Дом для своих

Глава 1. Приезд в город

Поезд дёрнулся и остановился. Тимофей поднялся, взял старый чемодан и вышел на перрон. Город сразу ударил в лицо сыростью и гарью. Воздух был тяжёлым. За вокзалом торчали серые многоэтажки. Они стояли как огромные стены. Окна были тусклыми и пустыми.

Он шёл к выходу со станции, вертел головой и таращился по сторонам. Люди спешили мимо, не глядя друг на друга. Колёса чемодана с трудом крутились по бетонному полу. У общежития института было тесно. Очередь тянулась к маленькому окошку. Тимофей ждал, мял в руках документы, пальцы вспотели и дрожали от волнения. Когда подошла его очередь, женщина за стеклом бросила короткий взгляд и отодвинула папку.

– Мест нет, – сказала она ровным тоном.
– Совсем нет? – спросил он.
– Вообще. И не будет. Сними себе комнату. Тут стариков много, сдают.

Он вышел из общежития и остановился у входа. Ветер был влажный и холодный, от него кожа сразу стала сырой. Двор был забит машинами, но казался пустым. Ни детей, ни смеха. Где‑то далеко раздался лай уличной собаки.

Тимофей пошёл вдоль дороги. Асфальт был в трещинах, из них торчала жёлтая трава. Дома стояли очень близко друг к другу, создавая коридоры между зданиями. Все были одного цвета: старый бетон, ржавые балконы, серые стены.

Он остановился на перекрёстке. Не зная, куда идти дальше. В руках был чемодан и папка с бумагами. Вся его жизнь в этих двух вещах.

Рядом послышалось мягкое шарканье. К нему подошёл старик в длинном поношенном пальто. Лицо было всё в морщинах, глаза маленькие и тёмные.

– Потерялся, сынок? – голос у старика был тихий и скрипучим.
– Комнату бы снять, – сказал Тимофей. – В общежитии не взяли.
– Ну, так это к нашим надо. Наши помогут. Тут бабушка одна есть, Матрёна. Хорошая. Добрая. Комнатка свободная. Дёшево.

Старик говорил медленно, растягивая слова. От него пахло лекарствами и чем‑то кислым, как в старом погребе. Тимофей кивнул.

– Пойдём, провожу, – старик тронул его за рукав. Пальцы были сухие и холодные.
– Меня Тимофеем зовут, – сказал парень, чтобы не идти молча.
– Тимофей, – повторил старик, будто пытаясь что-то вспомнить. – Хорошее имя.

Они свернули во двор. Здесь было намного тише, чем на улице. Шум машин будто отрезали невидимой стеной. Слышен был только глухой стук где‑то в глубине двора и капли воды из ржавой трубы.

У подъезда на лавочке сидели ещё трое стариков и одна старуха. Они шептались между собой, но как только Тимофей подошёл, все сразу замолкли. Один из них медленно улыбнулся беззубым ртом. Старуха прищурилась, внимательно посмотрела на него и кивнула.

– Вот, – сказал проводник. – Студент. Комнату ищет.

Все старики переглянулись. Взгляд был коротким, но тяжёлым. Казалось, они успели что‑то решить без слов.

– Матрёна с первого подъезда, третий этаж, – сказала старуха. – Спроси её.

Подъезд встретил его запахом сырости и старой тряпки. Потолок был низкий, под ним тускло мигала лампочка. Стены были пятнистыми, зелёная краска облезла кусками. С верхних этажей медленно тянулось шарканье ног. Каждый шаг Тимофея по лестнице звучал глухо, будто он шёл по пустому, заброшенному дому.

На двери с кривой табличкой «3» висел тяжёлый замок. Он поднял руку, чтобы постучать, но замок дёрнулся сам, и дверь открылась. На пороге стояла старуха.

Матрёна была маленькая и сутулая. Серые волосы были убраны под выцветший платок. Лицо всё в морщинах, но кожа казалась плотной. Глаза были светлые и выцветшие, но смотрели прямо и внимательно.

– Тебе чего, милок? – спросила она. – Комнатка нужна?
– Да. Я студент. Тимофей. Комнату бы снять, – сказал он.
– Студент… – протянула она, всматриваясь в него. – Ну, проходи, Тимофей. Комнатка есть.

Он шагнул внутрь. В квартире было тепло. Тепло было тяжёлым, душным. Пахло вареньем, старой мебелью и чем‑то ещё.

Коридор был узкий. На стенах висели выцветшие фотографии в простых рамках. На каждой были старики. Они стояли у этого же дома, на этом же дворе. На одной фотографии лежал снег, на другой виднелась зелёная трава, на третьей были старые машины, на четвёртой новые. Лица почти не менялись. Те же складки, те же позы, одинаковые взгляды. Казалось, вокруг шли годы, а они оставались такими же.

– Комната в конце, – сказала Матрёна. – Всё готово.

Комната была маленькой. Кровать, стол, старый шкаф, тёмный ковёр на стене. Окно выходило во двор. Стекло было мутным. Сквозь него Тимофей увидел голые деревья, кривые ветки и одинокий фонарь во дворе.

– Тебе хватит, – сказала старуха. – Студенту много не надо.

Она улыбнулась так, будто знала про него больше, чем он сам. Тимофей поставил чемодан возле кровати. Пальцы дрожали, но жильё было найдено и теперь всё должно наладиться.

– Спасибо вам, – сказал он.
– Жить будем мирно, – ответила Матрёна. – Тут спокойно. Тут свои. Никто не тронет.

В её голосе было утешение, но чувствовалось что‑то. Словно «никто не тронет» было не обещанием, а уже принятое решение.

– Я чай поставлю, – крикнула она из коридора. – Ты пока осмотрись, Тимофей.

Он подошёл к окну. Во дворе было темно. Фонарь давал жёлтый грязный круг. На лавочке всё ещё сидели старики. Теперь они молчали. Все смотрели в одну точку — на его окно.

Тимофей отступил. Шторы оказались тяжёлыми и пыльными. Он занавесил окно. Ткань повисла плотной стеной, и ему стало чуть легче.

Чай был сладким и очень горячим. Матрёна ставила чашку на стол медленно и осторожно. Всё время смотрела, как он пьёт.

– С дороги ты. Устал. Ничего, тут спокойно. Тут свои, – сказала она. – Привыкнешь.

Ночью город почти не шумел. Издалека тянулся ровный гул, городской суеты. Дом жил своей жизнью. Где‑то внизу что‑то глухо скреблось. Потом раздался тяжёлый удар, будто уронили большой предмет и потащили по полу. Иногда слышался тихий, протяжный звук, похожий на вздох или стон.

Тимофей лежал на кровати и считал удары сердца. Тень от шкафа вытягивалась по стене и напоминала согнутую фигуру. Он говорил себе, что это просто старый дом. Старые дома всегда шумят.

Но глухой звук снизу вдруг превратился в медленные шаги. Шаги были тяжёлыми. Они двигались под ним, как будто кто‑то ходил по подвалу, не торопился, иногда останавливался и снова шёл.

Он накрылся одеялом с головой, как делал в детстве. Под одеялом было тепло и душно. Это не успокаивало. Шаги затихли, и наступила полная тишина. Затем послышался тихий скрип, словно где‑то внизу открыли тяжёлую сырую дверь.

Тимофей сжал зубы и крепко зажмурился. «Утром всё будет нормально. Утром это будет просто дом», – подумал он. Дом, казалось, услышал эту мысль. В ответ где‑то в толще стен прозвучал едва слышный долгий вздох.

Утро началось с запаха жареных оладий. Тимофей проснулся от голода и странного чувства, что кто‑то только что стоял у его кровати. Он резко сел, оглядел комнату. Никого не было. Только шкаф, стол, ковёр на стене и полоска света от окна на полу.

Он оделся и вышел в коридор. В квартире было тихо, но воздух был тяжёлым. Пахло жареным тестом, старым ковром и чем‑то прелым. На кухне за столом сидела Матрёна. Перед ней стояла сковорода, тарелка с оладьями и большая кружка чая.

– Проснулся, – сказала она. – Садись, ешь. С дороги ты, худющий весь.

Он сел за стол. Стул скрипнул так, будто сейчас сломается. Оладьи были горячими и жирными. Тимофей откусил кусок. Вкус был обычный, но поджаренная корочка хрустнула и приятный вкус наполнил.

– Вкусно, – сказал он. – Спасибо.

– Ешь, ешь, – кивнула старуха. – Скажи‑ка, ты из какой деревни? Как живут там? Народ у вас какой?

Он стал рассказывать про свою деревню. Про реку, про лес, про школу, про то, какие зимы там настоящие, снежные. Матрёна слушала внимательно. Она почти не ела сама, только пододвигала ему тарелку ближе и задавала вопросы.

