Дом, которого нет

Автомобиль такси безуспешно кружил по дворам уже пятнадцать минут. В окнах окружающих домов застыло безразличие к судьбе водителя и пассажирки. Ранняя весна в спальном районе редко бывает радостной. Пыльные серые тротуары, редкие пятна зеленеющей травы на газонах, крики птиц, делящих мусор у контейнерных площадок, и, конечно же, типовые фасады домов, словно утверждающие всеобщую безликость пейзажа. Возможно, отчасти поэтому обострения у людей чаще случаются именно в период смены времён года. Казалось бы, сама природа напоминает узникам городов об их изначальной жизни — среди лабиринтов лесов и просторов степей, — заставляя чувствовать необъяснимую тоску. Города подавляют людей, встраивая их в свой монотонный ритм.

Наконец машина остановилась на углу между двумя кирпичными строениями, когда-то бывшими хозяйственными постройками. Спустя минуту из салона вышла девушка и, сказав «спасибо», закрыла дверь. Автомобиль тут же уехал, торопясь найти нового клиента.

Девушку звали Вера. В свои двадцать семь лет она была одинокой — по крайней мере, считала себя такой. Родители погибли, когда ей было пять, а бабушка, заменившая их собой, покинула этот мир два года назад. В личной жизни у Веры было «как у всех» — то есть с переменным успехом: и замуж никто не зовёт, но и при желании всегда можно найти себе пару на ночь. Возможно, именно поэтому — а может, из-за всего сразу — она стояла теперь на углу улиц Архитектурной и Заводской, спешно ища в смартфоне дом номер четыре.

Вместе с водителем они так и не смогли найти этот адрес, и Вера решила поспрашивать местных. В таких дворах всегда есть скамейки, на которых проводят время старожилы, обсуждая и переваривая новости обо всём на свете. Но именно здесь, как назло, было пусто. Она посмотрела на часы — время подходило к трём.

Впереди показалась фигура женщины с большими белыми пакетами. Вера, не раздумывая, направилась прямо к ней.

— Здравствуйте! Подскажите, пожалуйста, как пройти к дому номер четыре по улице Заводской?

Женщина остановилась и немного удивлённо посмотрела на девушку.

— Так нету здесь четвёртого-то. И не было, сколько помню. Номера у нас с седьмого начинаются. Когда-то тут деревня была — муж говорит, там как раз и стояли эти первые дома. Потом после пожара всё застроили, а про те, сгоревшие, будто и забыли. А чего ищешь-то?

— Да так, по объявлению приехала, кота посмотреть, — соврала Вера. Говорить о причине, приведшей её сюда, совершенно не хотелось. Она и сама себе до конца не могла этого объяснить.

— Ну, это они что-то напутали. Вон по Архитектурной четвёртый дом — сходите туда. Или дальше пройдите, на Композитора Баха, в бараках поузнавайте.

Девушка поблагодарила прохожую и сделала вид, что послушалась совета. Женщина поспешила дальше по своим делам. Убедившись, что тётка с пакетами утратила к ней интерес, Вера достала из сумочки сложенный вчетверо жёлтый газетный листок и начала его разворачивать. На полях газетной страницы свежими чернилами была сделана надпись:
«Не жди чудес, но я могу помочь. Заводская, 4. Завтра в четыре часа».

Да, память её не обманывала, и незнакомый почерк указывал именно на четвёртый дом.

В жизни бывает немало ситуаций, когда человек с готовностью утрачивает здравый смысл и с надеждой на чудо бросается в объятия тех, кто обещает быстрое решение проблем. Именно в такой ситуации оказалась Вера. Когда она осталась без родных, жизнь обрушилась на неё, словно шторм, накрывая сверху тоннами воды. Всем людям нужен маяк, чтобы не терять берег из виду, но не всем это удаётся. Одиночество никогда не видно со стороны. Оно, как снежный ком, начало собирать на себя все неурядицы и ошибки девушки. Она рыдала по ночам, а утром шла с улыбкой в офис. Жалела себя, не находя сил изменить собственную жизнь.

Записку на старой газетной вырезке она нашла довольно странным образом. В один из вечеров, когда Вера была одна дома, на площадке за дверью что-то громко хлопнуло и раздался звонок. Девушка заглянула в глазок, но никого не увидела. Вернулась на кухню — в дверь снова позвонили. И снова никого. Осторожно она решилась открыть дверь и выглянула на площадку. Там по-прежнему никого не было — только на коврике лежал вчетверо сложенный старый листок бумаги.

После первого прочтения записка отправилась в мусорное ведро. И каково же было удивление Веры, когда она обнаружила бумажку — всё так же аккуратно сложенную — посреди комнаты. Потом она эту бумажку сжигала. Топила. Рвала на мелкие клочья. Но результат оставался один и тот же.

