Долина, где ржавеют надежды

Глава 1. Десять лет пыли.

Десять лет. Иногда кажется, что вечность проползла по этой выжженной земле, оставив на моем лице морщины, как трещины на старой покрышке. А иногда — будто вчера мы, горстка оборванцев с пустыми глазами и еще более пустыми желудками, ввалились в эту Долину, цепляясь за нее, как клещ за последнюю собаку.

Зовут меня Рэй, если это кому-то еще интересно. Хотя здесь, в пыли, имена значат не больше, чем старые консервные банки, которые детишки иногда находят и колошматят по ним палками, выбивая из пустоты глухой, похоронный звон. Да, вечность, беспощадное время проползло по этой высохшей земле, оставив лишь безжизненные впадины и глубокие раны, забитые пылью.

Это было время после Великой Тишины. Не помню, кто первым придумал название, но оно прижилось. Просто однажды всё замолчало. Экраны погасли, как выколотые глаза. Машины чихнули в последний раз и встали. Связь... ха, о какой связи речь, если даже простейший фонарик на солнечных батареях превратился в бесполезный кусок пластика и кремния?

Старый мир не взорвался в огне ядерной войны, как предрекали крикуны в довоенных новостях. Он просто... выдохся. Словно кто-то гигантский выдернул вилку из розетки. И в наступившей тишине мы услышали только урчание собственных голодных животов и тихий, подвывающий ужас тех, кто был слабее или безумнее.

Я тогда был инженером. Джеймсом Рэй, если уж копаться в пыльных архивах памяти. Чинил то, что обеспечивало людям связь, тепло, свет. Смешно, правда? Человек, который соединял мир, остался один в мире, разорванном на первобытные куски.

Я потерял всё. Жену, Эми... её улыбка была такой теплой, что могла бы растопить ледники, если бы они еще существовали. Дочку, Лили... ей было всего шесть. Её смех, тоненький, как колокольчик, до сих пор иногда звенит у меня в ушах, перекрывая даже рев мотора. Иногда мне кажется, что я прибрел в Долину не просто выжить, а найти достаточно глухое место, где этот смех наконец затихнет. Не затих. Он стал еще одним призраком, цепляющимся за ржавые останки моей души.

Глава 2. Рождение фракций.

Долина... тогда она казалась почти раем. Каким-то чудом здесь нашелся источник, и земля, пропитанная кровью и потом, еще могла что-то родить, если её как следует удобрить. Сейчас — просто место, где либо ты грызешь, либо грызут тебя.

Помню, как Билли «Одноглазый» Пит — он был ещё с двумя глазами тогда, длинный, нескладный парень, что-то вроде бухгалтера в прошлой жизни — первым закричал, тыча дрожащим пальцем на источник, тоненькую струйку среди ржавых скал. Мы пили, как проклятые, грязную, теплую воду, и она казалась слаще довоенного нектара.

Тогда мы были... ну, не то чтобы едины. Скорее, сбродом, объединенным страхом и надеждой, которая быстро начала подванивать, как непогребенный труп на солнцепеке.

Пыль. Она тут вечный спутник. Не просто пыль — а прах старого мира, прах надежд. Мелкая, въедливая, цвета ржавчины и запекшейся крови. Она скрипит на зубах, забивается под ногти, покрывает саркофагом старые ржавые остовы машин, из которых мы поначалу пытались выковырять хоть что-то полезное.

Мои руки, когда-то знавшие тонкую работу с микросхемами и оптоволокном, теперь привыкли к грубому металлу, к мазуту, к шершавой рукоятке мачете.

Из этой пыли, кажется, и родились первые фракции. Сначала это были просто группы — кто с кем пришел, кто кому больше доверял спину. «Дети Старого Мира», они так себя звали, интеллигенты хреновы, все пытались какие-то правила установить, комитеты собирать. Будто бумаги и слова могли накормить или защитить от рейдеров, что выползли из пустыни чуть позже, словно оголодавшие гиены, привлеченные запахом падали и отчаяния.

А потом появились «Молоты». Жестокие, практичные, как удар обуха по голове. Их лидером был шкаф по имени Громила, бывший то ли вышибала, то ли мясник. Он говорил мало, но его кулаки, размером с хороший окорок, были красноречивее любых прокламаций. Они считали, что только сила решает. И, черт возьми, они часто оказывались правы.

Между ними и «Детьми» сразу искрить начало. Как ржавый провод под дождем. Я? Я старался держаться своей «Ведьмы», своего угла, своей маленькой стаи, таких же одиночек, как я. Мы были «Кочевниками Дороги», хотя дорога тут одна — убитая, разбитая, ведущая из ниоткуда в никуда.