– Родители живы? – спросила она. – Братья, сестры есть?
– Родители, да. Братьев, сестёр нет, – ответил Тимофей.
– Друзья там, небось, остались? Девка какая?

Он смутился и пожал плечами.

– Есть друзья, – сказал он. – Девки нет.

Матрёна кивнула, будто что-то понимая.

– А боишься ты чего? – спросила она. – Высоты там, воды, темноты?

Он криво усмехнулся.

– Темноты в деревне много. Привык. А так… собак злых не люблю, – сказал он. – В детстве одна кусала.

– Собак не любишь, – повторила старуха и как‑то странно улыбнулась. – Понятно.

Она задала ещё пару вопросов. Что он любит есть, болел ли тяжело, были ли у него когда‑нибудь странные сны. Тимофей отвечал не задумываясь. Сначала это казалось обычным разговором. Потом он поймал себя на мысли, что уже рассказал ей почти всё о себе.

Он допил чай и встал из‑за стола.

– Спасибо большое. Мне в институт ещё надо сегодня, – сказал он. – Документы там, расписание взять.

– Иди, иди, – кивнула Матрёна. – Я тут приберусь. Дом у нас старый, пыльный. Надо за ним смотреть.

Тимофей вернулся в свою комнату, взял папку и остановился в коридоре у фотографий. Теперь он смотрел на них внимательнее. На первой фотографии старики стояли у подъезда. Снег, низкое небо, на заднем плане машины занесённые снегом. На второй было лето, зелёная трава, дети в футболках бегут мимо. На третьей — какие‑то чужие авто, новые подъезды.

Лица у стариков почти не менялись. Вот один в шапке, вот та же шапка через много лет. Те же губы, те же морщины вокруг глаз. Казалось, менялся только фон, а они оставались прежними.

Тимофей провёл пальцем по стеклу. Подушечка пальца оставила мутный след.

– Это соседи, – вдруг сказала за его спиной Матрёна. – Мы тут все давно живём. Двор у нас дружный.

Он вздрогнул. Не услышал, как она подошла.

– Здорово, – ответил он. – Почти как в деревне.

– Почти, – согласилась она и чуть улыбнулась. – Вечером увидишь. У нас тут бывает праздник двора. Люди выходят, общаются.

Тимофей вышел из квартиры и спустился вниз. Лестница была узкой. Запах сырости бил в нос. На стенах виднелись тёмные пятна, будто вода когда‑то ползла снизу вверх. В подъезде было пусто. Только на первом этаже он заметил старика с лавочки. Тот сидел на ступеньке и завязывал шнурок.

– В институт? – спросил старик, не поднимая головы.
– Да, – ответил Тимофей.
– Дорогу найдёшь. Здесь все дорожки протоптаны, – сказал старик и хрипло хихикнул.

На улице воздух был чуть свежее. Тимофей нашёл остановку, доехал до института, оформил документы, получил расписание. День прошёл быстро и незаметно. А в голове всё равно всплывали картинки: выцветшие фотографии, одинаковые лица, шёпот у подъезда.

Ближе к вечеру он вернулся домой. Солнце уже садилось, свет фонаря тускло освещала небольшую часть у подъезда. Во дворе старики опять сидели на лавочке. Они разговаривали негромко. Когда он проходил мимо, на секунду стихли, а потом снова загудели.

В подъезде снова пахло сыростью, но к этому запаху добавилось что‑то ещё. Слабый, тонкий запах сырого мяса. Тимофей поморщился и поднялся по лестнице.

У двери Матрёны он остановился. Ему показалось, что за дверью кто‑то только что двигался. Потом всё затихло. Он повернул ключ, вошёл в квартиру.

Внутри было темно. Свет из окна в коридоре почти не пробивался. Где‑то глубже в квартире щёлкнул выключатель, и лампа под потолком вспыхнула.

– Ты вернулся, – сказала Матрёна, выходя из кухни. – Как там твой институт?

– Нормально, – ответил Тимофей. – Расписание дали. Завтра уже пары.

– Хорошо, – кивнула она. – Учись. Ученье – свет. Хоть у нас тут и темновато бывает.

Он снял обувь и повесил куртку. Пахло супом, луком и опять этим странным, лёгким запахом сырого мяса.

– Ужинать будешь? – спросила старуха. – Я щи сварила. Свои, домашние.

– Буду, – ответил он. Недоесть у старых людей казалось ему невежливо.

На кухне стояла глубокая кастрюля. Пар поднимался в потолок и таял. Щи были густыми на вид. В тарелке плавали куски капусты и мяса.

Тимофей сел и взял ложку. Мясо на вкус было обычным. Может, чуть жёстким. Он ел медленно, прислушиваясь к себе и к звукам в квартире. Где‑то в другой комнате тихо тикали часы. В стене периодически что‑то щёлкало.

– Вкусно, – сказал он. – Спасибо.

– На здоровье, – ответила Матрёна. – Тут не то, что в городе. У нас всё своё. Ничего покупного.

Она снова почти не ела. Только сидела напротив и смотрела. Её светлые глаза казались тусклыми, но взгляд был цепким.

– Если что нужно будет, ты не стесняйся, – сказала она. – Скажи. Я помогу. У меня тут связи, люди. Мы своих не бросаем.

Слово «своих» она произнесла особенно. Тимофей это заметил. Но промолчал.

Когда он доел, старуха убрала тарелки, зашуршала у раковины. Вода потекла, посуда звякнула. Он вернулся в свою комнату. В коридоре снова взгляд зацепился за фотографии. Казалось, лица стариков смотрели уже чуть иначе. Будто стали ещё ближе к стеклу.

Он подошёл к окну. С улицы тянуло холодом. Старики на лавочке всё так же сидели тесной группой. Кто‑то из них поднял голову и посмотрел прямо на его окно. Тимофей быстро отвёл взгляд и дёрнул штору.

Наступал вечер. Комната потемнела. Он включил настольную лампу. Лампочка была слабой. Свет ложился пятном на стол и почти не разгонял тени по углам. В дальнем углу, возле шкафа, тень казалась гуще, чем в других местах.

Тимофей лёг на кровать, открыл расписание. Слова прыгали перед глазами. Мысли возвращались к голосу Матрёны, к её вопросам, к одинаковым лицам на фотографиях. Он отложил бумаги, сел на кровати и прислушался.

Квартира была тихой. В коридоре слегка поскрипывали половицы, будто кто‑то ходил там очень медленно и осторожно. Потом скрип пропал. Снизу, из подвала или из нижнего этажа, донёсся глухой удар. Затем второй.

Он задержал дыхание. Несколько секунд было тихо. Потом послышался знакомый звук — тяжёлое, медленное шарканье, как будто по бетону тянули мешок. Шаги двигались и уходили куда‑то в глубину дома.

Тимофей выдохнул и лёг обратно. Сверху что‑то тоже скрипнуло. Дом жил и шевелился. Старый, сырой, полный странных звуков.

Он накрылся одеялом до подбородка и долго смотрел в потолок. Тени от мебели казались живыми. Одна тень на секунду показалась похожей на сгорбленную фигуру человека. Тимофей моргнул — и тень стала обычной.

«Привыкну, – подумал он. – Просто старый дом. Просто город. Всё будет нормально».

Но когда он уже почти засыпал, ему вдруг показалось, что прямо у его двери кто‑то тихо втянул воздух носом, как будто принюхался. Потом шагнул назад и растворился в ночной тишине квартиры.

Утром Матрёна сказала, что вечером во дворе будет праздник. Тимофей чистил зубы в ванной и слышал её голос через приоткрытую дверь. Старуха говорила спокойно, как о чём‑то привычном.

– Наши сегодня соберутся, – сказала она. – Праздник двора сделаем. Познакомишься со всеми. Надо, чтобы тебя приняли.

Слово «приняли» ему не понравилось. Но он промолчал. С детства его учили не спорить со старшими.

День прошёл в институте. Тимофей пытался влиться в группу, запомнить аудитории, расписание и лица. Одногруппники были чужими. Они говорили быстро, много шутили, а он чаще молчал и слушал. Мысли всё равно возвращались к дому. К фотографиям в коридоре. К запаху сырого мяса. К шагам под полом ночью.

К вечеру он вернулся домой. Небо было серым. Ветер тянул сыростью из подворотен. Уже с улицы он услышал шум во дворе: голоса, смех, звон посуды.

Во дворе стояли два длинных стола. На них стояли кастрюли, миски, тарелки, бутылки с лимонадом и банками, в которых что‑то тёмное плескалось. Столы были накрыты клеёнками. Вся середина двора была занята стариками. Они сидели тесно, плечо к плечу. Молодых почти не было. Пара людей среднего возраста стояли в стороне, и уже собирались уходить.

