Долгий день

И поныне, дорогой друг, застывшие во льдах междумирья, несут свою службу почившие гордецы. Редкие, отчаянные головы, рискующие ради наживы покинуть фьорды и зайти дальше на север, рассказывают о глухом тумане, пульсирующем, словно живой.

Молвят: по ту сторону дымки неведомое. Лишь изредка смельчакам с первыми лучами светила, из марева, бликуют стеклянные глыбы и что-то еще. То вперемешку с ледяными торосьями, как вразнобой, торчат форштевни великих страт. И тогда легенда вновь оживает. Клирики раздувают огни памяти. Пылающие колонны-ростры призывают павших героев вернуться домой. Они скажут: никто не вернулся. Они ошибаются.

Но до трагедии длинного дня нам, милый друг, еще далеко.

Сначала мы изведаем горечь их бравады.

***

– Ульфхедин Гримсон, – пролаял герольд. Гости длинного дома нацелили взоры на рыжебородого великана, чинно вошедшего вместе со свитой.

Дом ждал.

Гигант достал короткий чекан – вдохи стали глуше. Малое лезвие топора с глухим стуком вошло в пустующий чурбан. Хускарлы рыжего повторили. Дом выдохнул.

– Не думал, что рыжей ульфхедин явится на большой стол! – Хеган шептал не в сторону своих доверенных телохранителей, в сторону прибывшего с юга главы мольфар: – А ты не удивлен, не беспокоен?!

– Удар секиры не прервет идущий день, – ухмыльнулся повелитель великой магики, – и великанов те же думы, те же страхи, что и тебя, терзают, славный князь.

Гус Хеган крякнул и отмахнулся от певучих слов мольфара.

– Великанов, может, но я великий гус, конунг, и вижу больше остальных. Мне ведомо: гусы не на зов, на звон колец явились. Твоих колец колдун. – Мольфар смолчал. – Скажи, копье наездников на варгах - мое копье? А эти, лундийцы? – Хеган хохотнул, указывая на группу, сидящую поодаль. Таких он видел впервые. Кожа как измазанная в копоти, ростом малы, как женщины. Они держались настороженно, поглядывая исподлобья.

– Откуда приволок ты уголь? На ветру дрожат. Качает на воде. Не пьют. Не место им на севере. Совсем.

– Их место там, великий князь, где и мое. И долгий спор наш впредь давай считать закрытым. Ты князь, и войско подчиняется тебе. И лишь тебе под силу в мир вернуть порядок. То истина. Теперь забудь тревоги и насладись прекрасной песнью. Завтра в путь.

– А ты?

Мольфар задумался на миг:

– А я, мой господин, вернейший твой союзник. Лишь я могу вручить тебе победу.

– Юлишь, мольфар. Но, демиурги мне в свидетели, вы все такие. На уме себе, – Хеган сделал глоток, задумчиво уставился на скальда, младого, без бороды. Звонкий голос юноши разносил по дому веселую песню. Хеган не слушал.

– Мой первенец? – совсем тихо, вопрошал гус у гостя.

– Союз наш уговором свят. Его патроним зазвенит в легендах. И род твой обогатится славой.

– И добычей?!

– И добычей. И наперед возьми мое ты слово: коль нет добычи, трофеи кольцами мой орден возместит.

– Слово колдуна, – усмехнулся Хеган, – ох, времена настали, если уж на него приходится полагаться.

Вдруг шум за большим столом привлек внимание.

– Началось, – с досадой протянул Хеган.

– Возьмем с собой сладкоголосого мальчишку. Пусть развлекает нас в дороге, – кричал кривой Хеге из свиты Ольсена, хватая перепуганного скальда за ухо и волоча в свой край стола. – Пусть кровопийцу хоть разок увидит, – стол молчал, одним глазом наблюдая за кривым, вторым, за гусом Хеганом. Хеге продолжал: – Пустит кровь, хотя…скорее саки пустит.

Раздались смешки.

– Оставь мальчишку.

Хеге, казалось, не замечал:

– Вот изведем мы всех, не станет мужем. Как быть – бабой, что ль?

– Ты оскорбить меня решил?! – вскакивая, заревел Хеган: – В моем доме, на большем столе?

В зале воцарилась тишина.

– Прости, гус Хеган, – поклонился кривой Хеге, но мальчишку не выпустил из цепкой руки: – Разве выказал я неуважение твоему дому желанием мальчишку в воина превратить?

Хеган, все еще стоя, ответил мягче:

– Не помню славных песен про кривого Хеге! Я, может, что-то пропустил? Кто знает песнь о Хеге? – зал молчал, Хеган насмешливо продолжил: – Ты, Хеге, решил учить кого-то? Я Хеган, сын Хегана, убийцы кровопивцев, повелитель земли Утланда, фьордов севера и дыхания Фенриера, по-твоему, нуждаюсь в помощи лендменского рода?

Зал молчал.

– Зря насмехаешься, гус Хеган. Все тут свидетели, не выказал ты должного почтения моей семье, – сдавленным и все же громким голосом приговорил кривой Хеге, отталкивая скальда. В два шага под общее молчание он добрался до входа и в несколько движений выковырнул чекан. – Вины не вижу за собой, но ты, великий гус, меня намеренно задел. Ты оскорбление мне нанес. Закон, – Хеге неуверенно и как-то по-ребячески воздел топор над головой, – для всех! Лендмен или конунг – за слова ответит равно.

Хеган обвел взглядом гостей - многих гусов и хускарлов, с интересом наблюдающих за развернувшейся сценой. Огромных ульфхединов, больше занятых набиванием животов, чем людскими делами. Диких горцев, достаточно безумных, чтоб оседлать варгов, и не до конца понимающих традиции людей фьордов, но с нескрываемой жадностью впитывающих богатую культуру и еду. Иноземных наймитов, которые понимали и того меньше и старались держаться подальше от происходящего. И безмолвных младших служак мольфар.