Глава 3. Металл и потери.

Металл. Второй наш бог и дьявол. Из него мы строили свои хибары-лачуги, латали машины, мастерили оружие — кривое, уродливое, но способное пробивать черепа. Каждый кусок был на вес золота.

Помню, как мы с Сарой — рыжей, веснушчатой девчонкой с глазами испуганной лани и хваткой матерого волка — нашли старый брошенный бензовоз. Она не напоминала Эми, нет. Эми была мягким лунным светом. Сара — вспышкой молнии.

Мы думали, джекпот. Дрались за него с парой ребят Громилы дня три. Не насмерть, но зубы летели, кровь смешивалась с пылью. Сара тогда здорово приложила одного ломом по каске — кажется, я даже слышал, как треснула не только каска, но и что-то внутри его тупой башки. Думаю, он до сих пор икает, если жив.

Мы тогда победили. Бензин там, правда, давно выдохся, но цистерна... из нее получился неплохой склад и даже что-то вроде крепости. Сара смеялась, когда мы малевали на ней дурацкую улыбающуюся рожицу из остатков желтой краски. На мгновение, всего на мгновение, мне показалось, что тот детский смех Лили вернулся, отразившись в ее глазах.

Она погибла через год. Глупо. Банально. В стычке из-за канистры с водой. Пуля от какого-то молокососа из «Детей», который трясся так, что едва ствол удержал. Я нашел ее у ручья, все того же, первого. Вода вокруг алела, как будто земля плакала ржавыми слезами.

Я тогда долго сидел рядом, слушая, как ветер свистит в пробоинах ржавого железа вокруг, чувствуя знакомый привкус пыли и... пустоты. Снова. Будто Долина специально отнимала тех, кто заставлял забыть на миг о той, другой пустоте, что я принес сюда с собой, из мира, которого больше нет.

В ту ночь я впервые за долгое время напился до беспамятства какой-то самопальной дрянью, что гнали «Молоты». Утром болела голова, но призрак Лили на время отступил, уступив место призраку Сары.

Глава 4. Рёв «Ведьмы»

Рев мотора. Вот он, мой третий неизменный друг, мой исповедник и мой щит. Рев моей «Ведьмы». Её я собрал почти из ничего, используя те крохи знаний, что остались от прошлой инженерной жизни. Она старый пикап, перелатанный столько раз, что от оригинала, наверное, только руль и остался, да и тот обмотан изолентой и чьей-то старой кожаной курткой.

Её рев — это музыка выживания. Он заглушает вой ветра, крики раненых, собственный страх, который иногда, особенно по ночам, когда затихают последние генераторы, пытается выползти из темных углов души и схватить за горло холодными пальцами. Когда «Ведьма» ревет, я чувствую, что еще жив. Что еще могу дать деру или, наоборот, врезаться в самую гущу. Пыль столбом, скрежет металла о металл, и этот рев, обещающий либо спасение, либо быструю смерть.

Десять лет. Союзы распадались, как гнилая ветошь. Новые правила писались кровью и стирались ею же. Друзья становились прахом, а враги иногда оказывались единственными, на кого можно было положиться в определенный момент, просто потому что у вас был общий, еще более мерзкий враг. Долина научила нас быть гибкими, как ивовый прут, и жесткими, как зазубренный край консервной банки.

Кажется, я стал частью этой пыли, этого ржавого металла.

Иногда, глядя на кровавый закат, заливающий битое стекло и искореженный металл каким-то нездешним, почти красивым светом, я думаю: а что дальше? Еще десять лет такой же пыли, такого же металла, такого же рева? Может, оно и к лучшему. Привычка — страшная штука. Особенно когда единственное, что у тебя осталось — это привычка выживать.

И эта Долина, со всеми ее ублюдками, опасностями и призраками прошлого, стала моим домом. Странным, уродливым, но домом. А рев «Ведьмы» за спиной — единственная колыбельная, которую я теперь могу слушать. Колыбельная для человека, который когда-то был инженером Джеймсом Рэй, у которого была семья, смех дочери и теплая улыбка жены.

Теперь есть только Рэй. И рев мотора, уносящий прочь от Великой Тишины, которая все еще звенит в ушах, если слишком долго оставаться на одном месте.

Глава 5. Шёпот.

Хорошо, Рэй. Десять лет пыли, металла и рева мотора — это слишком долго, чтобы не начать искать что-то еще, даже если сам себе в этом не признаешься. Даже самому заскорузлому цинику вроде тебя Долина могла бы подкинуть сюрприз.

