Долгие луны

Враг, разоривший их стойбище, получил её как трофей, но женщина ему была не нужна, и он выгодно сбыл её чужеземцам, обменяв на вьючную лошадь.

Её с завязанными глазами много дней везли в повозке. Всё время пути чужеземцы не жалели воды и сытно кормили, заботились намного лучше, чем враг. Это больше пугало чем нравилось, ибо она придумала себе, что назначена жертвой для чужих гадких духов. Жертвой стать она не желала, потому вела себя тихо и кротко, тешась мыслью сбежать при первом удобном случае.

Увы, за время пути такой случай не представился.

***

Охряно-жёлтой горой со множеством острых вершин высился дом чужеземца над кронами дивных деревьев. Она, проведшая жизнь в балагане пастухов-кочевников, боялась подняться по горячим от солнца ступеням и войти в распахнутые настежь двери. Страж, немало поборовшись, всё же втащил её внутрь.

***

В новом доме, гулком при каждом шорохе и тесном из-за каменной крыши, страж Бродячий Кот, давно предавший их народ, наставлял её несколько лун. Теперь она понимала язык хозяина и называла по имени – Клык.

Дни, отличимые лишь погодой, много раз сменили друг друга. Она привыкла угождать Клыку и убедилась, что нет тайного выхода за стены тенистого сада, окружавшего дом. К тому же в доме частым гостем стал новый хозяйский приятель. Он называл себя Ворон, носил одежду цвета угля, ходил по дому бесшумно, малоподвижными руками сжимая толстый кожаный пояс.

Бродячему Коту, хозяйскому стражу, Ворон не нравился, и Кот просил слушать внимательно их беседы.

Однажды, принимая из её рук кувшин с вином, Ворон сказал Клыку:

— Тебе не кажется, что она нас подслушивает?

— Иногда. Но чертовски удобно. Ты ещё не поднял руку, а она уже налила тебе до краев. Пей, Ворона! Твоё здоровье!

— Я — Ворон!

— Без разницы. Можно подумать, ты смыслишь в птицах.

— А то!

— Ну и какой же породы моя горлица?

Хозяин схватил её за косичку и потянул, принудил нагнуться к лицу гостя.

— На вид дикая и редкая.

Они закатились смехом до слез.

— Настоящий спец! Орнитолог!

— Орни… Кто?

— Птицевед! Деревня, ты!

И хозяин продолжил пьяно и раскатисто хохотать. Ворон громко за компанию хохотнул, не сводя с неё взгляда, трезвого пристального жадного.

***

Запыхавшийся мальчик-слуга ей сказал, что хозяин её давно ждёт, когда она шла через сад, говорила с Котом, дружески ему улыбаясь. Клык всё видел, и как только она поднялась на террасу, негодующе заговорил:

— Я говорил тебе, что слушать, раскрыв рот, ты обязана только меня. Что такого говорил тебе Бродячий Кот, что ты не услышала моего зова?

— Бродячий Кот сказал, что Ворон не лучший случай для дружбы.

— Занятно. И почему ж он сам мне о том не сказал?

— Ты не станешь его слушать.

— Тебя, кстати, тоже.

В его широкой смуглой ладони глянцевый белый чайник казался хрупким яичком. Пятерня обхватила его, оплела точно паучьи лапы. Крышечка, вдавленная большим пальцем, чуть скрипнула: «Не к добру!»

С края носика то плотнее, то тоньше потёк в плоское блюдечко тягучий отвар. Растекался по донцу неровной кляксой, медно-красной, прозрачной, со скользящими в ней редкими чаинками.

— Пей! Досуха.

Она сделала в точности как велел хозяин.

Ей казалось, что минуло всего лишь три дня. Голова перестала болеть, а мир вокруг наконец погрузился в равнодушную тишину. И видя вокруг людей, шевелящих губами, но не издающих ни звука, стояла каменная под палящим солнцем посреди заброшенной пастушьей стоянки в степи. Недоумевала, не верила, что разом могли исчезнуть Клык с Котом и дом-гора, затенённый пышными кронами ореховых деревьев.

Ворон увел её под навес и к утру она натвердо уяснила, что он её новый хозяин.

***

Разбойная стая Ворона не жила подолгу на одном месте. Воры меняли стоянки едва ли не каждые три дня, совершали набеги на малые поселения земледельцев и пастушьи становища. Краденый скот и пленников они угоняли к чужеземцам.

Много раз чужаки предлагали Ворону уступить её им, но он не соглашался.

Так, кочуя с разбойниками, ей стало малой отрадой, что в степи стен и крыш нет, густые кроны не закрывают бескрайнего неба.

В редкие ночи, когда была никому не нужна, она, выйдя на край стана, смотрела на яркие крошки, щедро рассыпанные на блюде иссиня-чёрной выси. Они мерцали, где гуще, где реже, совершенно чужие. Тех узоров, что она видела над головой теперь, никогда не было в небе над родным простором.

День за днём всё против неё: сторожа бдительны, чужая земля равнодушна. Глухи предки к её просьбам и зову, видимо, как и она, неспособны слышать звук.

Так, озлобясь на всех, безлунной ночью она вышла в выжженную полынную степь. Вязкой смолой потекло с её губ проклятье. Ветер слабо тронул её за плечо, отозвавшись, желая подхватить недобрую весть, и она обернулась. Тотчас ладони приросли к губам, и самые злые слова не вышли во вне.

Многие ночи смотрела она не туда! Глупая! Глупая!