– На зов лендмена – ответит равный!

Тишина. Хеге молчит. Не ему адресована фраза.

– Пусть так, – ответил гус Ольсен. Хеган кивнул. Не дожидаясь продолжения, кривой Хеге с неожиданной прыткостью рванул к дверям и скрылся в белом свете.

Зал молчал.

– Закон нарушен. Догнать. Казнить на месте. На суд поединком он утратил право. Верны мои суждения, Ольсен?

– Верны. Суровы, но верны, – согласился юный Ольсен, но тут же добавил: – Но, гус, отчего же только моих людей касаются законы?

– Хочешь что-то сказать, Ольсен? Говори сейчас!

– Хочу. Даете право слова, гусы?

По большому столу прошлись неуверенные удары чарок.

– Конунг, братья гусы, – начал Ольсен, выходя на то место, где еще недавно стоял Хеге. – Закон для всех.

Зал молчал.

– Закон для всех! – намного громче крикнул Ольсен, окинув взглядом знатных хускарлов, и те согласно закивали головами.

– Закон для всех! – взревел, словно медведь, Ольсен и обвел пальцем сидящих рядом гусов. Раздались одобрительные удары металлических чарок. За большим столом люди согласно кивали и подбадривали выступающего, соглашаясь с простыми и ясными словами.

– Закон для всех, – почти шепотом продолжил Ольсен после того, как поднял руку и воцарилась полная тишина, притянувшая все взоры длинного дома к его исполинской фигуре. – Тогда почему? – Ольсен развел руки, словно призывая всех слушающих его к нему в свидетели – Почему? Скажите мне, почему? – он выдержал паузу, в отличие от кривого Хеге, полностью владея вниманием и настроением большого стола. – Почему наш великий гус Хеган решил, что выше закона? Почему по правую руку от него сидит презренный колдун и мы делим стол с выблядками?

Зал зашумел, обдумывая старую-новую мысль, теперь произнесенную вслух. В это раз Хеган не вскакивал, он ответил с места, громко, властно:

– Не забывайся, гус Ольсен, ты говоришь о моем госте.

– Прости, конунг, я не желал оскорбить тебя. Но я … Все мы, – он вновь обвел взглядом людей, и те одобрительно загомонили, – желаем знать, почему гус Хеган, в чьих жилах течет кровь великого Ютена, изничтожителя мольфар, спелся с нашим врагом, тем самым нарушив древний закон?!

– Давно ль вы, славные гусы, глядели в небо? – ответил спокойно Хеган. Все молчали. – Если здесь те, кто не заметил, настал длинный день? Пропали ночи. Солнце зависло над головой и не движется. Кто скажет мне из вас, за что демиурги напасть на Утланд навели? Не только Утланд, восточнее на шесть дюжин верст оправил я гонцов. Все тоже – солнце замерло. И на далеком юге, – Хеган указал на темных наймитов, – все так. И уверяю вас: куда не двинетесь – везде одна напасть.

Зал внимал.

– Мы считаем, сколько ночей недоспали, – Хеган указал на паль и повисшие на ней, словно лоскуты кожи, множественные веревки с узлами. – Каждая – дюжину ночей!

– Мы знаем, гус. Мы все знаем, – раздались голоса из-за стола.

– А знаете ли вы причину?

– А он знает? – перехватил слово Ольсен. – Если знает, пусть скажет нам!

– Не знает! – выдохнул Хеган. Длинный дом заревел, и гусу пришлось приложить усилия, чтоб успокоить их: – Но знает, где искать ответы.

– На севере, уже сказал, так зачем он за твоим столом?

– Народ Утланда - покорители морей, известно всем. В далеких землях слышал я о вас рассказы, – первый раз мольфар подал голос так, чтоб его слышали все. – Но, юный гус, скажи мне прямо, не таясь, как на воде открытой, ты север уличишь? – повисла пауза. – Нет звезд и нет движения солнца, иль способ вы нашли иной не сбиться с выбранной тропы?

– Ты знаешь такой способ? – с вызовом в голосе спросил юный Ольсен.

– Знает! – ответил вместо мольфара гус Хеган. И аккуратно поднял огромную шкатулку. – Вот что укажет путь! Кто хочет посмотреть – идите. – За большой стол встал Хеган, он показывал, но в руки шкатулку не давал.

– Как ни верти всегда, вот это, – он показал на красное острие, – указывает на север. Звезды не нужны, – самодовольно объяснял он значение новой игрушки.

Зал успокаивался, обсуждая новые возможности, дарованные шкатулкой. Все разошлись по лавкам. Лишь гус Ольсен остался все там же, по центру.

– Еще вопросы, Ольсен?

– Да, и много! Мольфарская шкатулка у тебя, вопрос все тот же: зачем он за столом?

– Гус Ольсен, мне надоел твой голос, твой тон и обвинения. Хочешь сказать – скажи.

Ольсен кивнул, хотя и не ожидал столь быстрого развития событий:

– Я, гус третьего домашнего фьорда, обвиняю конунга Хегана в сношениях с врагом. Как в доказательство указываю на мольфара по правую руку конунга и его слова.

Стол зароптал:

– Какие слова?

– Те, что великий гус Хеган нам скажет сам! Скажи же, гус, кто сидит по правую руку от тебя?

– Мольфар.

– Скажи, гус Хеган, есть меж тобой и колдуном уговор?

– Есть.

Хищная улыбка растянулась на лице Ольсена.

– Скажи, знаком тебе закон, запрещающий сношения с мольфарами?

– Знаком. Его писал мой прадед. Он мне вполне знаком!

– Тогда вопрос последний: великий гус Хеган, конунг Утланда, нарушил ли ты этот закон?

