Должник

24 октября 1929 года, 10:17 утра

Шум доносился снизу даже сквозь двойные стекла. Не просто городской гул — это был особенный, металлический грохот, похожий на непрекращающийся залп орудий. Дэвид Уинтроп, не отрываясь от окна, приложил ладонь к холодному стеклу, будто пытаясь измерить пульсацию хаоса, бьющуюся о подножие небоскреба.

Его кабинет на двадцатом этаже здания «Траст Компани Билдинг» был образцом сдержанной роскоши. Стены, обшитые темным ореховым панелями, поглощали свет. Массивный дубовый стол, чистая поверхность которого говорила о педантичности хозяина — только серебряная чернильница, телефон с полированной эбонитовой трубкой да бронзовая настольная лампа с зеленым абажуром. На стене — часы «Ховард Миллер», их маятник мерно отсчитывал секунды, звук поглощаемый ковром персидской вязки, заглушавший любой шаг. И на этой идеальной, выверенной сцене сегодня разыгрывался немой фарс.

За окном простирался Нижний Манхэттен — каньон из гранита и стали. Улицы, обычно напоминавшие упорядоченные артерии, сейчас были забиты живой, клокочущей массой. С высоты люди казались не муравьями, а чем-то более хаотичным — разбегающимися тараканами, вспугнутыми внезапным светом. Костюмы-тройки, шляпы-котелки, яркие платья — все смешалось в единую тревожную кашу движения. У Дэвида слезились глаза. Он не спал полночи, следя за первыми тревожными сводками из Лондона.

«Мистер Уинтроп?»
Он обернулся. В дверях стояла мисс Ларкин, его секретарь. Ее обычно безупречная прическа «бубикопф» слегка растрепалась, а в глазах, обычно таких уверенных за роговыми очками в тонкой оправе, плавала настоящая паника.
— Что, Мэри?
— Мистер Финч из «Голдман Сакс» на линии. Говорит, это срочно. И… мистер Хендерсон из банка. Он уже звонил дважды.
Голос ее дрогнул. «Говорит, это срочно». Какое сегодня слово не было срочным?
— Скажи Финчу, что я перезвоню. Хендерсону — что к полудню у меня будут цифры.
— Но, сэр, мистер Финч настаивает…
— Скажи, как я сказал, Мэри.

Девушка кивнула и исчезла, бесшумно закрыв дверь из красного дерева. Дэвид взглянул на главного виновника этого безумия. В углу, на отдельном столике из птичьего глаза, стоял тикерный аппарат «Western Union». Механический кузнечик, жующий и выплевывающий правду. Бронзовый корпус был теплым на ощупь от непрерывной работы. Он подошел, оторвал уже метровую полоску тонкой бумаги. Лента шелестела в его дрожащих пальцах.

AT&T: открытие 304.5, текущая 287.1… падение 5.7%
U.S. Steel: открытие 262, текущая 240… падение 8.3%
General Electric… падение…
Radio Corporation of America… обвал…

Слова сливались в гипнотический, смертельный танец цифр. Все в минусах. Сплошные красные чернила, которые он видел перед глазами, даже когда закрывал их.

Всего три дня назад, в субботу, он сидел в этом же кабинете с Ричардом Солсбери, своим брокером и, как он наивно полагал, другом. Солсбери, усатый щеголь с идеальным пробором и запахом дорогого одеколона «Фуражер», развалился в кожаном кресле, попыхивая гаванской сигарой.
— Давид, старина, рынок достиг перманентного плато, — говорил он, выпуская дымовое кольцо. — Спекуляции мелких лавочников закончились, теперь играют большие мальчики. Это новая эра. Ты должен быть в ней.
И он был. Он вошел. На все. На маржинальный заем под 90%. Игра на повышение. Логичная, как дважды два. Экономика Америки была сильна как никогда. Автомобили «Дюсенберг» и «Корд» бежали по новым шоссе, в каждом доме появлялся радио-приемник «Кросли», небо прорезали крылатые машины «Форд Тримотор». Прогресс был осязаем. Фондовый рынок лишь отражал эту новую, блестящую реальность. Иллюзия была выстроена так мастерски, что ее не отличить от мрамора и стали небоскребов.

