушка, дед, старший брат — оболтус и чуть ли не двоечник.

Потом было ещё круче. Когда я узнал, что вся созданная мной аппаратура каким-то чудом уцелела, не исчезла вместе со всей реальностью после мая 1962-го, а перенеслась в это время из 2024-го года, я почувствовал себя чуть ли не богом. Именно эта аппаратура помогла мне пресечь чудовищное преступление хрущёвцев против бастующих рабочих в Новочеркасске, и это сработало, как известный из фантастики «эффект бабочки». Только если в фантастическом рассказа этот эффект имел катастрофические последствия, то в моём случае всё было наоборот.

Всего десять дней прошло после событий в Новочеркасске, а мне те события уже казались далёким прошлым. Время для меня теперь шло неторопливо, как и должно идти в детстве. Зато в стране поток событий просто зашкаливал. За эти десять дней произошло столько всего, что до этого и за десять лет не произошло бы. Вслед за «кукурузником» с постов полетели такие крупные шишки, что раньше и представить никто не мог бы: члены политбюро, работники министерств, руководители крупных предприятий… Мало того, многие не просто «полетели», а пошли под суд по статьям за коррупцию, за хищения, даже за убийства. Ну, по убойным статьям пошли некоторые работники милиции, даже три начальника отделений милиции.

Пошли разговоры, что вот, мол, вернулись сталинские времена, что снова начались политические репрессии… Ничего подобного. За дело эти «нетоварищи» загремели. Многие из них в старом варианте истории поспособствовали уничтожению СССР. Уж мне ли этого не знать.

Ну ладно, я своё дело сделал, и теперь у меня впереди почти всё лето. Одно было плохо: в сентябре мне придётся идти в школу. Это абсурд, но ничего с этим не поделаешь. Обо мне уже знали и в Академии Наук, и в новом правительстве, пришедшем на смену хрущёвцам и Славе Капээсэсу, но что они могли сделать? Как они могли мне помочь? Никак не могли. Я так тогда думал. Ведь не могли же они ради меня одного отменить закон об обязательном всеобщем образовании. Формально-то я с точки зрения «бюрокретинов» был необразованным. Что им с того, что я знаю и умею немерено больше самых продвинутых учёных шестидесятых годов двадцатого века? Где документ, подтверждающий это? Вообще, документы у меня есть: и аттестат о среднем образовании, и университетский диплом, и диплом доктора наук. Все эти документы, как и аппаратура, почему-то не исчезли, а вместе со всем барахлом, оказались в нашем деревенском доме в Кошелихе. Вот только даты их выдачи указаны из «будущего». А ведь я сам мог бы преподавать хоть в школе, хоть в том же университете, если бы только не моя «несолидная» для преподавателя внешность.

Был, правда, вариант: сдать экзамены экстерном. Неплохой вариант, казалось бы, но это требовало соблюсти столько бюрократических формальностей, что даже подумать страшно. Так что придётся терпеть бесполезную трату времени минимум ещё семь лет, или все девять. Девять — это если я надумаю снова поступать в университет и там тоже бесполезно терять время. Об аспирантуре и диссертациях я вообще молчу.

Ну ладно. До сентября есть ещё время. Почти всё лето впереди. Я решил заняться обычными для своего официального возраста делами. Но нет, полностью переключиться на это не получалось. Дело в том, что я до сих пор ощущал себя одновременно и восьмилетним пацаном, помнящим «старое будущее», и взрослым доктором физико-математических наук, неожиданно попавшим в своё детство. Во мне будто жили два человека. Мне иногда казалось, что я от этого схожу с ума. Трудно было определиться, кем мне правильнее себя считать. Да и продолжать свои «будущие» в прошлом исследования тоже хотелось. Короче, я решил попеременно быть и тем, и другим.

Итак, дни шли неторопливо, но, несмотря на это, событий хватало. Первое «яркое событие» произошло около злосчастной станции Гороховец. Нет, милиционер Липин, отдыхавший в пристанционной деревне Великово, в тот раз не был «фигурантом» того происшествия. Это «ходячее недоразумение» уже позже попало в до неприятности неприятную переделку.

Итак, в понедельник одиннадцатого июня мы с бабушкой пошли в магазин, который находится позади здания вокзала станции Гороховец. Позади — это с «точек зрения» железнодорожных путей и самого вокзала. С нашей же «точки зрения», это вокзал находится сразу за магазином, а уже за вокзалом — железнодорожные пути, за которыми через двенадцать километров на горе расположен сам город Гороховец. Магазин расположен в середине деревни Великово и называется «сельпо».

Бабушке нужно было купить в магазине гречку, которой почему-то не оказалось в магазине соседней с Кошелихой деревни Юрово. Бабушка просто обожает всё гречневое, можно сказать, что жить без этого не может. Я, кстати, гречневую еду терпеть не могу.