И вот, спустя неделю, она стояла здесь, рядом с домом номер семь по улице Заводской. В принципе, для себя Вера уже решила, что потратит на поиски ещё максимум пятнадцать минут, а потом вернётся домой, в свой привычный неуютный мирок. Она дала этому месту последний шанс. Окинула взглядом ближайшие дома и строения. Ничего нового не появилось. Седьмой дом, рядом с которым приютился кирпичный сарай с жильцовским барахлом. Дальше — котельная. А между ними…

Между ними был забор — грубо сваренная ограда из металлических прутьев. В ней — калитка, окрашенная зелёной краской, в отличие от жёлтого забора. Перед оградой лежала жухлая трава, и не было ни малейшего намёка на то, что кто-то пользовался этим проходом в последние несколько месяцев. Ругая себя за безрассудство, Вера пошла к ограде. Трава пружинила, как болотные кочки. Когда-то они с бабушкой ходили собирать бруснику на болоте — ощущения были схожие. На калитке не оказалось ручки, пришлось дёргать дверцу за верхний край. Проскрежетало металлом о металл, и она открылась.

Вера вошла внутрь и оказалась сбоку от котельной, в огороженном дворике. Кирпичное строение не давало солнечному свету пробиться сюда, и потому, несмотря на светлое время суток, здесь уже царили сумерки. Пахнуло прелой листвой — и чем-то ещё, знакомым, но едва уловимым. Чем-то из детства, из бабушкиного дома, из другой жизни.

Впереди стоял небольшой частный дом. Потемневший от времени сруб сливался с окружающей обстановкой. Два окна спереди, маленькое крыльцо с приступком сбоку, крохотное чердачное окошко под крышей. Над левым окном висела табличка с номером четыре.

Девушка решилась подняться на крыльцо. Почему-то сомнений в том, что это нужный дом, не было.

Она постучала.

За дверью — тишина. На мгновение показалось, что за ней кто-то есть, но чувство быстро прошло.

— Иду, иду!

Вера дёрнулась от неожиданности.

— За хлебом ходила. А ты Вера и есть, видимо? Давно стоишь, что ль?

К ней приблизилась пожилая женщина. На вид ей можно было дать лет шестьдесят. Одета по-простому: калоши, чёрная юбка ниже колен, коричневая вязаная кофта поверх белой рубашки в ромашку. Ничего примечательного. Обычная деревенская бабка. Только взгляд был очень колючий — как рентген, пронзающий насквозь. Вера не смогла посмотреть ей в глаза. По какой-то причине ей не хотелось этого делать.

— Здравствуйте! Откуда вы меня знаете? — не стала скрывать она удивления.

— Дело-то немудрёное: знать — знаю, сама тебя позвала. Сложнее сказать, зачем ты сюда пришла. Ведь так?

Женщина изучающе упёрлась в неё взглядом. От этого Вера почувствовала себя будто в ледяной пустыне. Холод волной окатил её с головы до ног. И дыхание, секунду назад ещё ровное, стало частым и рваным. Но Вере было не привыкать прятать эмоции от незнакомых людей. Собрав волю в кулак, она ответила:

— Мне подбросили записку с этим адресом. В записке обещали помощь.

— Ну да, я эту записку черкала. Бабке твоей обещание давала — вот и послала Бяшу передать письмецо. А вдруг помощь какая нужна.

— И чем вы мне можете помочь? — спросила девушка.

— В дом пойдём, там говорить будем. В своих стенах надёжней.

И бабка, пройдя мимо гостьи, принялась открывать замок. Всё в этом месте дышало древностью — не стариной, а именно возрастом вещей, которые в наше время можно встретить разве что в краеведческом музее.

Однако внутреннее убранство дома не соответствовало его наружному облику. Всё было оклеено бумажными обоями с цветочным узором. Точно такие же были когда-то и у них. На полу лежал знакомый красно-оранжевый линолеум. В прихожей справа — вешалка для одежды, почти пустая. Через дверной проём гостиной просматривалось такое же нехитрое убранство: стол посередине, буфет ближе к окну, старое выцветшее кресло и платяной шкаф — опять похожий на тот, что стоял у бабушки.

— Проходи, проходи, нечего в проходе стоять, — подтолкнула бабка Веру.

Девушка вошла в комнату. И тут же ей под ноги выскочил взявшийся будто из ниоткуда чёрный козлик.

— Иди сюда, Бяшенька, сейчас тебе хлебушка с молочком наломаю. Проголодался, небось, родной, — проворковала хозяйка, обращаясь к козлику. — А ты, Вер, проходи, садись. Сейчас дела быстро сделаю — и с тобой поговорим.