– Да, нарушил, – спокойно произнес Хеган в то время, как большой стол взорвался воплями.

Ольсен, самодовольно улыбаясь, лишь изредка бросал в толпу:

– Закон для всех.

В это раз длинный дом никто не успокаивал. Хеган осушил полкубка прежде, чем смолкли голоса.

– Я, гус Хеган, нарушил закон и прошу у братьев-гусов возможность оправдаться поединком с обвинителем.

Прежде чем присутствующие вновь взревели, Ольсен перехватил слово:

– Поединок равных, как было то для Хеге.

– Равных?! Ты молод и силен, как медведь, я стар и пьян, где увидал ты равенство, Ольсен?

– Что предлагаешь…

Теперь настало врем Хегану перебить:

– Вот мой стол, за ним мои люди. Выбирай любого.

– А если…

– А если победишь, я приму поражение.

– Любого? – крикнул Ольсен, выдирая свой чекан.

– Любого за столом, окромя меня.

– Любого? – выл Ольсен.

– Любого! – проорал в ответ Хеган, почти вскакивая с места.

– Я выбираю мольфара!

Тишина. Все взоры уставились на Хегана. Он хорошо владел собой. Недостаточно хорошо. Его выдала не несдержанная усмешка. Ольсен напрягся. Хеган перевел взгляд на гостя, кивая на Ольсена в центре зала. Мольфар в ответ кивнул учтиво.

– Не тяни, колдун, я покончу с тобою быстро, – храбрился Ольсен.

– Как в силах обрести триумф ты, стоя на коленях?

– Что …

– На колени! – Слова как удар прокатились по дому, съедая все другие звуки. Все в зале ощутили себя словно под водой. Не слышно соседа, нет звука утвари, нет звуков от тлеющих поленьев, нет звука от рук, ложащихся на стол, нет звука сердца, стучащего в груди, дыхание пропало. Лишь слова, тяжелые, властные слова, несущие чужую волю, растеклись, заполонив собой все вокруг. От ужаса люди открывали рты, как те самые рыбы, не понимая, что происходит, готовые ринуться на колени и под лавки, лишь бы тот ужас поскорее прекратился. Даже огромные ульфхедины почуяли силу, жуткую, неестественную силу.

Ольсен все еще стоял. Из ушей, носа и даже глаз у него стекали капли крови. Лишь плотно сжатый рот не пропускал жидкость наружу. Он шатался, глаза остекленели, но он все еще стоял.

– На колени! – второй удар, сильнее первого, и многие, уже не стесняясь, чувствуя леденящий ужас, поползли под составленные столы. Второго удара юный Ольсен не выдержал, завалившись на колени, безвольно раскинув руки, роняя щит и топорище. В этот же миг все в зале будто вынырнули. Отовсюду послышались сдавленные охи, тяжелое дыхание и дюжина других знакомых звуков. Долгий миг, и люди облегченно, но все еще с опаской возвращались к столу.

Теперь все смотрели только на него, а мольфар ждал. Он ждал достаточно долго, чтоб люди перестали слышать удары бешено колотящихся собственных сердец. Потом он встал, спокойным шагом обходя стол, направился к недвижимому Ольсену. В руках у колдуна был нож, не кинжал, а именно нож. Скругленный у конца, чтоб заколоть им невозможно. Специально здесь ножи такие во избежание застольных поножовщин.

Колдун застыл за спиной юного Ольсена.

– Ты проиграл! – спокойно сказал гус Хеган.

– Проиграл, – тихо вымолвил Ольсен, истекая кровью со рта.

– Теперь ты примешь наказание, – стоило Хегану это сказать, как с места за столом повскакивали хускарлы Ольсена. Нерешительно. Вскочили, сделали несколько шагов и, уставившись на колдуна, застыли. Была ли в них ему угроза или нет, мольфар махнул на них рукой, словно отгонял надоедливую муху. Незримая магика смела стоящих так, что с некоторых слетели башмаки. Пролетев с тридцать локтей, они хлопнулись о стену, по который сползли и остались недвижимы.

– Так вот, – повторил Хеган, привлекая взгляды на себя, – наказание. Ты Ольсен мне как сын, повязаны мы кровью в поколениях. Но вдруг ты возжелал стать конунгом. Что же мне с тобою делать?

Все молчали. Хеган продолжил сам:

– Нас ждут свершения, и каждый человек на счету, особенно исполины вроде тебя. Я не убью тебя. Но вынужден воздать по заслугам. Гус Ольсен, слушай внимательно: когда задержат кривого Хегу, его ты обезглавишь собственноручно.

Ольсен слабо кивнул.

– Твой сын, сколько ему?

– Пять зим, – с трудом выговорил Ольсен, сглатывая кровь.

– До взросления он будет жить в моем доме.

Ольсен снова кивнул.

– На том мне хватит. Тебе слово, мой чемпион.

– Я тоже кое-что хочу, ¬– мольфар еще не договорил, когда нож воткнулся в глазницу юного гуса. Все произошло быстро, один шкребок, и выковырянный глаз полетел вместе с ножом в кострище под рагу. Глаз зашипел и в три удара сердца испарился на углях.

Ольсен не вскрикнул, и зал молчал.

Только когда мольфар почти дошел до стола, то, что удерживало Ольсена в застывшем положении, отпустило бедолагу. Он скрючился, осел и тихо завыл.

– Справедливы мои суждения, Ольсен?

Юноша медленно вставал, распрямляясь, стирая кровь с лица.

– Справедливы. Суровы, но справедливы, мой конунг.

– То-то же, – довольно крякнул гус Хеган. – Попомни мое милосердие. Иди, – махнул рукой Хеган, отвлекаясь на мольфара.

