Долг Платежом Красен

Бар «Лира» на Гороховой, что в двадцатых годах позапрошлого столетия славился своим портвейном и своей публикой — не шибко знатной, но и не подлой, а больше из литературной братии да отставных гусар. В тот вечер, когда в заведение вошел незнакомец в сером сюртуке, за дальним столиком как раз спорили о новом стихотворении Пушкина, только что привезенном из Москвы. Незнакомец, не снимая шляпы, остановился на пороге и громко, срывая голос, спросил:

— Эй, почтенные! Кто-нибудь знает здешнего семена Семеныча Павлужского?

Гул разговоров стих. Все сделали вид, что углубились в свои кружки и карты. Незнакомец, медленно обведя взглядом зал, усмехнулся уголком тонкого рта, подошел к свободному столику у окна, заказал штоф водки и, отпивая, небрежно бросил в наступившую тишину:

— Что ж, и я не знаю. А тварь он, должно быть, редкостная.

Грохот отодвигаемого стула оглушил тихий бар. Со своего привычного места, из-под портрета императора Александра Павловича, поднялся коренастый мужчина с багровеющим лицом и пышными, седеющими бакенбардами. Это и был хозяин заведения, Семён Семёныч Павлужский.

— Как вы СМЕЕТЕ! — прогремел он, подступая к столику незваного гостя. — Как вы смеете позорить честное имя в моем же доме! Кто вы такой, чтобы тварями честных людей обзывать? Я вас, сударь, спрашиваю!

Незнакомец не испугался. Он лишь отставил в сторону рюмку и указал пальцем, затянутым в перчатку, на лежащий перед ним пакет из плотной, пожелтевшей бумаги, перевязанный шнуром и запечатанный огромной печатью из темно-красного сургуча.

— Успокойтесь, милостивый государь. Коли имя вам дорого, подойдите — сами узрите, на чем основана моя… резкость.

Павлужский, тяжело дыша, приблизился. Его взгляд упал на печать. Он видел такие лишь раз в жизни — в Сенате, когда хлопотал о купеческом свидетельстве. Двуглавый орел был оттиснут с такой четкостью, что казалось, вот-вот взлетит.

— Это… что же такое? — спросил он уже без прежней ярости, с плохо скрываемым беспокойством.

— А это, — незнакомец отчеканил каждое слово, — личная корреспонденция. На имя мещанина Семёна Семёныча Павлужского. От Его Императорского Величества Александра Павловича. Для вручения лично в руки.

Павлужский облегченно выдохнул. Александр Первый — царь понятный, ныне здравствующий, портрет его висит тут же, на стене. Значит, какая-то ошибка, путаница, которую можно разрешить.

— А я, как на грех, и есть тот самый Павлужский. Вскрывайте! Читайте вслух! Не позволю я, чтобы моя честь была запятнана перед свидетелями!

Незнакомец, не торопясь, сломал печать, распустил шнур и извлек несколько листов плотной гербовой бумаги. Он начал читать монотонным, бесстрастным голосом писаря, заглушая нарастающий в зале шепот.

«Божиею милостию Мы, Александр Первый, Император и Самодержец Всероссийский… Нашею особою милостиво повелеваем: по случаю обнаружения в архивах Преображенского приказа неисполненного долгового обязательства… выданного собственноручно Нашим прадедом, Императором Петром Алексеевичем… мещанину Семёну Семёнычу Павлужскому… в сумме пятьдесят рублей золотой монетой из личной походной казны… августа 25 дня 1715 года… под сложные годовые проценты…»

— Какой вздор! — перебил его Павлужский, но голос его уже дрогнул. — 1715 год! Это же при Петре Первом! Какой я мещанин в петровские времена? Это не я!

— Молчание! — резко оборвал его незнакомец. — …И поелику в ревизских сказках и иных документах за истекший период иной особы, именуемой Семён Семёныч Павлужский, не обнаружено, — продолжал он, повышая голос, — то долг сей, с наросшими за век процентами, вменяется в обязанность единственному ныне живущему и официально засвидетельствованному лицу под сим именем, то есть вам, мещанину Семёну Семёнычу Павлужскому…»

Он сделал паузу, давая ужасу осесть.

— …По состоянию на текущее 15-е сентября 182… года, общая сумма долга к взысканию составляет…

Он назвал цифру. Чудовищную. Фантастическую. Такую, за которую в петровские времена можно было бы снарядить целый полк. В зале ахнули.

— Это безумие! — закричал Павлужский, хватая себя за голову. — Этого просто не может быть! Не мог я занимать у Петра Первого! Это какая-то подлая выходка! Такого быть не может!

Незнакомец не отвечал. Вместо этого он быстрым, резким движением достал из кармана длинный складной нож, щелчком открыл клинок и со всей силы всадил его в середину развернутого императорского письма, намертво пригвоздив листы к столешнице. Древесина жалобно хрустнула.

— Вещественное доказательство, — произнес он, вставая. — Долг перед Петром Первым — теперь долг перед Александром Первым. А вы — связующее звено. Нашёл. Честь имею.

Он повернулся к выходу, сделав уже два шага. Павлужский, обессиленный, смотрел ему вслед, не в силах вымолвить ни слова.

И тогда незнакомец остановился на полпути к двери. Медленно, небрежно обернулся. Его взгляд скользнул по бледному, застывшему лицу трактирщика, затем опустился на пригвожденный к столу документ, на сломанную печать, кусочки сургуча которой все еще лежали рядом. Уголок его тонкого рта дрогнул в едва уловимой, ледяной усмешке.

— Ах да, — сказал он тихо, но так, что каждый в замершем баре услышал. — Вы же вскрыли печать. Получил налич в руки. Теперь это ваш долг. По чести.

Он кивнул, повернулся снова и вышел, мягко прикрыв за собой дверь.

В трактире «Лира» воцарилась полнейшая, оглушительная тишина. Семён Семёныч стоял, глядя на пронзенный документ и на осколки императорской печати. Последние слова повисли в воздухе, как приговор. Он сам сломал печать. Сам признал письмо. Сам потребовал, чтобы его прочитали. Теперь не было даже формальной лазейки. Ловушка, в которую он так самоуверенно шагнул, захлопнулась. Как можно теперь доказывать, что это не твой долг, если ты самолично, при свидетелях, принял его в свои руки?