Долг самурая

После предложения, исходящего от сёгуната, но озвученного Кудзё Камадзи Кадзуха ещё не раз возвращается в Инадзуму. Путешествия манили его, но трудно было отрицать то, что на родину его тоже тянуло.

Хотя, конечно, немного портил всё излишне повышенный интерес жителей — когда узнавали его имя, всматривались так, словно надеялись увидеть тот самый Глаз Порчи, о котором говорилось в слухах. Для половины он был героем, отразившим атаку сёгуна Райден, для половины предателем, связавшимся с Фатуи. Это утомляло, но Кадзуха не видел смысла что-либо объяснять каждому встречному, да и желания у него, если честно, не было. Поэтому на родину, несмотря на желание, он возвращался реже, чем мог бы — иной раз, соглашаясь на очередное плавание с Бэй Доу, он просто не сходил в порту острова Рито и проводил всю стоянку на корабле.

— Моя сестра часто говорит о тебе, — произносит Камисато Аято во время одной из встреч на мосту, на которой он в очередной раз высказывал сожаления о том, что Кадзуха всё ещё отказывается восстанавливать доброе имя клана, и эта фраза перечёркивает мир на «до» и «после».

Он был уверен, все в Инадзуме слышали имя «Сирасаги Химэгими». Старшая дочь клана Камисато близка к совершенству, в этом он воочию убедился, когда однажды волею случая их пути всё-таки пересеклись на первом фестивале Иродори после отмены указа Сакоку. Но с тех пор они ни разу не встречались.

Кадзуха слегка нахмурился, услышанное его действительно озадачило.

— Я видел её лишь раз несколько лет назад на фестивале Иродори, первом после отмены указа Сакоку. Боюсь, я не знаю причин, по которым госпожа Камисато может говорить обо мне, — нейтрально-вежливо отвечает Кадзуха, оборачиваясь в этот учтивый тон, как в броню. Взгляд Камисато Аято острее клинка, а улыбка приторно-сладка.

Камисато Аято — ядовитая змея, затаившаяся в солнечных бликах под озёрной гладью. Ни будет ни кругов на воде, ни жалкой водной ряби, ты не успеешь ни услышать шороха, ни увидеть ни кончика змеиного хвоста, ни даже тени, ты не почувствуешь укуса. Ты просто умрёшь.

Кадзуха отлично знал этот взгляд. Так Камисато Аято смотрел на людей, которые были уже мертвы, но почему-то ещё не перестали дышать. На людей, в полезности и необходимости которых он начинал сомневаться, и взвешивал, раскладывая по чашам весов все «за» и «против». Если выгода не перевесит неожиданного разочарования, решение будет принято без колебаний.

Кадзуха понятия не имел, чем он мог его разочаровать и как это может быть связано с его сестрой. В тот раз — он был уверен — он не переступал черты вежливости и не позволял себе даже намёка на лёгкий флирт. Какой бы прекрасной не была Камисато Аяка, такому, как он, было не место рядом с ней.

Она — снежная цапля, обёрнутая в шелка и зеркала, добровольно запертая за стенами высокого дворца, он — свободный лист, летящий по ветру. Их пути не должны были пересекаться. Их судьбы и стремления были слишком разными, а её положение слишком высоким, чтобы она могла позволить себе просто провести ночь с мужчиной.

Для жителей комиссии Ясиро Сирасаги Химэгими была почти божеством, олицетворением всех женских добродетелей. Идеальная дочь, сестра, жена и невестка. Как верный вассал Камисато, Кадзуха разделял их мысли, и в тот раз сделал всё, чтобы не опорочить её чести недостойным намёком.

— Слухи о тебе за последние несколько лет немного поутихли её стараниями. Аяка — добрая искренняя девочка. Во время той встречи ты, кажется, произвёл на неё впечатление, достаточно сильное, чтобы она стала искать информацию о тебе, — Аято с грацией хищника опирается на перила моста. — Нет ничего удивительного в том, что она близко к сердцу восприняла двусмысленное положение, в котором ты оказался, и сделала всё, что могла, чтобы исправить его.

— Мне не хватит слов, чтобы выразить искреннюю благодарность за её старания, — склоняет голову Кадзуха, а прищур Аято почему-то становится только… опаснее.

— Она приняла эту ситуацию так близко к сердцу, что даже лично высказывала тем, кто злословил, как они ошибаются.

— Я глубоко тронут добротой и сочувствием госпожи Камисато, — приложив руку к груди, заверяет Кадзуха.