– Ты проучить мальца хотел, другим напомнить, кто хозяин фьордов, и руки не испачкать в юшке?! Все сделано, урока не забудет он, они, поверь, – Хеган довольно рассмеялся, кивая в знак согласия. Мольфар продолжил: – Мой уговор исполнен на сегодня. Позволь на том мне, князь, отправиться в шатер.

– Иди, колдун. Отдыхай. Нравишься ты мне.

Лишь когда мольфар со свитой покинули длинный дом, застолье продолжилось. Гусы и их хускарлы, ульфхедины, горцы и даже иноземные наймиты отмечали начало предстоящего похода на север. Громче всех во славу конунга пил Ольсен. И вторил ему весь стол.

***

Теперь, дорогой друг, отчетливо видно: мир катился в тартарары, а знатью владели все те же страсти – борьба за стол и за престол. Всю ночь они пили и гуляли, и занимало их умы одно: будущий грабеж да шкура неубитого медведя.

Бравада их пройдет. Шесть дней, ночами не делимых, хлад северного моря, бескрайний горизонт – все это сотрет улыбки. Но ужас в их глазах появится с иной причиной.

***

Волна ударила, креня кнорр так, что верхушка рангоута описала в сером небе дугу побольше дома. С нижнего яруса послышались крики и ругань. Еще одно весло лопнуло, четвертое с утра. Того утра, которое не определить при извечно зависшем, белом диске солнца.

Вот тут заметили: кнорр кренит на бок. Однако на какой? На левый или правый? Ведь горизонт поднялся там и там. Гроссдюжины три кораблей и всех одно страшит, как в вводной яме оказались. Чем дальше – тем глубже яма. Такого гус Хеган отродясь не видел. Горизонт слева и справа превратился в далекие холмы из воды. Холмы росли, а за бортом вода текла нормально.

– Мольфар, что за колдунство? – тот не отвечал. Уже шесть дней как он, усевшись на свой ларец, недвижим, молчалив.

Холмы становились все выше, превратившись в горы. А вскоре превзошли самую высокую гору Утланда и продолжили расти.

– Мольфар! – прокричал Хеган, дергая колдуна за ворот дорогих одежд. – Очнись!

Один из свиты колдуна, такой же молчаливой свиты, заговорил, чем очень удивил Хегана. Ведь гус уверовал: отсекли им языки.

– Князь, он в трансе. Он спит, князь, очень крепким сном. Но прав ты: здесь пахнет древней магикой. Мы позаботимся об этом.

– Позаботимся, – сказали они.

А горы все росли и стали много ближе, не на горизонте, а вон там. Каких-то два стрелы полета, и вода медленно кренилась, в подножье превращаясь водных гор. Но страх пришел, когда хватило им расти. И стали горы расширяться.

Хеган крепче сжал древко. Его «пивец ихра» тут бесполезен. Кого тут тыкать – воду? На кнорре все задрали головы. Горы из воды ширились, там, высоко над головой, слева, справа вырывая у истончающегося неба, последнюю полоску.

Сомкнулись.

Наверно, так видит мир дурак, в колодец угодивший. Прямо по курсу, в малом круге неба, оставленном водными громадами, горело незаходящее солнце, но здесь со всех сторон одна чернеющая водная поверхность.

– Хотят вернуться, – крикнул вестовой. Тоже новость. Хеган и сам хотел. Но мольфар еще дремал, а значит, все не так уж страшно.

– Передай: Идем вперед. Кто отвернет, тот почестей лишится. И вот еще – выдать всем по чарке мъеду.

Хускарлы рассмеялись после первой, гребцы приободрились.

– Викинги не боятся воды! Мы ее покоряем! – взревел гус с юта. Сказать успел. Успел и рев услышать сотен пьяных глоток, с других ладей. Времени не стало насладиться духом: хускарл его отдернул.

Там, на краю, один драккар сильно накренило. Пригляделись: всего гроссдюжина шагов, а виден верхний срез мачты. И палубы видны, и викинги на них указывают пальцем. Хеган оглянулся за спину: другой драккар шел боком, как будто переваливал волну, которой нет. На нем викинги по палубе спокойно ходят. Глянул назад: из всей армады часть шла боками. С каждым мигом становилось таких все больше. Прошло немного времени, теперь ладьи, как насекомые в дупле, шли по стенам и тут и там, и самый дальний уже ушел на высоту горы.

– Колодец сужается! – рявкнул Хеган стоящим на коленях колдунам. Они не двинулись, молчали. Схватил того, что ближе: – Сужается! – ткнув пальцем ровно вверх. Там - ровно в небе, теперь уже в воде - шла первая ладья. Шла килем вверх, а палубой - вниз, шла вверх ногами, как и люди на борту. При этом шла, как и обычно.

– Мы знаем князь, не отвлекай.

Колдун, мокрый, но не водой забортной, потом в одно движение вернулся на колени к остальным.

Слишком поздно поняли, что делать. Колодец становился уже. Все ближе к центру их сводило. По бокам ладьи все теснее ютились друг к другу, когда, заслышав первый звук схлестнувшихся весел, он понял, что произойдет.

– Драккары, греби вперед! – проорал Хеган, и все в их линии, в кругу, услышали.

Услышать мало, выполнить беда. Схлестнулось много весел. Они трещали, ломаясь о борта соседей. Один успел рвануть вперед. Другим - а их отесалась дюжина и гак – не повезло. Сковав друг друга, словно паковые льды, на ладьях сушили весла в надежде их сберечь.