Телефон на столе взревел с новой силой, заставляя Дэвида вздрогнуть. Он медленно подошел, сделал глубокий вдох, выпрямил галстук из шелка от «Армани» (куплен в прошлом месяце в Париже). Профессионализм. Хладнокровие. Это все, что у него осталось.
— Уинтроп.
— Дэвид, это Финч, — голос в трубке был сдавленным, почти шепотом на фоне невообразимого гама. — Слушай, они все продают. Все. Маржин-коллы летят пачками. Твоя позиция по «Дженерал Моторс»… Дэвид, тебе нужно покрыть. Сейчас же. Еще два пункта вниз, и они автоматически закрывают все.
— Какая сумма? — спросил Дэвид, и его собственный голос показался ему чужим, плоским.
— Двадцать пять тысяч. К одиннадцати.

Двадцать пять тысяч. Сумма, которую он вчера мог бы выписать чеком, не моргнув глазом. Сейчас она повисла в воздухе ледяной глыбой. На его текущем счете было около восьми. Остальное — в ценных бумагах, которые на глазах превращались в макулатуру.
— Я… позабочусь об этом, Джордж.
— Ты не понимаешь! — голос Финча перешел на крик. — Здесь ад! Люди рыдают на полу! Один клерк только что выбросился из окна на Брод-стрит! Позаботься сейчас или тебя сметут!

Щелчок в трубке. Дэвид медленно опустил ее на рычаги. Рука дрожала. Он взглянул на свои пальцы — ухоженные, с аккуратно подстриженными ногтями. Руки человека, который держал штурвал своей судьбы. Теперь штурм был сломан.

Он подошел к сейфу, встроенному в стену за картиной Томаса Харта Бентона — иронично, пасторальный вид счастливой фермы. Набрал код. Внутри лежали папки с документами, небольшая шкатулка с личными вещами жены и пачка наличных — десять тысяч на «черный день». Он достал деньги, ощутил вес плотной пачки банкнот. «Черный день» настал раньше, чем он мог предположить.

Телефон снова зазвонил. На этот раз — его личная линия. Тот, что с перламутровой кнопкой. Только несколько человек знали этот номер. Элеонора.
— Алло?
— Дэвид?
Ее голос был тонким, как фарфоровая трещина. Он представил ее в гостиной их особняка на Пятой авеню, у огромного окна с видом на Центральный парк. Она, наверное, в своем утреннем шелковом пеньюаре, с чашкой кофе, который так и не решилась допить. Рядом — газета «Уолл-стрит джорнэл», еще не раскрытая, но уже излучающая зловещую энергию.
— Дорогая. Ты слышала.
— По радио передавали. Сначала коротко. Потом все передачи прервали. Только сводки с биржи. Дэвид, наш садовник, Артур, сказал, что его зять… тот, что работает курьером на бирже… он позвонил жене, сказал, что там… сумасшедший дом. Это правда?
Он закрыл глаза. Перед ним встал образ Элеоноры: ее светло-каштановые волосы, уложенные в элегантную волну, большие серые глаза, в которых сейчас должно быть столько страха. Она была из хорошей, но небогатой семьи, выросла в строгости. Его успех, его мир лимузинов и балов стали для нее и сказкой, и клеткой одновременно.
— Все под контролем, — сказал он, и фраза прозвучала гнусно фальшиво даже в его собственных ушах. — Простая коррекция. Спекулянты получают по заслугам. Фундаментальные показатели компаний сильны.
Он говорил заученными фразами из вчерашних газет. Газет, которые теперь годились лишь для розжига камина.
— Ты обещал быть дома к ужину. У нас те господа из музея… — она попыталась вернуться к нормальности, к расписанию, к тому картонному миру, который они построили.
— Отмени ужин, Элли. Извинись. Скажи… скажи, что я нездоров.
— Дэвид, мне страшно.
В этих трех словах был весь ужас. Не за деньги. За него. За ту твердыню уверенности, которой он всегда был для нее. И которая сейчас рушилась на его глазах.
— Не бойся. Я все решу. Я всегда все решал, верно?
Тишина в трубке была красноречивее любых слов.
— Я позвоню позже, — сказал он и повесил трубку.