Пыль висела в воздухе так плотно, что казалось, ее можно резать ножом. Обычный день, похожий на тысячи до него. Я ковырялся во внутренностях «Ведьмы», пытаясь выжать из старого карбюратора еще хоть каплю жизни, когда услышал их. Не грохот рейдеров и не злобный рык «Молотов». Что-то другое. Разговоры, тихие, почти шепот, и странный, прерывистый писк, будто кто-то пытался задушить раненую мышь.

Любопытство, этот червяк, который, казалось, давно сдох в моей душе после смерти Сары, шевельнулся. Я взял верный дробовик, который всегда лежал рядом, и пошел на звук, стараясь двигаться так, чтобы даже пыль под моими стоптанными ботинками не скрипнула.

Они сидели в развалинах старой радиостанции, что торчала на холме, как ржавый палец, грозящий небесам, которые давно разучились отвечать на молитвы. Трое. Девчонка, лет двадцати, с умными, но уставшими глазами и руками, перепачканными не только грязью, но и чем-то вроде смазки — звали ее Элара. Она колдовала над каким-то допотопным передатчиком, от которого и исходил тот самый писк. Рядом с ней — парень, почти мальчишка, худой, как скелет, но с решительным взглядом — Лео, кажись, он был технарем-самоучкой. И третий, Маркус, бывший «Молот», я его смутно помнил — здоровенный мужик с лицом, будто вырубленным из гранита, и шрамом через всю щеку. Странная компания.

— Что, решили в эфир выйти, новости старого мира послушать? — мой голос прохрипел неожиданно громко.

Они вздрогнули. Элара схватилась за ржавый гаечный ключ, Маркус положил руку на рукоять тесака.

— Нам не нужны проблемы, бродяга, — прорычал Маркус.

— Я Рэй. И проблемы — это мое второе имя, — я усмехнулся, хотя внутри ничего смешного не было. — Что затеяли?

Элара опустила ключ. В ее глазах мелькнула какая-то отчаянная решимость.

— Мы пытаемся... пытаемся связаться с другими. Если кто-то еще есть. За пределами Долины.

Я расхохотался. Громко, долго, до слез, которых у меня давно не было. Связаться! С кем? С призраками?

— Девочка, за пределами Долины только больше пыли и больше отчаяния. Великая Тишина накрыла всех.

— Мы не верим в это, — тихо, но твердо сказал Лео. — Должен же быть кто-то. Должны быть другие анклавы, другие долины. Если мы не попробуем, мы так и сгнием здесь, грызясь за последнюю каплю воды.

Его слова... они были как камешек, брошенный в стоячую воду моей души. Что-то дрогнуло. Не надежда, нет. Скорее, злость на собственное смирение. Десять лет я просто выживал. А эти... эти дети еще на что-то надеялись.

— И что, если получится? — спросил я, уже без смеха. — Если кто-то ответит? Думаете, они пришлют сюда караваны с едой и медикаментами? Скорее, придут те, кто захочет забрать последнее.

— А если нет? — Элара посмотрела мне прямо в глаза. — Если есть такие же, как мы? Уставшие от всего этого. Если мы сможем хотя бы предупреждать друг друга о рейдерах, о засухах, делиться тем немногим, что есть? Это уже что-то, Рэй. Это шанс.

Шанс. Слово почти забытое. Я посмотрел на их самодельное оборудование, на их лица, полные этой самой, почти безумной, надежды. И вспомнил Эми, ее веру в лучшее. Вспомнил, как сам когда-то чинил то, что соединяло людей.

— Вам нужен хороший генератор, — сказал я, кивая на их хилую конструкцию. — И антенна помощнее. Эта развалюха едва до соседнего ущелья добьет.

На их лицах промелькнуло удивление, потом — осторожная радость.

— Ты... ты поможешь? — спросила Элара.

Я пожал плечами. — У меня есть «Ведьма». И кое-какие железки. Может, что и выйдет. Но если из-за вашей затеи на нас налетят стервятники, пеняйте на себя.

Глава 6. Сердца из стали.

Мы работали недели. Маркус таскал тяжести и отгонял слишком любопытных. Лео и Элара колдовали над схемами, которые они выудили из старых, полуистлевших книг. А я... я заставил «Ведьму» не просто реветь, а работать. Ее двигатель, после некоторых моих манипуляций, стал сердцем нашего маленького оплота надежды, питая генератор. Мы подняли на крыше старой станции мачту, сделанную из труб и ржавых балок, которые приволокли из самых дальних уголков Долины.