Еще немного времени ушло, и первый крик: два борта – столкновение. Сначала треск, тот, что легче, отскочил в другой, на правом траверзе, и снова отскочил, теперь налево. Колодец все сужался, не оставив пространства для маневра. Легкий драккар, зажатый между двух больших кнорров, с треском лопающегося ясеня сложился пополам, в одно мгновение, как скорлупка от орешника, расколовшись вдоль оси. Во всю длину черпнув воды, исчез в пучине черной. Гус видел: десятки викингов, тех, что ближе всех к бортам, в последнем рывке ринулись к погубившим их кноррам, но ускользающая под ногами палуба подвела их, и в то же самый миг вода их поглотила.

Хеган устремил свой взгляд назад, туда, где его первенец юрким драккаром правит. Не видно ничего. Повсюду гвалт. Шпангоуты трещат. Мачты как паутина. Ладья за ними поднята тремя другим сразу, как поднимает медленный мороз. Тем и спасена. Но вот трем другим судьба другую участь берегла. Нырнули под ладью и в воду, как не было. В воде людей не счесть. Кто за борт угодил, тому, считай, спасения нет. Не вынырнуть среди армады медленно ползущих кораблей.

Не видит гус кровь родную. Повсюду смерть, не славная в бою, а колдовская. Бесполезны мольфаровы тут слуги.

– Проснись презренный, – «пивец ихра» уткнулся в шею колдуну.

Глаза открылись, золотом пылают, и слезы с золота бегут. Не до ценности конунгу, в тревоге он: родная кровь в опасности.

– Клянусь Фенриром, останови это, иль следующий на очереди ты.

Мольфар с презрением наконечник отклонил от шеи. Рот приоткрыт, слегка. Но звуки слов слышны, как и тогда, на большом столе.

Дрожит от силы тесненький мирок. Хеган не знает языка, ни одного, кроме родного. Но тут познания бессильны. Ясно, не язык людей звучит. Слова, которые не должны звучать. Хеган, люди, великаны - все схватились за уши. Схватились, не замечая треск своих бортов.

Толчок, толчок, еще толчок шального сердца. Мольфар, на том же сундуке, развел руками, быстро, резко. Пронзил мир грохот, низкий, как войска ульфхединов рев. И тишина.

Спит мольфар, и свита его с ним. Хеган глядит по сторонам. Треска больше нет. Что изменилось? Колодец стал пошире – вот что. Хеган смеется: его так просто не возьмешь. Но нервный его смех.

Он смотрит на надоевшее всем солнце и замечает изменение: окно колодца – больше не круг. Скорее глаз напоминает расходящееся небо. И глаз все шире. Веки глаза удлинились, почти в горизонт. И разошлись. Хеган застыл. Море разделилось. Взгляд наверх – там море, часть армады. Взгляд вниз – море и другая часть. Штиль, благодать, вот только второе море сверху, и половина всех людей там, наверху.

Хеган сплюнул:

– Мольфары!

Он кличет сына. На кораблях пока неразбериха. Сыновний стяг не видать. «Может, он наверху», – с надеждой задирает голову гус. Не видно и не слышно, корабли растянулись, и даже дальше, чем обычно. Еще свежи в воспоминаниях трески досок.

– Земля! Земля! – крик с носа.

Ладья, проломив тонкий лед на пять локтей, на твердь ввалилась килем.

Гус спешился на льдину, укутанную в солнечных парах:

– Не земля!

Взгляд наверх, там тоже льдина, вся в тумане, непонятно, как оплыть. Швартуются ладьи. Два берега и здесь и там усыпаны судами. Хеган считает. Не успел: бежит назад разведчик.

– Говори.

Не может он: одышка, еле дышит.

– Оплыть налево или право?

Качает головой.

– Несем по льдине? – удивляется Хеган.

Качает головой.

– Да говори уже, – нервничает гус.

– Ва… Вам… ры.

– Что? Что он сказал?

Ответ пришел из другой глотки. Дозорный истошно воет:

– Вампюры!

Все смотрят в марево, все напряжены. Там силуэт, скользящий в дымке. Пока один.

Истрепанный бордовый плащ, полный доспех из черной стали, шлем с крылами и два коротких гладиуса с хрустального железа - того, рецепт которого утрачен вместе с древней империей. Такой клинок заполучить, только у нежити забрав – как доказательство победы, как символ статуса, как гордость рода. Не каждый гус себе позволить может. Не каждый хочет встретиться с отродьем.

Вампюры-кровопивцы – враг людского рода. Опасный враг. Коль не считать легенд, то смертному не устоять впротив. Но Хеган не один, с ним армия: его хускарлы, наездники на варгах, ульфхедины, наймиты из далеких стран, мольфары, наконец, хотя с последних проку нет - все дрыхнут.

Гудит навершие «пивца ихра». Гудит, как только может петь хрусталь железа, предчувствует дурную кровь. Из мглы выходят новые ублюдки. Вот дюжина, потом еще – все, сбился он со счету.

Взметнулось вверх копье. «Сеча», – ревет Хеган, а вмести с ним и тыщи ртов. Теперь он слышит тех, что сверху. Теперь их сеча четко различима.

Горцы и варги, ну, конечно, на палубе драккаров, умирая в страхе, не ведают они его в бою. Огромный волк, как як, предводитель стаи, мчится к первому отродью. Прыжок - и варг почти над целью. Увы, вампюр не дремлет, он сделал кувырок, как дети делают, с той лишь разницей, что много раз быстрее. Быстрее, чем может человек. Одно из лезвий вспороло варгу брюхо. Но волк еще не мертв. Вампюр рукою поплатился, той самой, что тыкала клинком. Кажись, триумф – первый сдох. Ошибся гус: вампюр отсутствие руки как не заметил. Копье, ударившее в грудь, не нанесло увечий. Доспех имперский – умели мастера!

Все, некогда смотреть, все валят твари из тумана, пора Хегану напоить копье.

Удар - то ульфхедин взмахнул секирой – двоих смело, сломало. Не помогла вампюрская тут прыть.