– Тимофей! – Матрёна помахала ему рукой. – Иди сюда, чего встал?

Он подошёл ближе. В груди неприятно кольнуло, когда десятки глаз повернулись к нему почти одновременно.

– Это наш новый, – громко сказала старуха. – Студент. Из деревни.

Кто‑то кивнул. Кто‑то хмыкнул. Один старик с густыми бровями пробормотал:

– Деревенские крепкие бывают. Живучие.

Тимофей не понял, к чему это, и сделал вид, что не расслышал.

Ему тут же подвинули табуретку. Матрёна усадила его рядом с собой, налила в стакан мутный сок из трёхлитровой банки и положила на тарелку несколько пирожков и ложку густого гуляша из кастрюли.

– Ешь, – сказала она. – Всё своё.

Он взял вилку и попробовал гуляш. Вкус был нормальным. Сильно перчёным, жирным. Мясо жёсткое, но вполне съедобное. Пирожки были с картошкой и яйцом. Ничего странного. Но его не отпускало чувство, что за ним наблюдают.

Старики разговаривали. Они вспоминали старые годы, ругали начальство, обсуждали цены и соседей. Слова были обычными, но в голосах было что‑то общее. Одинаковая усталость. Одинаковый смешок.

Кто‑то достал гармошку. Зазвучала простая, старая мелодия. Один старик запел. Сначала песня была обычной, городской. Про двор, про детство, про любовь.

Потом слова начали меняться. В одном куплете знакомые фразы вдруг распались, и вместо них пошли грубые, глухие звуки. Слова напоминали хрип и шёпот одновременно. Тимофей не понял ни одного слова, но от звука у него по коже побежали мурашки.

Он огляделся. Никто, кроме него, не выглядел удивлённым. Старики продолжали сидеть, как ни в чём не бывало. Некоторые даже подпевали, но очень тихо.

Мелодия вернулась к нормальному тексту. Кто‑то засмеялся, стукнул кулаком по столу. Несколько бабок подняли стаканы.

– За здоровье! – крикнула одна. – Чтобы наши жили долго!

Все выпили. Тимофей сделал маленький глоток. Сок оказался кислым, с лёгким запахом брожения.

Матрёна наклонилась к нему и тихо спросила:

– Не холодно тебе?
– Нет, – ответил он. – Нормально.
– Если что, скажи, – сказала она. – Наш двор своих греет.

Кто‑то пошёл танцевать. Танцы были медленными, странными. Старики двигались так, словно повторяли давно выученные шаги. Взмахи рук, повороты, шаг в сторону, шаг назад. Никакой радости. Просто движения.

Между куплетами кто‑то в глубине стола издавал тихий свист. Свист был протяжным, ровным. На него почти никто не реагировал, но Тимофей заметил, как на этот звук с края двора выбежала собака, остановилась и застыла, глядя в сторону стола. Её глаза блестели в полумраке. Потом кто‑то резко хлопнул в ладоши, и собака исчезла в темноте.

Он моргнул. Может, показалось.

В какой‑то момент шум резко стих. Все разговоры оборвались на полуслове. Гармошка замолчала. Ложки замерли над тарелками. Старики одновременно повернулись к Тимофею.

Он почувствовал на себе десятки взглядов. Глаза были разными — мутные, водянистые, чёрные, с опухшими веками. Но все смотрели одинаково внимательно. Как будто его взвешивали.

Тишина продлилась несколько секунд. В это время он слышал только собственное дыхание и далёкий шум города за домами. Сердце билось так громко, что казалось, его тоже слышат.

– Ну, – сказал наконец старик с густыми бровями. – Нормальный парень. Наш.

Кто‑то кашлянул. Кто‑то хмыкнул. Кто‑то снова засмеялся. Шум вернулся, как будто ничего не произошло. Гармошка заиграла другую мелодию. Кто‑то налил ещё. Кто‑то начал спорить о политике.

Матрёна похлопала Тимофея по плечу.

– Всё, – сказала она. – Теперь ты тут свой.

Слова должны были звучать успокаивающе, но ему стало жутко.

Он доел пирожок, положил вилку и оглядел стол. На блюдах было много мясных блюд. Колбасы, котлеты, холодец, куски варёного мяса. Блюда все были домашними, неровными. Но мяса было слишком много для обычного дворового праздника.

– Вы часто такие праздники устраиваете? – спросил он.
– Когда надо, – ответила Матрёна. – Когда повод есть.

Она не объяснила, что за повод сейчас.

Фонарь во дворе загорелся, бросая жёлтое пятно на столы. Тени от стариков легли по земле длинными полосами. Они казались длиннее, чем должны были быть.

Тимофей почувствовал усталость. Голова немного кружилась. Он поднялся.

– Я пойду, – сказал он. – Завтра рано вставать.
– Иди, – кивнула Матрёна. – Мы тут сами посидим.

Он прошёл мимо столов, чувствуя на себе взгляды. Когда поднялся на крыльцо и открыл дверь подъезда, шум праздника оборвался. Внутри подъезда было тихо. Только его шаги и запах сырости старого дома.

Он поднялся на свой этаж, открыл дверь квартиры и сразу пошёл к окну. Приоткрыл штору и выглянул во двор.

Старики всё ещё сидели. Теперь они не смеялись. Никто не пел. Все сидели молча, тесной группой, и смотрели куда‑то на центр стола, куда Тимофей сверху не видел.

Вдруг один из них поднял голову и посмотрел прямо в его окно. Тимофей дёрнулся и поспешно закрыл штору.

Он отошёл от окна и сел на кровать. Сердце билось часто. В голове крутились слова: «Наш», «приняли», «свой». И этот момент, когда весь двор замолчал и смотрел только на него.

Ночью он ещё долго слышал через стекло глухие голоса и редкий смех. Праздник продолжался и казалось, что он никогда не закончится.

Шум лая под окнами разбудил Тимофея. Сначала ему показалось, что собака лает прямо у его кровати, но звук шёл из двора. Лай был злым, с хрипом, и вдруг оборвался, будто кто‑то перерезал звук ножом.

Он сел на кровати и послушал. В квартире было тихо. Внизу, под полом, что‑то глухо звякнуло и затихло. Тимофей оделся и вышел в коридор. Матрёны не было видно. Из кухни тянуло запахом вчерашнего супа и сырого лука.

В подъезде было как обычно тихо. На первом этаже на стену кто‑то прилепил листок. Белая бумага, на ней цветной снимок рыжей кошки и кривые буквы: «Пропала. Очень любимая. Помогите найти». Ниже — номер телефона и детский почерк: «Пожалуйста, верните Мусю».

Тимофей остановился и прочитал до конца. Листок был совсем свежий. Края ещё не успели загнуться. Рядом висело ещё два объявления. На одном — мохнатый чёрный пёс. На другом — полосатый кот. Слова повторялись, как копия: «Пропал», «любимый», «семья очень ждёт».

Он почувствовал, как по спине побежали мурашки. Ночью он слышал лай. И странный скрип снизу. Но прогнал эту мысль и пошёл дальше.

До института он дошёл пешком, не садясь в автобус. Хотел размяться, отвлечься. По дороге видел ещё пару объявлений о пропавших животных. На столбе у остановки, на двери магазина, на доске у аптеки. Везде были кошки и собаки. Разные морды, один и тот же смысл.

В институте это тоже всплыло. На перемене ребята в группе обсуждали местные новости. Один парень в толстовке говорил громко:

– У нас во дворе тоже кот пропал. Утром вышел – нету. Мать кипиш поднимает.

– У нас уже третья собака за месяц исчезла, – подхватила девчонка. – Соседи говорят, живодёр какой‑то завёлся.

– Или травят, – сказал другой. – Урод какой‑нибудь.

Кто‑то хмыкнул:

– Это старики с праздника наколдовали, – сказал парень с последней парты. – Вон как на тебя смотрели, я видел.

Все засмеялись, но у Тимофея внутри всё сжалось. Ему вдруг стало холодно, словно окно открыли. Он тоже попытался улыбнуться, но почувствовал, что улыбка выходит кривой.

После пар он задержался на улице. Не хотел сразу возвращаться. Но делать было нечего, и к вечеру он всё равно пошёл домой.

Возле его дома было пусто. Стариков на лавочке не было. Двор казался шире и пустыннее. Ветер гонял по асфальту обрывки пакетов и старую газету. В воздухе стоял слабый, но отчётливый запах мусора и чего‑то мясного.

Подъезд встретил его тем же запахом сырости. На полу у мусорного бака возле двери лежал белый пакет. Из одного угла пакета тянулась тонкая, уже подсохшая полоска крови. Пакет был аккуратно завязан.