Если бы дело было только в гречке, бабушка и одна донесла бы покупку. Но кроме крупы надо было ещё кое-что прикупить. Вот мы и пошли вдвоём. Вообще-то, правильнее было пойти с бабушкой Вове, но эта «редиска» — в смысле «нехороший человек» — предчувствуя этот поход, успел куда-то вовремя смыться из лома.

Когда мы подошли к сельпо, народа около магазина не было. В самом магазине покупателей было мало. Зато чуть в стороне, около деревенского дома, в песочнице, копались трое малышей то ли ясельного, то ли младшего детсадовского возраста. Точнее, копались двое — мальчик и девочка. Третий малыш с угрюмым видом сидел на деревянном бортике песочницы и грустно озирал окрестности. Он сразу показался мне странным. Уж очень осмысленный для малыша трёх или четырёх лет был его взгляд.

К вокзалу подошла электричка на Горький, а к магазину неопределённого возраста потрёпанное и перепачканное «существо», отдалённо напоминающее высокого и тощего бандитского вида мужика. Из магазина вышла пожилая тётка. В одной руке у неё была авоська с наавоськанными в неё продуктами, в другой руке — кошелёк, который она безуспешно пыталась затолкать во внутренний карман кофты. «Существо» неожиданно подскочило к тётке, ударило её по голове, схватило кошелёк и бросилось на перрон. Тётка беззвучно повалилась на крыльцо магазина. Электричка укатила. Тот гад успел, видимо, заскочить в вагон поезда.

Вот когда я пожалел, что не захватил с собой энцефалофон. Ну и «обрадовал» бы я грабителя — на всю жизнь этот гад запомнил бы. Тем более что забулдыги долго не живут.

Пока я соображал, что делать, тётка сменила положение с лежачего на сидячее и заголосила. Я не успел разобрать, что она кричала, потому что меня кто-то толкнул в бок, и я услышал тонюсенький детский голосок:

— Беги к участковому! Скажи ему, что тут случилось!

Я обернулся на голос и обалдел. Нет, это невозможно… Трёхлетний малыш не может так чисто и толково говорить. А это был именно малыш. Тот самый угрюмый малыш, который только что сидел на краю песочницы. Я, от неожиданности, даже ответил ему как взрослому. Сказал, что не знаю, где находится участковый.

— Как не знаешь?! — удивился малыш, но тут же понял. — А, ясно, ты не местный. Кабинет участкового сразу за вокзальной столовкой. Ну, там сначала зал ожидания с кассой, за ним столовая, а следующая дверь уже в милицию. Да там написано, что милиция.

Услыхав столь толковое объяснение, я чуть не потерял чувство реальности. Спросил его, почему он сам не может сходить и рассказать, но тут же понял, что ляпнул глупость. Кто же будет слушать такую малявку? Да и на перрон ему выходить как-то… не очень. В общем, я побежал на перрон.

Вход в милицию оказался там, где и говорил малыш. И табличка «МИЛИЦИЯ» на двери тоже была. И почему я раньше не обращал внимания на эту табличку?

Я, миновав небольшой коридорчик, ворвался в кабинет. За столом в кабинете сидел пожилой капитан милиции, который оказался до нереальности похож на знаменитого милиционера Анискина из известных всем фильмов… Ой, забыл, что пока ещё эти фильмы не вышли... Ну, всё равно.

«Анискин» воспринял моё стремительное вторжение неестественно спокойно. Сказал только:

— Ну? Как это понимать?

Я на одном дыхании выдал, как это понимать:

— Около сельпо дядька уголовной породы оглушил по голове пожилую женщину, отобрал у неё кошелёк и сбежал на электричке!

Я удивился спокойствию милиционера.

— Идём. Покажешь, — сказал он, и встал из-за стола. И мы пошли. Я — показывать, милиционер — смотреть и «принимать меры».

Около магазина уже собралась небольшая толпа. Даже не толпа, а «толпенька». Видимо, это были покупательницы из магазина, тем более что одной из «покупательниц» была продавщица. Но во главе той толпы-толпеньки была не продавщица, а моя бабушка. Это и понятно: бабушка всегда и везде самая главная. Ограбленная тётка вытирала краем платка слёзы и причитала, что это были последние деньги, что как теперь дожить до пенсии…

— Так! Тихо! — сказал «Анискин», который оказался не Анискиным, а Потапкиным, хотя и Фёдором Ивановичем. — Есть свидетели нападения?!

— Какие свидетели? — сквозь слёзы причитала тётка. — Тутась никого рядом не было. Да и я не разглядела, кто меня ударил.

— Я был, — сказал я.

— И я всё видел, раздался писклявый голосок того странного малыша. Он тоже стоял рядом.

— Так, — сказал Фёдор Иванович, — это плохо. Вряд ли этот несовершеннолетний сможет описать внешность преступника. Но надо попробовать.