Удар, три вампюра прыгнули на плечи великану, всадив клинки по рукояти в шею.

Удар, тут викинги кромсаются на смерть и не понять, кто где.

Удар, наймиты черные, сплотив щиты, бьют как один, шаг – удар. Теснят.

Удар, и с грацией девицы меж пик наймитских кровосос влетел, перерезая сухожилья ног и разрывая строй.

Удар, то варг в ярости берсеркера терзает всех: своих, чужих.

Удар, сдавило прям в доспехах – не помогла имперская им сталь. Очнувшийся мольфаров паж поет слова.

Удар – укус, ублюдок пьет. То предводитель тварей, о чем трепещут нашлемные крыла, большие – сотник он, центурион. Испит колдун, нет в глотке больше сильных звуков.

Удар, «пивец ихра» живет своею волей – вампюрский предводитель пал.

Удар. Удар. Удар.

***

Дорогой друг, ходи на небосводе солнце, несложно посчитать, сколь долго гус Хеган и войско храбрецов держали льдину. Две льдины, ту, что сверху, тоже. В тот раз иначе измерялось все. Потерями, усталостью, трофеем.

Все верно, еще не стала кровь товарищей хладнее льдины под ногами, уже грызня – кому хрусталь клинка?! Ох, викинги, ох, даны – слепцы. Не ведают еще всей правды. Но гус Хеган не так уж глуп. Закралась мысль, как червь в плод яблони, лишь обещаниями славы и богатств задавлена пока.

***

Прислужники мольфаровы колют силой льдины, сразу две. Торопят войска на борта. На небе тоже счастливчики идут на корабли. Гус Хеган смотрит: отчалила лишь половина пришвартованных судов. Там, наверху, ужас сколько крови, отсюда, снизу, хорошо видать. И черной много, а все же красной много больше.

– Половина – не так уж мало, – говорит Хеган в надежде успокоить сам себя. Он первенца не видел, какое тут спокойство. Опять он смотрит вверх. Тщетно. Колдун, из младших, говорит обработать укусы мъедом – поветрие предотвратить. Сколь ни кричали ульфхедины вверх, все без толку. Там мъед за зря не будут тратить, употребят его как надо.

Давно осталась льдина за кормой армады. А поредевший флот идет по красной стрелке загадочной шкатулки. За бортом - северное море, проходят льдины с дом большой, тех, что поменьше, и не счесть.

У солнца появился диск, сияет, как корона, и от него глаза болят. Теперь Хеган почти все время смотрит в ноги. И удивляется, когда такое видано: кнорр без тараканов. Даже те сбежали, чувствуя беду.

Один мольфар покоен. Он сиднем спит, с ларцом под задницей. А поредевшая свита колдуна все молится, как будто демиурги способны внять словам.

– Гус Хеган, – вырвал из дум конунга впередсмотрящий, – смотрите.

– Что это?

– Морское дерево?!

– Отродясь не слыхал о морских деревьях, – заметил Хеган.

– Смотрите, оно нырнуло вверх! – все повставали посмотреть на диво.

– Вон там, – указал хускарл левее, – сразу несколько деревьев.

– Может, они держат небо? Срубим их, и те, что сверху, упадут назад, – стоило ему сказать, как дерево, что было дальше, снова нырнуло.

Сверху раздался крик. Крик стоял от всех быстро расходящихся кораблей. Кричали в надрыв, а все равно не понять. Лишь вой.

– Смотри туда, – Хеган повернул голову в указанном направлении и застыл, как обледенелый. Намного ближе, чем раньше, сверху с громадной волной, с брызгами, что долетали донизу, высунулась не менее громадная башка и, зависнув в воздухе на краткий миг, устремилась вниз.

«То не деревья, - понял Хеган, – то тело…»

– Зми-и-и-й! - радостно взревели на соседнем кнорре ульфхедины.

– Разводи, – командовал Хеган наперерез крику великанов, повторяя маневр «небесной армады», очевидно раньше понявшей, с кем предстоит столкнуться.

Последний «ствол» нырнул за огромной головой. Змий пропал. Ладьи давно уж разошлись подальше. Все наготове, змий нырнул вниз, борта все ощетинились копьями. Все смотрят в воду.

Звуковой удар подобен сходу снега позднею весной в горах Утланда. А после с неба – соленый ливень. Огромный змий, нырнув вниз, выполз наверху. Теперь его змеиная башка, снабженная рядами зубьев высотой с ребенка, застыла, рассматривая небесные суда. Гус пригляделся: с ближайших двух ладей летели огненные копья. «То ульфхедины с кличем боевым несутся в бой», – догадался Хеган. Нет великану большей почести, чем змия умертвить. Но змиеев не видали со времен большой охоты.

Змий распрямился, теперь его шипастая корона зависла ровно между небом и низом. Надулась глотка, открылась пасть, мерный гул напомнил звук точильного круга, с той лишь разницей, что много громче и нарастал. Гадская башка дернулась, как дергается человек при спазмах, когда со рта в воду неба ударила огромная струя. Струя воды столь дикой мощи, что резанула кнорр почти напополам, а заодно всех тех, кто не погиб в ее напоре, смела за борт в ледяную воду.

Змий беспрерывно изрыгал стихию. Вода, ударенная об воду, вздымалась так далече, что падала донизу, но не водой – снежинками, ледяным дождем.

На кораблях вокруг царил бардак. Викинги, не зная, чем помочь, стояли, головы задрав, изнемогая от бессилья. Немногие из уцелевших жителей нагорий вместе с со своими ездовыми волчарами, чувствуя свою бесполезность, давно скрылись в углублении и не показывались над бортами. Ульфхедины тщетно пилумы метали вверх, расходуя совсем напрасно – не один не долетел. А один лундиец достал с за пояса пращу и, мастерски вложив снаряд размером с лисий глаз, метнул им. Каменюка достала до змеи. Гус видел, как, ударившись о роговой нарост короны, отскочил снаряд и, на мгновение зависнув в нерешительности, как будто сумлевался, куда упасть, полетел дальше вверх, пропадая из виду.