Он вернулся к окну. Внизу, на улице, уже появились первые полицейские на лошадях, пытавшиеся расчистить пространство перед зданием Нью-Йоркской фондовой биржи. Кто-то выбежал из подъезда, сорвав с себя пиджак и швырнув его под копыта лошади. Это был театр абсурда, а он — зритель на самом дорогом месте, обреченный наблюдать за собственной гибелью.

Внезапно он вспомнил утро. Как садился в свой «Паккард Эйт» 1928 года, цвета слоновой кости, с капотом, отполированным до зеркального блеска. Шофер, старый ирландец Патрик, в ливрее и фуражке, почтительно держал дверцу. «Куда изволите, мистер Уинтроп?» «На Уолл-стрит, Патрик. Обычное место». Машина мягко тронулась, ее восьмицилиндровый двигатель издавал почти неслышный, мощный гул. Они проезжали мимо строящегося «Крайслер Билдинг», его нержавеющая стальная вершина сверкала в осеннем солнце — символ неудержимого взлета. Он смотрел на людей в трамваях, на продавцов газет, на мальчишек, чистивших обувь, с чувством божественного, ничем не омраченного превосходства. Он был архитектором своей судьбы. Королем в стеклянной башне.

Теперь эта башня стала клеткой. Воздух в кабинете, несмотря на работу вентиляции, казался спертым, густым от страха. Он расстегнул воротник. Взглянул на часы. 11:48.

Дверь распахнулась без стука. Вошел Ричард Солсбери. Но это был не тот ухоженный денди. Его лицо было землистым, пробор съехал набок, а галстук болтался как петля.
— Они закрыли, — выдохнул он, хватаясь за спинку кресла. — Биржевой комитет. Экстренное совещание. Говорят о приостановке торгов.
— Что?
— Чтобы остановить панику. На час. Может, на два. Дэвид… — он посмотрел на него прямым, животным взглядом. — У тебя есть ликвидность? Наличные?
Дэвид молча показал на пачку денег на столе.
— Это все?
— На счетах еще…
— Забудь про счета! Банки, черт возьми, могут не открыться завтра! Очереди уже собираются! Тебе нужно покрыть маржин-коллы сейчас, в этот час, или к закрытию торгов тебя просто не будет! Ты понимаешь? ТЕБЯ НЕ БУДЕТ!

Солсбери говорил, брызгая слюной. В его глазах Дэвид увидел то, чего боялся больше всего: конец. Не финансовый крах — с ним можно было бы бороться. Конец эпохи. Конец человека по имени Дэвид Уинтроп, каким он себя знал.
— Что делать? — спросил он, и этот вопрос, простой и детский, вырвался против его воли.
— Молиться, — хрипло выдавил Солсбери и, пошатываясь, вышел, оставив дверь открытой.

Дэвид подошел к тикеру. Аппарат замолчал. Безжизненная, обрывающаяся на полуслове лента свисала с него, как кишка. Тишина после непрекращающегося треска была оглушительной. Он посмотрел на последнюю строку:

NYSE: торговля приостановлена до 13:00 по решению…

Приостановлена. Время остановилось. Агония растянулась. Он подошел к бару — небольшому шкафчику с хрустальными графинами. Налил три пальца скотча «Гленливет» и выпил залпом. Огонь растекся по горлу, но не смог прогнать холод, засевший глубоко внутри.

Он снова взглянул в окно. Город замер. Словно гигантский организм перестал дышать. Где-то там, в этом замершем организме, был его дом. Его «Паккард» в гараже. Его картины, его книги, его одежда от портных с Сэвил-Роу. Все это еще существовало физически. Но он уже знал — с той же несомненностью, с какой знал законы физики, — что все это уже не его. Это уже принадлежало банку, кредиторам, этой невидимой силе, которая одним махом перечеркнула все его амбиции, весь его труд.

Он был больше не королем. Он был должником. И час расплаты, отсроченный на пару часов тишиной в тикере, неумолимо приближался вместе с медленным движением стрелок по циферблату на стене. Он сел в кресло, впервые за день, и опустил голову на руки. Снаружи доносился лишь далекий, приглушенный вой сирен. Сирен, которые не спешили на помощь. Они просто констатировали факт. Факт великого, необратимого падения.