Было трудно. Несколько раз на нас натыкались патрули «Молотов» — Громила не любил, когда кто-то что-то делал без его ведома. Но Маркус, бывший свой, умел с ними говорить. Да и вид моей «Ведьмы», оскалившейся самодельными шипами и бронелистами, внушал уважение.

Один раз пришлось отстреливаться от банды рейдеров, привлеченных необычной активностью. Лео тогда получил пулю в плечо, но Элара, проявив неожиданную твердость, сама ее вытащила и залатала парня. В тот момент я понял, что эти дети не сломаются.

Глава 7. Сигнал в пустоте.

И вот настал день. Или, вернее, ночь. Небо было усыпано звездами, яркими и холодными, как осколки стекла. Генератор на базе «Ведьмы» мерно гудел, передатчик светился слабыми огоньками. Элара сидела за пультом, ее пальцы дрожали над клавишей морзянки.

— Готов? — шепнула она мне.

Я кивнул. Я не верил. Но какая-то часть меня, та, что помнила смех Лили, хотела, чтобы это оказалось правдой.

Элара начала отстукивать сигнал. Простой, повторяющийся. «SOS. Долина. Кто-нибудь слышит?»

Минуты тянулись, как патока. Только треск статики в динамиках.

— Бесполезно, — пробормотал я. — Я же говорил.

— Подожди, — прошептала Элара. Ее глаза были прикованы к приемнику.

И вдруг, сквозь треск, едва различимый, но отчетливый, ответный писк. Короткий, потом длиннее. Еще. Это был код. Не просто случайные помехи.

Лео, бледный, привалился к стене, не веря своим ушам. Маркус сжал кулаки так, что костяшки побелели.

Элара плакала, беззвучно, слезы текли по ее пыльным щекам, оставляя светлые дорожки. Она быстро записывала символы.

— Они... они отвечают, — прошептала она, поворачиваясь к нам. — Говорят... «Слышим. Кто вы?»

Эпилог. Надежда.

Финал? Какой может быть финал в этом мире? Нет здесь финалов, есть только передышки между бурями.

Мы не получили караванов с помощью. Не прилетели спасители на белых вертолетах. Но мы получили нечто большее. Знание. Знание, что мы не одни. Что там, за горизонтом, за пыльными бурями и ржавыми остовами старого мира, есть другие. Такие же, как мы. Борющиеся. Надеющиеся.

Связь была слабой, прерывистой. Но она была. Мы узнали о поселении на севере, у большого озера. О группе ученых, пытающихся восстановить какие-то старые технологии на востоке. Медленно, по крупицам, мы начали собирать карту нового, расколотого мира. И эта карта давала не просто информацию. Она давала цель.

Я все так же гонял на своей «Ведьме». Пыль, металл и рев мотора остались моими спутниками. Но теперь этот рев звучал иначе. В нем было не только рычание зверя, защищающего свою нору. В нем появился отзвук чего-то... большего.

Иногда мы с Маркусом возили небольшие партии медикаментов или семян в соседние, более мелкие группы, о которых мы узнали благодаря нашему радио. Иногда просто передавали сообщения, предупреждения. Мы стали чем-то вроде нервных волокон в этом парализованном теле человечества.

Элара и Лео продолжали работать на станции, теперь она стала сердцем Долины, местом, куда стекались слухи, новости, просьбы о помощи. Вокруг них начала собираться молодежь. Те, кто устал от бесконечной грызни «Молотов» и пустых мечтаний «Детей Старого Мира». Они хотели строить, а не разрушать.

Я не стал другим человеком. Призраки Эми и Лили все еще были со мной. Но теперь рядом с ними появились новые лица — Элара, Лео, Маркус. И в глазах тех, кому мы помогали, я иногда видел отблеск того, что, казалось, умерло навсегда — надежда.

Однажды, возвращаясь из очередной вылазки, я остановил «Ведьму» на холме, с которого десять лет назад впервые увидел Долину. Пыль все так же висела в воздухе. Металл все так же ржавел под безжалостным солнцем. Но что-то изменилось. Может быть, во мне.

Я посмотрел на свои руки, все такие же мозолистые, перепачканные мазутом. Руки инженера, который когда-то соединял мир. Может, я снова начал это делать? По-своему. По-новому.

Рев мотора моей «Ведьмы» нарушил вечернюю тишину, когда я тронулся с места. И в этот раз он не казался мне колыбельной отчаяния. Скорее, это был призыв. К дороге. К жизни. Какой бы она ни была.