- А что мольфары, – встрепенулся гус. Глазами встретившись с взором золотым, он понял: вопрос колдун ожидает давно.

– Великий князь, сей аспид - плоть и кровь. Так, стало быть, у вас есть все, чтобы изжить его. Секиры и фрамеи - сего вполне достаточно.

Глаза сомкнулись. Хеган не злился, не ругался: не до того.

Ладья, еще ладья, уже полдюжины ушло на дно, и все же небесная армада не сдавалась. Драккар на веслах, там, наверху, как следует разогнавшись, ударил мощным тараном в панцирь твари. Змий, прекратив поток воды, ревет – ревут и викинги в ответ, почуяв: тварь уязвима, они способны с нею совладать.

Еще драккар – таран и снова рев.

Затрепыхался змий. Рванул он книзу. Столь краткий миг, удар шального сердца – в море поднялась волна. Волна высотою в две дюжины локтей. Холодная вода ударом сильным смывала тех за борт, кто зазевался на мгновение и ухватиться не успел. Но до рождения волны гус видел, как голова змеюки размером с дом, разверзнув пасть, уцепилась в кнорр, что рядом с ними, и часть того ушла под воду с тварью. Когда волнение утихло, лишь тело змия продолжало плавно в воду уходить.

Еще гус видел, как невзирая на холод, самоубийственные ульфхедины, бросались в воду плыть за хвостом огромной твари. Кажись, парочку цепанулись да и ушли под гладь с хвостом.

Врыв брызг. Змеюка вынырнула снизу, схватив еще драккар, целиком понесла его на небо. Гус слышал крик тех, кто прыгал за борт взлетевшего корабля. Кто падал вниз, а кто, как камень из пращи, вдруг полетел наверх.

А змий в зубах с одной ладьей таранил ей же и вторую. И так по кругу. Нырок – ладья. Обречены, казалось. Много мертвецов между досками за бортом плещутся в темной воде. Но змий слабел, все видели. Уже не так он резок, не так силен, но все еще опасен.

Он вынырнул над ними. Хеган видел, как быстро приближался зажатый в челюсти небесный драккар. Распрямившись во весь рост, гус приготовился метнуть фамильное копье. Но змий не долетел. Сначала как о воздух разбился в щепы корабль, потом об этот воздух, дрожащий как котелок походный от стука ложек, врезался и змий. Их кнорр на миг, казалось, занырнул под воду, но вновь на глади оказался.

На палубе мольфары сидели, как и раньше, за исключением того, что руку выставили навстречу твари, как отрок, что защищается от родительского гнева.

Зеленый ихор не капал, он стекал по куполу из воздуха, об который змий в кашу рожу раздробил. Зубов нема, пасть порвана, но, главное, остановился. Не весь, только голова. Змеиное тело все продолжало прибывать. Огромный хвост, вынырнув с воды небесной, как срубленная сосенка, кренился набок. Хвост шлепнулся об воду со всей массы, породив еще волну. Вот только поздно: со всех сторон к хвосту змеи уже неслись драккары, кнорры, одинокие пловцы. Змий лежал недвижим.

Ульфхедин из тех безумцев, что тварь пытался оседлать, содрав чешуйку размером с круглый шит, работая чеканом, словно лесоруб, притом ревя от гордости и счастья.

Готово – голова змеюки отделилась. Все празднуют. Хеган молчит. Из трех гроссдюжин кораблей осталось чуть более трех дюжин.

– Мольфар, войска больше нет. Крупицы, – сказал гус колдуну, застывшему не на привычном месте, с другого борта. Тот молчал, глядя на стихию.

– Что это? – указал Хеган за завихрения воды.

– Врата, – спокойно ответил колдун.

Пол стражи не минуло, водоворот поднял волну. Огромный вал, до самых вод под небесами; хватая там и здесь по одному, он утянул все корабли в свой подводный мир.

Со счету сбились, как долго падали они в пучину. День, может, два летели, не меньше, чем баклан по ветру.

Гус спал, а проснувшись, думал: умер – окутала их тьма.

– Наш путь - туда.

Хеган словам мольфара не удивился. Темнота, небо и вода сливались воедино. А в центре солнце очень близко зависло над огромным черным древом, пылая белым пламенем, тьму не разгоняло и не грело. Хеган поклясться мог: древо столь велико, что многих жизней не хватит его срубить.

Берег из гальки, черной, как и все здесь. От черноты люди притихли, единицы уцелевших ульхединов, вооруженных зубами поверженного змия; группа наймитов, кожей сливающихся с миром тьмы; совсем немного горцев с их зверями, которые здесь стали непривычно тихи. И горсть викингов с хрустальными клинками. Не армия – сброд, уставший, напуганный, блуждающий во тьме.

Хеган и не надеялся увидеть отпрыска. Кончина сына не печалила: он давно смирился.

– Идем, – глаза мольфара полыхали ярче, дорогу освещая. Хеган шел рядом.

– Ты соврал, колдун.

– В чем ложь моя?

– Мой первенец погиб - раздавлен палубой кнорра. Ты же обещал ему славу.

– О князь, я обещание сдержу до каждой буквы: он будет славен именем своим в веках.

– В чем слава так погибнуть?

– А прадед, князь? Уже ты встретил детей империи проклятой, уже ты знаешь их стремительность и силу, так как, по-твоему, великий Нильс один скалечил дюжину таких?

Хеган мотнул головой:

– А если кто расскажет правду?