Тимофей остановился, посмотрел на него и почувствовал, как в животе что‑то сжалось. Пакет лежал так, будто его только что поставили. Вокруг было чисто. Ни обглоданных костей, ни шерсти. Только белый целлофан и тонкая полоска бурых пятен.

Он пошёл дальше, стараясь не наступать рядом. Поднялся на свой этаж. Дверь квартиры Матрёны была приоткрыта. Изнутри пахло супом и чем‑то немного сладким.

– Это ты, Тимофей? – послышался её голос. – Заходи.

Он вошёл. Матрёна стояла у плиты. На плите кипела кастрюля. В сковороде что‑то шкворчало.

– Как день? – спросила она. – Всё ли хорошо?

– Нормально, – сказал он. – Только… много объявлений видел. Кошки, собаки везде пропадают.

– Да, – сказала старуха и помешала суп. – Народ теперь только о них и пишет. Животных своих любят, друг друга нет.

В её голосе не было жалости, только лёгкая усталость.

– Страшно как‑то, – сказал Тимофей. – В институте тоже говорили. Про живодёра.

– Люди всегда чего‑то боятся, – сказала Матрёна. – Сегодня собак, завтра ещё чего. Ты не думай об этом. Ешь, учись, а остальное тебя не должно волновать.

Он кивнул, но внутри спокойнее не стало. Ему всё время вспоминался пакет у двери. Тонкая полоска крови. Ночной лай.

Он пошёл к себе в комнату, кинул папку на стол и вернулся в коридор. Фотографии висели на том же месте. Лица стариков были всё такие же, но сейчас его больше зацепило другое. На одной из фотографий у ног старика сидела собака. Большая, дворовая, с чёрным пятном на морде. На другой фотографии, годами позже, тот же старик стоял уже без собаки. Пустое место рядом заросло травой.

Тимофей наклонился ближе. В углу снимка увидел блёклую надпись: «Наш двор. Праздник». Дата была очень старая.

– Все меняется, – сказала за его спиной Матрёна. – Люди, животные. Дом только один и тот же.

Он снова не услышал, как она подошла вплотную.

– Вы случайно не видели… – начал он и замялся. – Сегодня в подъезде пакет у мусорного бака лежал. С пятнами.

– Там всегда что‑то валяется, – ответила она спокойно. – Не бери в голову.

Она говорила так, будто это правда ничего не значило.

Вечером Тимофей сидел у окна. Во дворе было пусто. Ни детей, ни собак, ни кошек. Только старые качели, ржавая горка и одинокий фонарь, который ещё не включили. Тишина давила на уши. Вдруг он понял, что не слышит ни одного лая, ни одного мяуканья.

В деревне вечер всегда был живой. Собаки лаяли через дворы, коты орали на крышах. Здесь было иначе. Городский двор был как вымерший.

Он выглянул ниже, в сторону подъезда. Белого пакета у двери уже не было.

Ночью он долго не мог уснуть. То переворачивался, то вставал пить воду. Один раз ему показалось, что он слышит знакомый протяжный свист, как на празднике. Свист шёл снизу, из двора или даже глубже. На этот звук что‑то тихо скребнуло под полом.

Тимофей поджал ноги и натянул одеяло до подбородка. Старался думать о лекциях, о завтрашних парах, о конспектах. Но перед глазами всплывали чужие объявления, фотографии стариков, пустой двор исчезнувших животных и белый пакет у двери, в котором могло быть всё, что угодно.

Дни тянулись одинаково однообразно. Институт, дорога, двор, квартира. Но чем дольше Тимофей жил у Матрёны, тем больше замечал мелочей, от которых по коже бежали мурашки.

Однажды вечером он вернулся чуть раньше обычного. В подъезде было темно, лампочка на его этаже не горела. Снизу слышалось тихое шарканье и какой‑то глухой звук, как будто по полу тащили что‑то тяжёлое. Он замер на площадке и прислушался. Шорохи тянулись снизу вверх, а потом резко оборвались. Через несколько секунд раздался знакомый, протяжный свист. Тот самый, что он слышал на празднике во дворе. Свист вошёл под кожу, как игла. После него снова наступила тишина.

Он поднялся на свой этаж. Дверь квартиры была закрыта. Свет из‑под двери не пробивался. Тимофей медленно повернул ключ и вошёл. В квартире пахло чем‑то варёным и чуть‑чуть — сырым мясом. В коридоре было темно, только из кухни тянулась полоса жёлтого света.

Матрёна стояла у окна и смотрела во двор. Форточка была открыта. Старуха держала руку на подоконнике и очень тихо свистела. Мелодия была такой же, как тогда, на празднике. Протяжный, ровный свист, одно и то же тянущееся движение.

– Это вы? – спросил Тимофей.

Она тут же замолчала и закрыла форточку.

– Ты вернулся, – сказала она, не оборачиваясь. – Я думала будешь позже.

– Пораньше отпустили, – ответил он. – Это вы свистели?

– Да так, – махнула рукой старуха. – Привычка. Собаки раньше на свист прибегали. Теперь их нет.

Он подошёл к окну и посмотрел вниз. Во дворе никого не было. Ни людей, ни животных. Только фонарь и пустая лавочка.

Ночью он проснулся от ощущения, что кто‑то смотрит на него. В комнате было темно, шторы плотно закрыты. Глаза привыкали к темноте медленно. Сначала он видел только смутные пятна. Потом потянулся к тумбочке, нащупал телефон и посмотрел на экран. Глубокая ночь.

Когда он снова поднял взгляд, ему показалось, что дверь в комнату приоткрыта. Совсем чуть‑чуть. Щель была тонкой и еле заметной. За ней виднелся только чёрный коридор. Но ощущение взгляда шло оттуда. Будто кто‑то стоял в темноте и внимательно смотрел на него.

Тимофей кое‑как выбрался из‑под одеяла, подошёл к двери и дотронулся до ручки. Она была немного тёплой, как будто её недавно держали. Он открыл дверь шире. Коридор был пуст. Свет из кухни не горел. Лишь слабое пятно от подъездной лампочки пробивалось через замочную скважину.

Он постоял, послушал. Дом дышал. Скрипели доски, где‑то скрипели трубы. Больше ничего. Он вернулся в комнату и захлопнул дверь до конца. Наутро, выходя, он заметил на полу у порога тонкий, ровный полукруг из белого порошка. Похоже на соль или мел. Полоска лежала аккуратно, как нарисованная. Её не было вчера.

Он присел и провёл рядом пальцем. Порошок был сухим и холодным.

– Это что? – спросил он у Матрёны на кухне. – У моей двери какая‑то полоска.

– Так надо, – спокойно ответила она. – Чтобы плохое не лезло. Дом у нас старый, мало ли.

– Это вы насыпали?
– А кто ж ещё, – сказала она. – Ты же не сыпал.

Её спокойствие бесило и успокаивало одновременно. Словно всё, что происходило в доме, было для неё нормой.

Когда Тимофей оставался один, он стал чаще прислушиваться. Днём Матрёна будто растворялась. Её почти не было слышно. Иногда он слышал тихий шорох в её комнате, редкий кашель. Вечером она выходила на кухню, ставила чайник, гремела посудой. Потом уходила куда‑то к себе или вниз.

Несколько раз Тимофею показалось, что она уходит из дома поздно вечером. Один раз он выглянул в глазок и увидел, как старуха медленно спускается по лестнице, опираясь на перила. В руке — небольшая тёмная сумка. На часы было страшно смотреть, но он всё равно посмотрел. Была почти полночь.

Однажды днём он полез за кружкой в шкаф над мойкой и случайно потянул не ту дверцу. Там, на верхней полке, стояла стеклянная банка, накрытая старой тряпкой. Банка была полупрозрачной, внутри что‑то темнело. Он снял тряпку и поднял банку ближе к свету.

Внутри лежали высохшие, искривлённые куски. Похожие на маленькие лапки, хвостики, тонкие косточки, перепутанные между собой. Всё это было серым и ломким, как высушенные корни.

У него в животе всё перевернулось. Банка чуть дрогнула в руках. В этот момент прямо за спиной прозвучал голос:

– Осторожно.

Тимофей чуть не выронил банку. Он резко обернулся. В дверях стояла Матрёна. Она смотрела на него не мигая.

– Что это? – спросил он, боясь получить ответ.

– Ничего, – сказала старуха. – Травы для кошек. От паразитов. Сушу.

– Не похоже на травы, – выдавил он.

– Ты травы в жизни своей сушил? – резко спросила она. – Нет? Вот и не рассуждай. Поставь на место.