Вера послушалась. В этот момент ей казалось, что она ничего не решает. Она прошла и села в то самое выцветшее кресло. В отсутствие хозяйки принялась осматривать комнату, надеясь понять, куда же её занесло. В углу, как и положено, висела полка с иконами. На столе лежала потрёпанная колода карт. Сквозь прозрачные дверцы буфета виднелась нехитрая утварь: белые фаянсовые чашки, гранёные стаканы, алюминиевые ложки и вилки. Всё выглядело именно так, как и должно выглядеть в ветшающем деревенском доме, где осталась единственная хозяйка, доживающая свой век. С кухни — или что там у неё было — доносились бряцанье посуды и тихое бормотание старухи. Видимо, свою зверушку она любила.

Вдруг взгляд зацепился за рисунок на стене. Тонкими линиями, словно дрожащей рукой, шариковой ручкой был выведен крест. Размером с ладонь, с косой перекладиной — всё как положено. Начав осматривать стены внимательнее, Вера стала замечать швейные иголки, тут и там воткнутые в обои. Такой же крест, выведенный шариковой ручкой, она увидела и над дверным проёмом.

— Не скучаешь там? Я сейчас посуду сполосну и приду, — раздался голос с кухни.

— Нет, нет, всё в порядке.

Девушка заставила себя расслабиться. В конце концов, и не такое бывает в жизни — мало ли чем развлекается старуха одна по вечерам.

— Ну вот и я, — в комнату вошла хозяйка дома. — Присаживайся давай за стол, и поговорим.

Вера поднялась и пересела на табурет, выдвинутый старухой. В руках у той оказались тонкие церковные свечи. Девушка сидела за столом, а бабка ходила по комнате и расставляла свечи в разные места. Закончив свой нехитрый ритуал, женщина зашторила единственное окно и, хлопнув в ладоши, зажгла все свечи разом.

Вера вздрогнула. Комната преобразилась в один миг — тени заметались по стенам, лики икон в углу ожили в дрожащем свете, а иголки в обоях блеснули, как крошечные клинки.

— Что рот раззявила? — усмехнулась хозяйка. — Ворожба это. Если не дура, то, поди, сообразила, куда пришла.

— Я…

— Да можешь ничего не говорить. Слушай пока. Бабка твоя покойная однокурсницей моей была. И незадолго до смерти приходила ко мне. За тебя, дурёху, просила. Огради, мол, внучку от всякого. А как оградить от всего на свете? Невозможно это. И ведь слово с меня взяла — научил её кто-то, как меня обязать. Ну вот теперь слушай. Помру я скоро, а слово, на мне лежащее, грузом висит. Давай уговор свершим: помогу я тебе, а ты перед зеркалом слова нужные скажешь — и в расчёте. Тебе хорошо — и я помереть смогу.

Вера молчала. Сказать что-то было совершенно невозможно. Фокус со свечами выбил её из колеи, и напускное спокойствие превратилось в ступор. Старая колдунья смотрела на неё с усмешкой. Произведённый эффект ей явно понравился.

Это немного подстегнуло девушку.

— Так давайте помедленней. Я и имени вашего не знаю, а вы уже и колдовство настоящее показали, и помощь предлагаете.

— Что тебе с имени моего? Натальей Михайловной зови. А времени у нас с тобой и правда немного. Вот как Бяша проблеет вечер — так и всё, почитай.

— Так вы сегодня умирать собрались? — удивилась Вера. — Неужто нельзя было раньше весточку прислать?

— А ты думаешь, легко ворожее человека найти? Да и не знала я сама до последнего, что отказаться нельзя. Знаешь, как ведьмы умирают? Жизнь чёрная — и смерть такая же.

— Я вообще об этом полчаса назад ничего не знала. Но если говорить по существу — какую помощь вы предлагаете?

— А вот это ты мне и расскажи. Я не Господь. Прожила долго, видала многое, но мысли читать не умею.

— Я тоже не знаю, о чём просить.

В комнате повисла тишина. Две женщины сидели в полумраке, в отсветах многочисленных свечей. Вера думала о себе, о жизни, о колдовстве и о бабушке, которая оказала внучке такую услугу.

— Ладно, давай так, — нарушила молчание старуха. — Приехать ты приехала. Значит, на душе твоей неладно. Говорить сама не хочешь. Давай тогда по-моему сделаем. Есть у меня оберег — вот эта колода, на которую ты всё посматриваешь. Разложу её на тебя и скажу, что тебе нужно. А ты ответишь, как на духу: верно это или нет. Гоже?