Да уж, и правда. Надо. Про «попробовать» Фёдор Иванович имел в виду меня. Малыша он в расчёт не брал. И правда, какие приметы и как может описать эта малявка. Хотя… До меня сейчас что-то стало доходить. Да, меня сразу удивила неестественно чёткая взрослая речь малыша, но только в этот момент меня словно пронзило током. Я даже не сразу сообразил, что Фёдор Иванович ко мне обращается. Услышал только тогда, когда Потапкин повторил вопрос:

— Мальчик, ответь, наконец. Как тебя зовут?

Ответили мы с бабушкой одновременно, то есть «хором», называемым дуэтом:

— Саша Огнёв.

— Саша, ты можешь рассказать, как выглядел грабитель? Во что был одет, какого роста?

— Могу, — ответил я. — Высокий и худой. Выше вас на голову. Серые мятые штаны. То ли брюки, то ли не поймёшь что, потому что мятые и грязные. Кстати, у него вся одежда такая, будто он поросячился в грязи в состоянии «ни в одном глазу». Майка грязно-зелёного выгоревшего цвета и порванная на животе. Поверх майки застёгнутая на нижнюю пуговицу грязно-синяя рубаха с длинным рукавом. Похоже, что других пуговиц на рубашке нет. Вот и всё. Лицо запомнил, но как описать, не знаю, но опознать смогу.

— Я знаю, как вписать — подал голос малыш.

— Алёшка, не путайся под ногами, — сказал ему Фёдор Иванович.

— Я не путаюсь, — сказал Алёшка. — Или вы не хотите узнать отличительные черты его бандитской физиономии?

Все просто остолбенели, услыхав такое от «несмышлёныша». Оправившись от удивления, участковый, чуть не заикаясь, произнёс:

— Алёшка, ты… когда так… говорить научился?

— Знаете, дядя Фёдор, я говорить сравнительно давно уже научился. Так вот, слушайте и запоминайте. Лучше записывайте. Физиономия у этого существа бандитской наружности вытянутая, узкая и тощая, в профиль похожая на лошадиную морду из-за выступающей вперёд челюсти и сильно скошенного назад лба. Щёки сильно впалые, небритые. Рот перекошен: левый край сантиметра на два выше правого. Губы тонкие, бесцветные и растрескавшиеся…

Алёшка продолжал красочно описывать морду лица бандита. Звучало это до дикости нереально из-за его «до несмышлености» младенческого голоска. Окружающие были в состоянии крайнего до шока недоумения от такой небывальщины. Никто не понимал, как этот малыш может так подробно и толково, совершенно взрослым языком так красочно, да ещё и издёвкой, описывать внешность бандита. Именно благодаря этому описанию бандита задержали, когда он не успел проехать и трёх перегонов между станциями. То есть сразу, как только участковый передал всем постам ориентировку на грабителя. К сожалению, кошелька при нём не оказалось, но отобранные у тётки деньги оказались при нём: пятёрка, трёшка и какая-то мелочь. Тётка узнала эти деньги по слегка надорванной и мятой трёшке.

***

В тот день больше никаких ярких событий не было. Мы с бабушкой вернулись из магазина в Кошелиху. Дед к тому времени ещё не вернулся из города, куда уехал по каким-то своим «дедушковым» делам. Не было дома и Вовы. Брат, я думал, умотал с друзьями с дальнего конца деревни на пляж на Клязьме. Купаться, или по каким-то другим, ещё более тёмным делам. Кто ж его, оболтуса, знает.

Я пошёл к Беловым. То есть к Ваське Белову, поскольку другие Беловы меня не интересовали: ни дядя Миша, ни тётя Шура, ни Васькина сестрёнка Вера. Вот только они, как назло, были дома, а Васьки не было. Тётя Шура — Васькина мама — сказала, что «этот окаянный неслух» ушёл, наверно, купаться. Она ещё попросила передать ему, если увижу, что если утонет, домой пусть не возвращается, а то ремня получит. Дядя Миша — Васькин папа — сказал тёте Шуре:

— Шура, ну зачем сразу ремень?

— А чтобы больше не утанывал, — поддержала маму Васькина сестрёнка. Вот ведь вредина.

Я не стал дальше слушать этот бред, и отправился на пляж за плотиной на нашей речке Суворощь. Не тонуть, разумеется, а купаться. Да и Ваську надо предупредить, что ему будет, если вернётся домой утонувшим.

На пляже Васьки не было. «Эх, лютики одуванчики… Всё, утонул», — с ехидством вспомнил я фразу из какого-то мультика, и «утопленник» тут же явился. Он пришёл вместе с моим братом Вовой. Я передал Ваське слова тёти Шуры, и Васька сказал, что если утонет, домой не придёт. Я не стал уточнять, как можно прийти домой, утонув. Я тонуть не собирался, и технология прихода домой утонувшим меня не интересовала. Может, у Васьки такое уже было, а может и не раз? Я разделся и полез в воду. Васька тоже — не тонуть, а купаться. И не утонул ведь «окаянный неслух». Это милиционер Паша Липин через несколько дней чуть не утонул на мелководье.