Он послушался. Поставил банку обратно, накрыл тряпкой и захлопнул дверцу. Руки у него слегка дрожали.

– Лезет куда не просят, – пробормотала старуха, уже отворачиваясь. – Любопытный.

Ближе к ночи он снова услышал тот самый протяжный свист. На этот раз — совсем рядом. Свист шёл, похоже, из комнаты Матрёны. Затем послышалось, как приоткрыли форточку и потянуло прохладой. Потом — тихое царапанье где‑то под окном квартиры, по стене или по кирпичу. Как будто когтями.

Тимофей лежал, не двигаясь. Слушал каждую мелочь. Свист тянулся долго, медленно. Потом оборвался. Царапанье тоже исчезло. Наступила тишина.

Утром он выглянул во двор. Под окнами его подъезда около стены валялась какая‑то тёмная кучка. Сверху было не разобрать, что это. Когда он вернулся вечером, этой кучки уже не было. Там осталась только тёмная, почти чёрная полоса на бетоне, как след от чего‑то тяжёлого и мокрого, что долго лежало и потом исчезло.

Всё, что происходило в доме, перестало казаться странным совпадением. У Тимофея в голове сложилась одна простая мысль: надо понять, что это за место и что за люди его здесь окружают.

В институте он нашёл библиотеку. В узком коридоре висела табличка «Читальный зал», краска на буквах облезла. Внутри пахло пылью и старой бумагой. Ряды стеллажей с книгами уходили вглубь зала. За столом у окна сидел худой старик‑библиотекарь в старом жилете. Он поднял глаза, когда Тимофей подошёл.

– Мне бы… старые газеты, – сказал Тимофей. – Про наш район. Здесь недалеко дом 16, улица Холмистая. Хочу посмотреть историю места.

Библиотекарь долго молча смотрел на него. Глаза у него были блеклые и в них было видно, что он о чем-то думает. Потом он кивнул.

– Историю места, значит, – тихо повторил он.

Старик поднялся, пошёл в глубь зала, шаркая тапками. Тимофей стоял у стола и чувствовал, как в библиотеке нарастает напряжение. Как будто с полок на него смотрели тысячи глаз .

Старик вернулся с парой толстых подшивок. Бросил их на стол.

– Смотри. Тут старые номера по годам. Твой дом там давно стоит, – сказал он и пристально посмотрел. – Только помни: не всё, что было, надо знать.

Эти слова застряли в голове. Но Тимофей всё равно открыл первую подшивку. Газеты были жёлтые от времени и шуршали, как сухие листья. Он листал, глядя на даты и заголовки. Сначала попадались обычные вещи: собрания, цены, праздники. Потом взгляд зацепился за заметку в углу. Маленький текст, без фото: «Загадочное исчезновение школьника. Жил на улице…» — та же самая, что и у него. Ни тела, ни следов. Рядом — ещё одна заметка, спустя несколько лет: «Пропажа пенсионерки. Вышла во двор и не вернулась».

Он листал дальше. Через десять лет — ещё одно исчезновение. Мужчина, шёл вечером на работу и не дошёл. Все случаи происходили примерно в одном районе. Район его дома.

«Совпадения», – сказал бы кто‑то. Но после ночных шагов под полом и свиста ему в совпадения не верилось.

– Нашёл что‑то? – спросил библиотекарь из‑за стола.

– Тут… пропавшие, – сказал Тимофей. – Много. В одном и том же месте.

Старик чуть скривился.

– Там всегда пропадали, – сказал он. – Сначала люди, потом зверьё. Место такое. Старое. Дома новые, а земля старая.

– Почему никто ничего не делает? – спросил Тимофей.

– Делали, – вздохнул библиотекарь. – И полиция ходила, и комиссии всякие были. Только толку мало. Там свои живут и с чужими не связываются.

Он произнёс «свои» так же, как Матрёна. Тимофею стало не по себе.

– Вы говорили, дом давно стоит, – сказал он. – Что там было раньше?

Старик помолчал, посмотрел в окно.

– Там раньше были бараки, ещё до этих многоэтажек, – сказал он. – А до бараков – старое кладбище. Ещё дореволюционное. Его снесли, всё засыпали, а сверху построили. Думали так дешевле. Земли мало, людей много.

Тимофей почувствовал, как леденеют пальцы.

– Кости выкапывали? – спросил он.

– Выкапывали, – ответил библиотекарь. – Куда дели – кто теперь вспомнит. Говорили, что всё правильно сделали. Только с тех пор там никто спокойно не живёт. Кто может – уезжает. Кто не может – живёт.

Он захлопнул подшивку.

– Тебе лучше в общежитие, студент, – сказал старик тихо. – Там тесно, но спокойно.

– Меня туда не взяли, – сказал Тимофей. – Мест нет.

Библиотекарь хмыкнул.

– Тогда держись подальше от стариков, – сказал он. – И не слушай, если позовут ночью. Понял?

Слова были простыми, но в них чувствовалось не совет, а предупреждение.

По дороге с института Тимофей зашёл на автовокзал. Внутри пахло бензином и кофе. Он подошёл к кассе.

– Мне бы билет до деревни, – сказал он. – На ближайший рейс.

Кассирша посмотрела в экран, постучала по клавишам.

– На сегодня нет. На завтра тоже нет, – сказала она. – Автобусы временно не ходят.

– Как это? – растерялся он. – Вообще не ходят?

– Временно, – повторила она. – Техосмотр, дорога, ещё что‑то. Через пару дней подойдёшь, посмотрим.

Его накрыло ощущение, что город сжимается вокруг. Как будто дороги из него есть только на бумаге.

Он вышел из здания. На скамейке возле остановки сидели двое стариков. Один из них был очень похож на того, что проводил его к Матрёне. Они сидели тихо, без разговоров. Просто смотрели на людей, спешащих мимо. Когда Тимофей прошёл, один из них чуть повернул голову. Холодный взгляд скользнул по нему.

Вечером он вернулся домой уже на автопилоте. Ноги сами несли по знакомому пути. В подъезде опять висели объявления о пропавших животных. К старым добавились новые. На одном была фотография щенка с большими ушами.

В квартире Матрёна встретила его так, будто ничего не случилось.

– Как день? – спросила она. – Приняли тебя там?

– Нормально, – сказал он. – В библиотеку заходил. Про наш район читал.

– Про наш? – она на секунду замерла, а потом снова задвигалась у плиты. – И что там пишут?

– Исчезновения, – сказал он. – Люди пропадали. Животные. Раньше и сейчас.

– Мало ли кто где пропадал, – отрезала она. – Газеты любят страшилки. Им лишь бы писать.

Он посмотрел ей в спину. Она мешала суп длинной деревянной ложкой. Рука двигалась медленно и беззвучно. На плите кипело что‑то густое и красное.

– Я на автовокзал заходил, – добавил он. – Хотел билет домой взять. Автобусы не ходят. Сказали, по техническим причинам.

– А тебе куда торопиться? – Матрёна повернулась и прищурилась. – У тебя учёба. Крыша над головой. Еда. В деревне тебя кто ждёт? Вон работы там нет, перспектив нет. Здесь лучше.

В её голосе вдруг прозвучала жёсткость.

– Я просто хотел узнать, есть ли вариант, – тихо ответил он.

– Вариант, – повторила она. – Всегда есть вариант остаться.

Она отвернулась, как будто разговор был закончен.

В своей комнате Тимофей сел на кровать и достал из рюкзака листок бумаги. Пальцы сами начали выводить что‑то вроде схемы. Дом, двор, подъезд, подвал. Он вспоминал шаги под полом, свист под окном, белый пакет у двери, высушенные лапки в банке, старые газеты с пропавшими. Линии на листе пересекались и завязывались в узел.

Он отбросил лист на стол. За дверью что‑то тихо чиркнуло, как ногтем по дереву. Потом раздалось знакомое, медленное, тяжёлое шарканье где‑то внизу. В этот момент он понял, что больше не верит ни в случай, ни в «просто старый дом».

Тимофей тянул до последнего. Он пытался убедить себя, что всё это можно объяснить. Старый дом. Нервишки. Слишком впечатлительный. Но этими отговорками он уже не мог себя убедить.

Он решил поговорить с Матрёной прямо.

Вечером он сидел на кухне с тетрадкой. Делал вид, что что‑то пишет. На самом деле ждал, когда старуха выйдет из своей комнаты. В квартире было тихо. Часы тикали. В раковине сушились тарелки. Из коридора тянуло холодом, хоть окна были закрыты.

Дверь в комнату Матрёны скрипнула. Старуха вышла, как всегда спокойная. На ней был тот же халат, те же домашние тапки.

– Чего не спишь? – спросила она. – Завтра ж в институт.

– Не хочется спать, – сказал Тимофей. – Хотел спросить.