— Нет ничего удивительного в том, что после подобных действий пошли слухи о том, что принцесса клана Камисато влюблена в наследника клана Каэдэхара. Это мог бы быть просто невинный слух, с которым я мог бы разобраться, но, когда моя сестра услышала об этом, она не стала ничего отрицать, — холодно продолжает Аято. — Вместо этого она ответила грубияну, что Каэдэхара Кадзуха так хорош, что любая женщина захотела бы стать его женой. После этого люди стали говорить о том, что стандарты Сирасаги Химэгими, оказывается, не так уж и высоки. Беглый преступник, у которого не осталось ни дома, ни чести, ни достоинства. Моё имение завалило прошениями о браке от всяких глупцов, возомнивших себя достойными моей сестры.

В этот момент Кадзуха понимает — его гроб почти захлопнулся. Холод сковывает его внутренности.

— С тех пор Аяка почти не выходит за пределы главного поместья, — добавляет Аято. — Она крайне смущена, но она не стала отрицать свою симпатию к тебе даже передо мной. Признаться, ты тоже мне очень нравишься как человек, и как вассал, иначе я не стал бы помогать тебе бежать из Инадзумы, и не предлагал бы вернуться из раза в раз. Но теперь из-за твоей пассивной позиции страдает моя сестра. Поскольку я уважаю её выбор и чувства, и искренне желаю ей счастья, я предложил тебе вернуться снова. Но ты то ли глуп, то ли слеп, то ли глух, — он склоняет голову на бок, не сводя с Кадзухи пристального взгляда. — То ли думаешь, что моя сестра недостаточно хороша для тебя и потому избегаешь Инадзумы, прикрываясь с каждым разом всё более нерабочими отговорками? Не абсурд ли, учитывая то, что ты на самом деле из себя представляешь, Каэдэхара Кадзуха? Какое тебе дело до напряжённых отношений с Ватацуми? Какой смысл отказываться от будущего ради мнимого спокойствия? Сангономия Кокоми — жрица, по недоразумению занимающаяся политикой, ограниченная и узко мыслящая, с непомерным самомнением великого стратега. Из-за её решений рано или поздно пострадает вся Инадзума — сильнее, чем уже пострадала. До тех пор, пока ты клал на этот алтарь всеобщего блага свою репутацию, мне было всё равно. Но принести в жертву репутацию моей сестры я не позволю. Сангономия Кокоми стоит за этими слухами о тебе. Разве ты не догадывался?

В день, когда произошло столкновение с сёгуном Райден, лишь люди Ватацуми были на ногах в тот момент, когда он отразил её атаку, использовав силу электро. Информация не могла распространиться через самого сёгуна, чьё место почти сразу занял настоящий Архонт, как объяснил ему после Итэр. Не могли также рассказать и стражи резиденции — они все были без сознания. Лишь те, с кем он пришёл, могли быть источником.

— Я догадывался, но если бы это помогло избежать больших жертв со стороны мирного населения из-за волнений, которые возникли бы, если бы правда о сотрудничестве с Фатуи открылась полностью, я не стал бы возмущаться, — кивает Кадзуха. Он предпочёл не отвечать на остальные вопросы, раз уж те были заданы так, словно вопрошающий и не ждал ответа вовсе.

— Сангономия Кокоми не желает мира. Я выяснил, что после встречи с ней Аяка начала активно интересоваться твоей щекотливой ситуацией. Разумеется, у меня возник закономерный вопрос. Какую роль во всём этом играешь ты?

Кадзуха смотрит прямо в его глаза — скрывать ему было нечего. Лично он в этом не играл никакой роли, кроме удобного козла отпущения.

— О, мне нравится этот взгляд, — смеётся Аято. — Тебе стоит почаще показывать свою истинную сущность и доставать из глубин сознания наследника древнего клана, а не монаха, — он снова улыбается, на этот раз без угрозы. — Разумеется, я во всём разобрался прежде, чем выделить время на личную встречу с тобой. Отрадно видеть, что годы идут, а ты не меняешься. Итак, Каэдэхара Кадзуха, я дал тебе достаточно времени. Сегодня я говорю с тобой, как со своим вассалом. Настало время вспомнить свой долг.

Каэдэхара Кадзуха всей душой ненавидел политику, и всю ту грязь, что та тянула за собой, пачкая таких прекрасных людей, как Горо или Аяка. Но в этот раз, похоже, у него не было выбора. Камисато Аято был прав, он знал свой долг.

Знал Кадзуха также и то, что радости эта жизнь ему не принесёт.

Хотя, возможно, всё будет не так уж и плохо — Камисато Аяка из недостижимого идеала может превратиться в жену.