За всю дорогу к древу мольфар один лишь раз остановился, и золото его сияющих глаз окутало Хегана. Колдун ждал дальнейших слов от гуса.

– Никто из похода не вернется?!

– О, мне это кажется иль услыхал я вопросительные ноты? – расхохотался колдун и продолжил путь. Хотя Хеган не знал, что такое «ноты», ответ он все же понял.

Под переплетением корней они нашли проход. Колдун напутствие сказал, наказ простой: пройти никто не должен. Оставив войско в охраненье, мольфары двинулись вперед. Гус Хеган, снедаемый любопытством, пошел за ними следом. Шли долго в полной темноте, пока Хеган вдали не увидел луч с неба, а в нем - фигуру человека.

– Пришел ты наконец-то, я так ждал, – певучий голос как будто заржавел. Человек прокашлялся. – Где пропадал ты, брат мой?

– Искал я путь к тебе. Могилы абсолютов не так легко найти. Как ты нашел сию?

– Империю привлек на помощь.

Хеган слушал, выпучив глаза. Так, значит, они братья. Как мог он сумлеваться, не обошлось без колдовства. Но, главное, «империю привлек» – ту самую, которой нет уже полдюжины веков.

– А что взамен им дал?

– Жизнь вечную.

Смех - оба мольфара рассмеялись. Хегана смех их переполнил злобой. Войну, воспетую в легендах, что род его ведет века, за просто так? Вот истина колдунских обещаний, вампюры знают ему цену.

– Устал я, брат! Пришел ты мне помочь? Нести совместно бремя, что абсолютам по плечу? – гус внимательно следил за тем, что скажет с ним пришедший колдун. Тот молчал.

– Ты видел результат моей работы?

– Да.

– Нет больше тьмы. Нет ночи. Все порождения мира темных заперты в свету.

– Ты преуспел, брат, прими же поздравления мои… Но…

– Но?

– Но ты недальновиден.

– Что я упустил? Все сделано по формуле, все вымерено тыщи раз.

– О нет, мой брат, проект твой безупречен, в другом ошибка.

– Так в чем же, не томи?

– Как, неужели ты забыл слова из песен первых мастеров? О том, зачем мы в это мире, к чему он держит нас?!

– То знание - архаика. Мы, ты и я, так долго гнались за ответом. Он здесь, он у меня в руках. Смотри, какая сила, брат. Магистры больше не помеха. Мы возродим наш орден в небывалой мощи. Мы принесем в наш мир извечный свет.

– Не нужен свет им бесконечный: люди скучают о ночи. Баланс, мой брат, сей абсолютен. Не просто так таков он дан.

– Я предлагаю тебе благо - эссенцию из воли абсолюта. Их власть. Так уподобимся же им!

– Они мертвы, мы сами их изжили! Не будет тьмы, и мир нас не потерпит. Как атавизм людской, мы вымрем, как они!

На миг колдуны замолчали, потом тот, в свете, тихо произнес:

– И ты брат… Предать готов все наши идеалы? За что – магистерское ложе? За власть несведущих? Что сделали они с тобой?

– Я повзрослел.

– Гордыня! Всегда ее рабом ты был. Но знай: не справиться тебе со мной, в моей груди пылает сила абсолюта.

– Я тоже с сувениром.

Свита поставила ларец у ног колдуна, тот открылся. Хеган почуял запах петрикор. Вдруг вспышка молнии ударила оземь; в том месте, среди тьмы, явился еще один в мольфаровых одежах. Еще молния – колдун. Гус понял, что удовлетворил свое тут любопытство и, повернувшись, принялся бежать назад. А позади за ним сверкали молнии, как не сверкают даже в самый сильный шторм.

Услышал с завыванием ветра гус слова, певучесть с них сошла, теперь их наполняла только сила.

– Меня вы в связи с абсолютом обвинили, а сами… Впрочем, союзникам твоим короткий жизни миг лишь дан.

– В тот миг судьба твоя решится!

Все задрожало, земля рванулась из-под ног. Хеган упал, вскочил, бежал, не разбирая направления. Факелы дружины – путеводной огонек.

– Гус, что делается?

– На варгов, что остались, к наезднику садите викинга полегче. Пусть рвутся к драккарам и дальше в Утланд. Пусть скажут всем слова Хегана гуса, конунга Утланда; пусть скажут: «Мольфары предали весь род людской».

За спиной гуса раздались раскаты сильнее сотен громов.

– Ты самый быстрый?

Юноша кивнул.

– Держи мое копье. Кто сомневается в моих…твоих словах, сомнения пусть отбросит пред острием «пивца ихра».

Не успел Хеган произнести слова, как дерево над головою дало треск – мир трещал по швам. Из трещины брезжили молнии, тут же леденея. А за спиной шипел туман, к чему коснувшись, все превращая в тлен.

– Бегите, мы за вами.

***

– Все так и было, дорогой мой друг.

– Э, как заливает. Как был там. Может, тебе сам князь Хеган сказал слова, – маленькая харчевня разразилась диким смехом.

– Да. Мне и сказал.

– Сколько лет тебе, мальчишка?

– По новому календарю в десятичных – триста двадцать пять.

И снова смех.

– Смотри, как чешет. Вот же ж брехло. А ну скажи, как на землю вы вернулись?

– Как солнце сдвинулось, я насчитал два месяца скитаний.

– А че вы жрали месяца?

– Забавно: всегда один и тот же вопрос. Вопрос еды! Я расскажу: сколь не кричали нам с судов понизу, мы так и не услышали, а сами не додумались раны от укосов обработать алкоголем.

– Шибко мудришь, че жрал?

– Я съел свою команду, как съем сейчас и вас.

Харчевня все гоготала, когда бледный юноша привстал с лавки. Тогда лишь смех утих, как из-под жакета, сияя хладным светом, открылось острие фрамеи.