Она прищурилась.

– Спрашивай.

Он вдохнул глубже.

– Почему у нашей двери был круг из соли? – начал он. – Почему вы по ночам ходите вниз? Почему в банке у вас лежат не травы, а высушенные лапы и хвосты? Почему в подъезде кровь в пакетах, а во дворе вдруг пропали все животные?

Он говорил быстро, боялся, что не даст себе снова струсить. Слова будто вырывались сами.

Матрёна молча слушала. Лицо никак не менялось. Только глаза будто стали чуть темнее.

– Ты много смотришь и много думаешь, – сказала она. – Для студента это ещё туда‑сюда. Для жильца – плохо.

– Я видел объявления о пропавших, – не остановился он. – Я видел ваши фотографии на стене. Вы там почти не меняетесь. Газеты в библиотеке… люди тоже пропадали. В этом районе. Годами.

Он поднялся со стула.

– Что происходит в этом доме? – спросил он. – И кто вы вообще такие?

Между ними повисла тяжёлая пауза. На секунду показалось, что дом тоже притих. Даже часы, казалось, стали тикать тише.

Матрёна отвернулась к плите, как будто собиралась достать чайник. Потянулась за ним. Плечи её чуть дрогнули. Потом она повернулась обратно.

– Мы – жильцы, – медленно сказала она. – А дом – дом. Ты живёшь, учишься. Вот и учись. Не лезь туда, куда не надо.

– Уже поздно, – сказал Тимофей. – Я тут живу. Мне надо знать.

Он сделал шаг к двери, собираясь пройти в коридор и показать фотографии, круг соли, всё, что накопилось. В этот момент она двинулась.

Движение было таким быстрым, что он даже не сразу понял, что произошло. Только что Матрёна стояла у плиты. В следующую секунду она оказалась рядом, почти вплотную. В её руке откуда‑то взялась тяжёлая сковорода. Чугунная, чёрная, с блестящим дном.

В глазах мелькнуло что‑то холодное.

– Ты много вопросов задаёшь, – сказала она.

И ударила.

Удар пришёлся по голове сбоку. Звук был глухим. Мир дёрнулся в сторону. В ушах взорвался белый шум. Пол зашатался под ногами. На миг он увидел стол, перевёрнутую кружку, тёмное пятно на скатерти. Потом всё провалилось в темноту.

Сознание возвращалось медленно. Сначала был только запах. Сильный, тяжёлый. Запах сырости, старого бетона и крови.

Потом пришёл холод. От спины тянуло льдом. Руки ныли. Он попытался шевельнуться и понял, что не может. Долго не мог понять, где его тело, где пол, где потолок.

Он открыл глаза.

Под ним был каменный стол. Шероховатый, серый. Ледяной. Он лежал на спине. Руки были отведены в стороны и туго привязаны к металлическим кольцам. Ноги — к нижним кольцам. Верёвки впивались в кожу, под ними стучала кровь.

Над ним висела лампочка без плафона. Свет был жёлтым, слабым. Он делал тени длинными и чёрными. По углам комнаты стояли старые шкафы, развалившиеся стеллажи, какие‑то ящики.

Самое главное было не в углах.

По одной стене шла металлическая труба с крюками. На крюках висело. Много. В полутьме не сразу было ясно, что именно. Потом глаза привыкли. Сначала он увидел хвост. Тонкий, голый, с окровавленным концом. Потом — лапу с обрубленными когтями. Дальше — целую тушку собаки, ободранную, серую, с повисшей головой. Рядом — несколько кошачьих тел, вытянутых, как тряпки.

Под трубой стоял старый таз. В нём застыла тёмная, почти чёрная жидкость. Некоторые капли всё ещё падали сверху.

Сердце у Тимофея ударило так сильно, что стало больно. Перед глазами поплыли круги.

Он вдохнул и его чуть не вырвало. Воздух был тяжёлым и влажным. Каждое движение давалось с трудом. Голова гудела от боли. Виски ломило. Он попробовал дёрнуться. Верёвки скрипнули, но не поддались.

Где‑то за его головой что‑то шевельнулось. Скрипнула дверь или железо. Послышалось шарканье. Медленное, знакомое.

– Проснулся, – голос Матрёны был спокойным и даже немного довольным. – Молодой, крепкий. Быстро отошёл.

Она подошла ближе. В руках у неё была старая лампа. Видимо, потолочного света ей было мало. Подняла лампу, осветила его лицо, грудь, связанные руки.

– Где… – выдавил он. – Где я?

– Внизу, – ответила она. – В доме. Там, где ты так хотел побывать.

Она прошла вдоль стола, как будто осматривала покупку. Кинула короткий взгляд на крюки с тушками животных.

– Нравится? – спросила. – Ты же любопытный. Смотри.

Он сжал зубы.

– Это… – начал он, но голос сорвался.

– Собаки, кошки, – сказала она ровно. – Их никто не ценит. Никто, кроме нас. Люди вывешивают объявления, плачут. Думают, что искренне любят. А потом заводят новых. Мы не такие. Мы бережём каждую.

Она говорила тихо, как на кухне за чаем. Слова текли спокойно и мерзко.

– Зачем? – спросил он. – Зачем вы это делаете?

Он чувствовал, как дрожит голос.

Матрёна поставила лампу и наклонилась ближе. Её лицо было совсем рядом. В морщинах, в пятнах, но глаза в этом свете казались глубже и темнее.

– Ты ещё спрашиваешь, кто мы, – сказала она. – Скоро узнаешь. Слушай дом. Он тоже рад, что ты здесь.

Где‑то над ними, очень далеко, скрипнули старые балки. По трубе прошёлся глухой звук, будто сверху кто‑то прошёл тяжёлой поступью. Дом дышал. И теперь Тимофей слышал это особенно ясно.

Тишина в подвале казалась живой. Лампочка гудела. Где‑то капала вода. По трубе с крюками медленно ползли капли, срывались и падали в таз. Запах крови и сырости стоял такой густой, что им можно было дышать, как паром.

Тимофей пытался дышать ровно. Грудь поднималась плохо, верёвки мешали. Каждое движение отдавалось болью в руках и голове. Он чувствовал липкую влажность у виска — там, где его ударила сковородка.

Матрёна ходила по подвалу неторопливо. Её шаги шаркали по полу, как всегда в подъезде. Только здесь звук был чётче. В узком пространстве он становился громче. Старуха остановилась у стола и опёрлась руками о каменный край.

– Ты всё хотел знать, – сказала она. – Теперь узнаешь.

Он молчал. Слова застревали. Слишком много запахов, слишком мало воздуха.

– Ты спрашивал, кто мы, – продолжила она. – Для тебя мы старики. Пенсионеры. Соседи. Для тех, кто был до тебя, мы были кем‑то другим. Для тех, кто был совсем давно, мы были богами.

Слово прозвучало просто, без пафоса. Так же, как «жильцы».

– Люди приходили к нам сами, – сказала Матрёна. – Несли хлеб, мясо, кровь. Просили, чтобы земля родила, чтобы дети не умирали, чтобы война прошла мимо. Мы брали. Мы давали. Всё было честно.

Она выпрямилась, прошлась вдоль стены с крюками. Лампа качнулась, тени животных дрогнули.

– Потом пришли другие времена, – сказала она. Нас перестали звать. Нас перестали видеть. Но мы остались.

– Вы… не люди, – хрипло выдавил Тимофей.

– Люди – это коротко, – ответила она. – Мы древнее. Мы были здесь, когда вместо твоего института было поле. Когда дороги были грязью. Когда на этом месте стояли другие дома. А до домов – костры.

Она подошла к стене, провела рукой по выбитым в бетоне знакам. В свете лампы Тимофей увидел выцарапанные фигуры. Кривые линии, кружки, стрелки. Какие‑то люди, стоящие вокруг тёмной ямы.

– Раньше нас называли по‑разному, – сказала она. – Духи, хранители, божки. Кто‑то шептал «старшие», кто‑то «старые». Сейчас проще. Теперь мы просто старики. Так удобнее.

Он сжал зубы.

– Тогда что такое дом? – спросил он. – Если вы боги, почему вы…

Матрёна замолчала. На секунду показалось, что и лампа гудеть стала тише.

– Дом старше. Не эти стены. Место. Яма под нами. Пустота, в которую всё когда‑то складывали. Кости, кровь, страх. Люди думали, что строят сверху, а на самом деле – только закрывали крышкой.

Она кивнула куда‑то вниз, под каменный стол.

– Сначала сюда бросали животных, – сказала она. – Потом людей. Думали, что так угодят богам. Нам. Но мы были только голосами. А то, что снизу, – оно всегда было голодным.