Одинокая Небесная Кобылица неспеша совершала путь вокруг камня, поднятого на небо предками. Хвала им, великим, что заранее они для неё постарались!

Гнев смыли слезы, горячие и обильные. И запрокинув голову, чтоб не терять из вида Кобылицу, она пошла в одну сторону с ней, с каждым шагом ступая увереннее и смелее, оставляя босыми пятками в пыльной земле след копыт.

Каждый шаг - слово песни. Здесь и сейчас, самозабвенно отплясывая дикой кобылкой, внезапно обретшей сородича, словами древней песни она говорила с Кобылицей и даже, мнилось, слышала её одобрение вскочить на широкую спину и обхватив горячую шею, мчаться к родным сопкам.

Слишком громко видать раскричалась. Глупая! Ещё множество раз – глупая!

Железные путы сделали её шаг вдвое короче и медленнее.

***

Упавшие камнями, сыпя градом свинца, жарким полднем враги обратили в руины лагерь Ворона. Убили слабых, заковали в цепи сильных.

Заслонивший собой полмира, воин в броне, похожей на шкуру змеи, держал у её горла блестящий широкий нож. Краем глаза она видела на лезвии своё отражение, отвратительно-искривлённое, ещё миг и своей волей она натолкнётся на острый край. Но сумела тотчас забыть о желании, подняв взгляд на лицо врага.

- Бродячий Кот!

Он встряхнул её и отвернулся, видно с кем-то держал разговор. А через миг мир вокруг для неё померк.

***

Холод ночи помог очнуться.

В лунном свете она нашла себя в полынных зарослях, укрытой коротким одеялом. Бережно трогая гудящий затылок, огляделась и нашла рядом флягу доверху полную воды. От радости выпила сразу почти половину и неуверенно поднялась, озираясь и принюхиваясь. Покачнувшись, шагнула и ступнёй угадала на ножны и нож в них.

В тот миг она не славила и не благодарила дарителя. Просто завернула сокровища в одеяло и пошла вперёд навстречь чистому ветру, сдувающему с неё едкий запах гари.

***

Внезапно обретшая свободу она бежала. За время её бега сменилось две луны, ушло жаркое лето и выпал первый снег. Третья луна торопилась истаять, раствориться в вязкой черноте неба, чтобы не видеть самой и не позволить врагам видеть следы беглянки.

Много дней опало росой, а ветер не донес до её ноздрей запаха родного стойбища. Но глаза увидали широкие разнотравные долины с редкими перелесками и крутой скалистый берег по ту сторону строптивой реки и память подтвердила, что она на земле своего народа.

***

На недолго укрытием для неё стала нора под корнями могучей ели. Голодная она приготовилась переждать ночь, но ветер принёс запах врага. Отсвет костра показал, где встал на отдых беспечный охотник. Побеждённая гневом и голодом она кралась к нему, каждый миг сверяясь, что переменчивый ветер дует ей в лицо, и ни враг, ни его собака не чуяли беды.

Возникшая немым призраком из темноты она, убив одним ударом ножа поджарого пса, испугала врага всерьёз. Бросив всё, он побежал прочь в темноту на перегонки с ветром. А ей стало смешно. Не она бежит, от неё бегут!

Она споро выпотрошила собачью тушу, взвалила себе на плечо и подняла с земли ружьё.

В своем логове она уснула сытая и спокойная. Уверенная, что с рассветом встанет бодрая, и полная сил продолжит путь.

***

На рассвете она радовалась, что ноша тяжелей и, значит, несколько дней пути не будут голодными. Когда тьма снаружи поредела, она смело покинула тесное убежище. Распрямилась и сделала пару шагов.

В утреннем туманном сумраке они появились вдруг. Много их, все верхом на рослых конях. Таких лошадей особо любили Ворон и Клык. Окружившие логово всадники все как один показались ей похожими на чужеземцев. И она побежала, бросив всё, что старательно сберегла весь долгий путь. Бежала, петляя между редких голых кустов, к бугру с зарослями шиповника, скрывавшему край разлома. Лучше сгинуть в его мрачной бездне, чем снова достаться им.

Она не успела. Неведомое подсекло её ноги, и она упала ничком, провалилась во тьму.

***

Очнувшись в тепле, она ясно представила, что в пахнущем дровяным дымом пространстве по ту сторону абсолютной тишины и её плотно сомкнутых век злорадно кривит рожу воскресшее прошлое, мерещились Клык, Ворон, Кот и все те многие кто сопровождали их.

Хорошо, как же хорошо, что она ничего не слышит. Да к тому же ни за что не откроет глаза. Она не примет питья и пищи, не шелохнется, ощутив прикосновение.

Снова весь мир против неё. Она не сумела притвориться мёртвой.

Скрежещущим звоном в голове отозвалось лёгкое прикосновение ко лбу. Ноздри резко заполнил запах жаренного ореха. Она вздрогнула. Слеза досады на себя, щекоча, поползла от угла глаза к уху.

Она кратко вдохнула, разомкнув губы, и на них частой тёплой капелью брызнули капли. Сластящие поползли проворно настырно, заполнили рот. Она проглотила. Молоко! С ещё большей жаждой она желала добавки. Отчаянно захотелось пить взахлёб и видеть тех, которые поят её молоком с орехом. И она крепче зажмурилась. Вдруг всё обман.

Лба снова мягко коснулись. В ответ она медленно разомкнула веки. Это обветренное улыбчивое лицо и тяжёлые бусы из цветного агата за долгое время отсутствия она не забыла. Прошептала:

— Благодатным год будет, Сестра! Я рада быть дома!