Она посмотрела на потолок, где шли толстые трубы и балки.

– Со временем мы сами к нему привязались, – продолжила она. – Нас забыли, а оно – нет. Пока его кормят, мы не рассыпаемся в пыль. Пока текут вниз кровь и страх, мы помним, кем были.

– То есть вы… служите ему? – выдавил Тимофей.

– Мы не служим, – тихо сказала Матрёна. – Мы держимся. Если перестанем, дом всё равно возьмёт своё. Только уже сам, как умеет. Топит, рушит, давит, сводит с ума. Ты в газетах видел только то, что решились написать.

Он вспомнил подшивки в библиотеке. Маленькие заметки об исчезнувших. И то, как библиотекарь говорил: «Там всегда пропадали».

– Почему вы не уйдёте? – спросил он. – Если это всё… такое.

– Уйти от места нельзя, – сказала она. – Нас к нему привязали, когда ещё верили. Мы для него как руки и ноги. Через нас оно берёт, что ему нужно. Если нас разорвать с местом, оно пойдёт само. Тогда будет хуже.

Она вернулась к столу. В руках у неё появился нож. Длинный, с узким лезвием. Металл чуть блестел в тусклом свете.

– Ты попал к нам не просто так, – сказала она. – Такие, как ты, не случайны. Тебя выбрали.

– Кто? – он с трудом сглотнул. – Вы?

– Место, – ответила она. – Эта земля. Эта яма под домом. Дом – его кожа. Трубы – его жилы. Мы только слышим, когда оно шевелится, и делаем, что оно просит. В общежитии не нашлось мест. Старики тебя нашли. Ты снял комнату у меня. Ты уже с самого начала был его.

Он вспомнил вахтёршу, старика на улице, лавочку. Всё действительно сложилось слишком легко.

– Но я ничего не… – начал он.

– Ты пришёл, – перебила она. – Этого достаточно. Для него важно не то, что ты сделал. А то, что ты живой.

Она взяла его за подбородок и подняла голову вверх, чтобы он смотрел ей в лицо.

– Ты молодой, – сказала она. – У тебя сильная кровь. Дом давно не ел такого. Всё собаки да кошки. Мелко. От них оно только не злится. А от таких, как ты, оно затихает надолго.

Она провела ножом по его запястью. На коже выступила тонкая полоска крови. Капля скатилась вниз, упала на каменный стол. Матрёна посмотрела на это внимательно, будто оценивала цвет.

– Смотри, – сказала она.

Он увидел, как капля растекается по камню. В этом месте камень был чуть темнее, как будто впитывал. Где‑то в глубине подвала что-то тихо скрипнуло.

– Чувствуешь? – спросила она. – Это не я, не мы. Это оно. Дом уже знает, что ты здесь.

Он молчал. Слова больше не помогали.

– Не бойся, – сказала Матрёна странным тоном. – Страх всё равно будет. Но после него будет тишина. Для тебя. Для нас – ещё немного времени. Для него – сытость.

Где‑то за дверью послышалось чьё‑то шарканье. Потом глухой кашель. В подвал вошли ещё двое. Те самые старики с лавочки. Один с густыми бровями, другой сутулый, с палкой. Они вошли молча, но в их взглядах было то же самое спокойствие.

– Проснулся, – сказал один. – Успели как раз.

– Молодой, – оценил другой. – Дом будет доволен.

– Давно просил, – добавила Матрёна. – Мы тянули, как могли. Теперь нельзя.

Они встали полукругом вокруг стола. Как на старых рисунках. Лампа качнулась, тени вытянулись. Тимофей смотрел в потолок и пытался не думать. Но мысль всё равно всплыла: «Если дом – это оно, то для него я просто ещё один глоток».

Дом над ними скрипнул, будто согласился.

Он думал, что это конец. Лежал, слушал их голоса и чувствовал, как дом над головой скрипит, будто ждёт. Но что‑то внутри отказалось смириться.

Сначала это было просто злость. На себя, на старуху, на город. Она разгорелась так сильно, что на секунду заглушила страх. Он дёрнул рукой. Верёвка скрипнула. Кожа обожгла, но узел чуть двинулся.

Старики стояли полукругом. Матрёна говорила тихо, будто шептала кому‑то за его спиной, вниз, под камень.

– Всё по‑старому, – сказала она. – Как было. Место помнит.

Один старик достал из кармана маленький мешочек. Сухой шорох, как песок. Рассыпал что‑то у ножки стола. Пахнуло горькой травой.

– Быстрее, – хрипло сказал сутулый. – Оно шевелится.

Матрёна подняла нож. Лампа качнулась, лезвие блеснуло.

В этот момент сверху, где‑то в доме, резко хлопнула дверь. Сначала один раз. Потом ещё. Потом раздался тяжёлый грохот, будто что‑то большое уронили на лестничную площадку. Пыль с потолка посыпалась вниз.

Все трое на секунду замолчали и подняли головы. Даже Матрёна.

Этой секунды хватило.

Тимофей дёрнулся всей тяжестью. Не думая, не рассчитывая. Верёвка на правой руке была мокрой от крови и пота. Узел был завязан крепко, но камень под ним был гладким. Верёвка чуть‑чуть поехала. Боль полоснула кожу. Он рванул ещё раз. Что‑то хрустнуло в запястье. Мир побелел от боли, но рука выскользнула.

– Стой, – резко сказала Матрёна.

Он ударил свободной рукой в бок стола и перевернулся на плечо, стараясь уйти от ножа. Нож полоснул по коже, царапнул плечо. Стол загрохотал, лампа дёрнулась, свет закачался.

Тимофей рывком дотянулся до верёвки на левой руке, дёрнул. Узел не развязался, но чуть ослаб. Он просунул пальцы, протолкнул кисть. Кожа саданула болью, но рука вышла.

– Держи его! – крикнула Матрёна.

Старик с палкой шагнул вперёд и попытался прижать его к столу. Тимофей ударил его локтем. Тот отшатнулся, споткнулся о таз и рухнул в кровь. Таз перевернулся, тёмная жидкость хлынула на пол.

Тимофей дёрнул ноги. Одна верёвка лопнула, вторая держала. Он согнул свободную ногу, ударил пяткой по камню, развернулся и сорвал последний узел.

Он слетел со стола, почти упал. Ноги не слушались. Пол был холодным и липким. Пахло ещё сильнее. Голова кружилась.

Матрёна стояла рядом. Нож в руке, глаза узкие.

– Поздно, – сказала она. – Оно уже знает, что ты здесь.

Она шагнула ближе, но поскользнулась на крови из таза. Нога поехала, рука дёрнулась, нож попал по камню.

Тимофей бросился к стороне, где видел в полумраке дверь. Дверь была железная, с ржавой ручкой. Паника разгоняло сердце в груди. Он схватился за ручку, дёрнул. Дверь была заперта изнутри на тяжёлый крюк.

– Не уйдёшь, – прохрипел старик с густыми бровями. Он уже поднялся, держась за стену. – Оно не отпускает.

Тимофей нащупал крюк. Руки скользили. Металл был мокрым. Он рванул вверх. Крюк заедало, будто его не трогали годами. Над головой заскрипели трубы, что‑то прогудело.

В этот момент по трубе с крюками прошёл сильный удар. Сразу несколько тушек сорвались и рухнули в таз. Тот опять качнулся, кровь плеснула. Подвал словно содрогнулся.

Крюк дёрнулся и с щелчком прыгнул вверх. Дверь чуть приоткрылась.

За спиной послышалось шлёпанье. Старик с палкой шёл прямо по крови. Палка чиркала по полу, оставляя дорожку.

– Оно тебя всё равно найдёт, – прохрипел старик с густыми бровями. – Тут или там.

– Пускай попробует, – выдохнул Тимофей сквозь зубы.

Он толкнул дверь всем телом. Дверь поддалась. Узкая лестница уходила вверх. Он бросился по ступеням. Ступени были неровными, ноги скользили. Каждый шаг отдавался в голове. Внизу шаркали, стучали, но догнать его не успевали.

Лестница вывела в низкий коридор. Справа – закрытая дверь с замком. Слева – полоска света под дверью, ведущей в подъезд.

Он ударил в дверь плечом. Дерево дрогнуло. Ещё удар. Третий. Дверь с хрустом распахнулась. Он вылетел в подъезд и чуть не упал.

В подъезде было темнее, но воздух показался почти свежим. Запах пыли был лучше, чем кровь и сырость.

Он бросился вниз, к выходу. Через ступени, через запах, через слабый свет. На площадке первого этажа он на бегу заметил у стены что‑то серое, рассыпавшееся кучкой. Как будто кто‑то рассыпал золу в форме сидящего человека. Он не остановился.

Дверь подъезда была тяжёлой, но не запертой. Он рванул её и вывалился во двор.

Ночь была влажной и холодной. Воздух ударил в лицо, будто кто‑то плеснул водой. Он задышал широко, почти жадно. Колени дрожали. Руки были в крови. Голова гудела.

Двор был пустым. Ни стариков, ни собак. Только одинокий фонарь, да мокрый асфальт. У порога подъезда тянулась тёмная полоса, как след от чего‑то, что тащили или потекло. Пятно уходило к середине двора и там пропадало.

«Главное — подальше от дома», – подумал он.

Он вышел за пределы двора, не оглядываясь. Пошёл по улице, держась ближе к дороге, где горели фонари и изредка проезжали машины. Шёл, пока дом не скрылся за другими такими же серыми коробками.

На остановке он сел на скамейку. Понял, что трясётся. От холода и от всего сразу. Автобус ночью сюда не ходил. Но сидеть в подъезде или возвращаться к Матрёне казалось хуже любого ночного ветра.

Он поднялся и пошёл дальше. Мимо редких киосков, закрытых магазинов, тёмных витрин. Иногда проходил мимо круглосуточных магазинов. Но заходить внутрь не хотелось. Там люди. Людей можно напугать своим видом. А объяснить всё равно не получится.

Он дошёл до круглосуточного супермаркета и сел на ступеньку рядом, в тени. Из дверей иногда выходили ночные покупатели. Никто на него особо не смотрел. Один мужчина мельком спросил: «Тебе нормально?» – и, услышав невнятное «да», пожал плечами и ушёл.

Ночь тянулась долго. Он пытался держаться в свете фонарей, не приближаться к дворам и подворотням. От дома хотелось держаться как можно дальше. В голове звучали слова Матрёны: «Место просто так не отпустит».

К утру он уже почти не чувствовал ни рук, ни ног. Глаза резало. Голова кружилась. Но он был жив и не под каменным столом. Этого пока хватало.

Когда стало светать, он увидел вдалеке знакомый силуэт автовокзала. Прямые линии крыши, вывеска, редкие маршрутки. Он пошёл туда, цепляясь за эту картинку, как за единственный план.

Внутри вокзала было тепло и шумно. Люди, объявления, запах кофе и дешёвой выпечки. Всё это казалось нереальным после ночи. Но здесь был свет, кассы и дорога домой.

Он подошёл к окошку и, не задумываясь, сказал:

– Билет до дома. До моей деревни. На ближайший рейс.

Свой адрес он назвал так быстро, как будто боялся, что успеет передумать.

Кассирша посмотрела в экран, постучала по клавишам.

– Есть, – сказала она. – Через пару часов автобус. Будешь брать?

– Да, – выдохнул он.

Она выдала билет. Бумага дрожала в его пальцах. На этот раз дорога в его сторону существовала.

Пока он ждал, он пошёл в зал ожидания. Сел на жёсткий стул и чуть не уснул сидя. Каждый раз, как веки закрывались, перед глазами вспыхивали крюки, туши, лампа, лицо Матрёны. Он вскакивал, цеплялся за шум вокзала и снова заставлял себя просто смотреть на людей.

Когда объявили его рейс, он поднялся и пошёл к автобусу. Он поднялся по ступенькам, сел у окна и впервые за долгое время позволил себе подумать: «Если уеду, если дом останется там…».

Автобус дёрнулся и тронулся. Город начал отступать.

Автобус дёрнулся и остановился у знакомого поворота. Дальше он уже не шёл. Дорога к деревне уходила от трассы, как раньше: кривая, с лужами, с выбоинами, с теми же кривыми столбами вдоль обочины.

Тимофей спустился по ступенькам и на секунду задержался. Воздух был другим. Пахло влажной землёй, дымом из трубы, прелой травой. Никакой гари, никакого тяжёлого городского смога.

Он пошёл по дороге к дому. Доски старых заборов, кособокая баня соседа, те же кусты. Дом родителей стоял там же, как будто он уезжал не на месяцы, а на пару дней.

Во дворе его увидели почти сразу. Мать выскочила на крыльцо, прижимая к себе руки.

– Тимофей! – голос сорвался. – Ты чего… что случилось?

Он не знал, с чего начать, и сказал первое, что пришло в голову:

– Не получилось. Учёба. Я… не справился.

Мать подбежала, обняла его так, что стало трудно дышать. Пахло мукой и чем‑то жареным.

– Господи, я всё думала, – быстро заговорила она. – Звонишь мало, ничего не понятно. Думала, может, заболел, может случилось что. А ты что ж молчал, дурень? Надо было сразу сказать.

На крыльцо вышел отец. Постоял секунду, смотря на него из‑под бровей.

– Мало времени прошло, чтобы «не справиться», – буркнул он. – Там терпеть надо.

Но голос был не жёстким, а хриплым, усталым.

– Да ладно тебе, – одёрнула его мать. – Город он… тяжелый. Не всем. Главное, что домой вернулся. Дальше разберём.

Они повели его в дом. Сняли с него куртку, сунули в руки кружку чая. Мать всё спрашивала про институт, про преподавателей, про общежитие. Он отвечал коротко, оставляя провалы там, где было главное. Про Матрёну, подвал и дом он не сказал ни слова.

– Перегорел, значит, – подвёл итог отец. – Бывает. Люди и после армии домой возвращаются. Тут тоже жить можно. Земля не убежит.

– Мы тебе поможем, – сказала мать. – Отдохнёшь, а там видно будет. Может, через год снова попробуешь. Всё наладится, слышишь?

Вечером он помылся, поел и лежал в своей старой комнате. Потолок низкий, обои местами отошли, в углу знакомое тёмное пятно. Из кухни доносился глухой гул голосов — родители обсуждали дрова, крышу, соседей. Иногда проскальзывало: «городская жизнь тяжёлая», «мол, не каждому она».

Он лежал и слушал. Решение созрело само: рассказывать правду нельзя. Не поверят. Скажут, что накрутил себя, придумал. Даже если поверят — что это им даст? Пусть думают, что не потянул учёбу и вернулся.

«Так проще, – подумал он. – Если это просто неудача, её можно пережить. Если это… другое, с этим уже ничего не сделать».

Ночь опускалась медленно. Дом постепенно стихал. Отец чихнул, где‑то скрипнула кровать, вода в ведре чуть плеснулась. Потом и это ушло. Остались только редкие звуки старого дома.

Он поднялся и подошёл к окну. На улице было темно, но темнота была знакомой. Где‑то лаяла собака. В огороде шуршал ёж. Соседская кошка прошмыгнула по забору, только глаза мелькнули.

Дом тихо треснул в одном углу. Потом скрипнул пол. Обычный звук, от дерева, от ночной сырости. Но у него внутри что‑то дёрнулось. Показалось, будто дом чуть глубже вдохнул.

Он прислонился лбом к прохладному стеклу.

Сам не заметил, как начал свистеть.

Тихо, почти беззвучно. Протяжно, на выдохе. Мелодия вытянулась сама. Та самая — тянущаяся, как у стариков во дворе, как в подвале под.

Он остановился и сам себя услышал. Мелодия оборвалась на полуслове. В этот момент внизу, под окном, кто‑то негромко тявкнул.

Тимофей осторожно выглянул. Во дворе, возле старого столба, стояла соседская собака. Та, что обычно лает на всех. Сейчас она молчала. Сидела и смотрела наверх, прямо на него.

Он, сам того не желая, снова посвистел. Собака поднялась, подошла ближе и села под самым окном. Её уши дёрнулись.

Из тени огорода вышла ещё одна собака, поменьше. За ней мягко ступила кошка. Потом из‑за угла сарая показалась другая. Они выходили по одному, останавливались и садились в круг, не слишком близко друг к другу, но так, чтобы видеть окно.

Никто не лаял, не рычал. Они просто сидели и смотрели вверх. Глаза мерцали в темноте.

Он перестал свистеть, но губы всё равно сами хотели продолжить. Во рту будто застряла эта протяжная нота.

За спиной дом тихо скрипнул. Не громко, но отозвался сразу в двух местах, как если бы кто‑то провёл рукой по стене и потолку одновременно.

Тимофей отступил от окна и сел на край кровати. Сердце билось чаще, чем нужно. Свист сам по себе, животные сами по себе, скрип старого дома — всё ещё можно было объяснить. Если очень постараться.

Он лёг, натянул одеяло и закрыл глаза. Старался думать о завтрашнем дне — помочь отцу, сходить в магазин, посмотреть на реку. Делал вид, что у него впереди обычная жизнь.

Снизу тихо фыркнула собака. Дом где‑то в углу снова едва слышно треснул. Как будто устроился поудобнее.