Девушка лишь кивнула. В реальность происходящего она понемногу переставала верить. А старуха с удивительной ловкостью — для этих узловатых, скрученных артритом пальцев — принялась тасовать карты, что-то тихо бормоча себе под нос. Из колоды на стол, будто сами по себе, полетели карты. Они сложились на скатерти крестом: одна в центре и по одной на лучах.

— Дальше рассказывать буду я. Ты слушай.

С этими словами карты перевернулись рубашками вниз, открыв Вере изображения, не свойственные советской колоде. В центре креста — грустная женщина в платье викторианской эпохи, с зонтом в руках. На верхней карте — старая женщина с клубками пряжи. Левая изображала льва с хвостом скорпиона. Правая — человека в строгом костюме с алой розой. И внизу — растрёпанную женщину с метлой.

— Расклад твой интересный, но ничего нового, — продолжила Наталья Михайловна. — Смотри, Вер. Сверху — ангел-хранитель твой. Слева — мантикора. Символ редкий, говорит о прошлом твоём: бед много тебе принесла жизнь. Справа — франт городской: будущее ждёт тебя красивое, яркое. Снизу — лярва. Дух злобный. Вниз тебя тащит, душу тяготит. Она-то тебе и не даёт жить спокойно. В центре — это ты: зонтом укрываешься, да лярве волю даёшь. Воешь, небось, по ночам на себя, да клянёшь почём зря. А духу этого и надо только. Редко когда так совпадает, но бывает. В общем, так, девочка моя: снять лярву несложно, но надо торопиться — времени у меня мало осталось.

— Бред какой-то цыганский, — фыркнула Вера.

— Дура ты! — закричала на неё ведьма. — Тебе же лучше станет! Не хочешь — вали отсюда. Без тебя помру как-нибудь.

Вера задумалась. А что, собственно, она теряет? Если старуха и вправду полоумная, то через час она просто будет дома. А если нет… возможно, что-то в жизни действительно изменится к лучшему.

— Хорошо. Согласна. Что нужно сделать? Лягушку съесть? Библию сжечь?

— Ну, книги жечь никогда негоже, — усмехнулась старуха. — А лягушки и прочие твари — скорее для забавы. Слова нужны. Ну и отвар для укрепления духа твоего выпить. Сиди, сейчас сделаю. Есть ещё пока время.

Колдунья встала из-за стола и вышла из комнаты. Немного погремев посудой, вернулась с обыкновенной чайной чашкой, в которой плескалось что-то густое и чёрное. Жидкость не отражала свет свечей — поглощала его, словно маленькое оконце в никуда.

— Не смотри так, — сказала старуха. — Отвар это. Нужно будет после оберега, вслух произнесённого, выпить — чтоб, так сказать, закрепить результат. Палец давай. Кровь твоя нужна, чтоб подействовало. Беда твоя — вот и оберег на твоей крови должен стоять.

Ведьма поставила чашку на стол и достала из кармана длинную белую иглу.

— Давай палец. И не бойся. У меня стерильно, как в больнице.

Девушка безропотно протянула руку. Колдунья сноровисто кольнула остриём и выдавила несколько капель крови в чашку. Капли упали в черноту беззвучно, без всплеска — будто их поглотило.

— Теперь плюнь туда.

Вера повиновалась. Для неё всё происходящее стало каким-то нереальным сном. Такого просто не могло происходить посреди бела дня в современном городе.

Старуха тем временем достала из угла с иконами небольшую книгу, внешне похожую на деревенский молитвенник. Открыв на нужной странице, протянула её девушке.

— Читай то, что сверху. То, что снизу, — не надо. А то вместо одного духа другого на себя повесишь.

И Вера взялась читать. Буквы, на удивление, оказались русскими, а почерк — разборчивым:

Вей над брегом,
Вей над кручей,
Слово донеси моё.
Сглаз от лярвы
Потаскучей
Ты сними и брось в окно.

— Пей давай, — сунула чашку в руку девушке колдунья.

Та выпила.

Напиток был не из приятных. Немного отдавал металлом — и чем-то ещё, чему не было названия. Допив, Вера почти сразу ощутила головокружение.

— Ты присядь, родная. Сейчас пройдёт.

И снова девушка повиновалась. Она неожиданно поняла, что, даже если бы захотела, не смогла бы ничего сделать. Тело, сидевшее на стуле, больше ей не принадлежало. Она будто смотрела на него со стороны.

Со стены.

Колдунья подошла к ней и посмотрела прямо в глаза. В её взгляде не было больше ни колючести, ни показного радушия. Только голод. Древний, терпеливый, ненасытный.

— Ну что, девочка, вот и стала ты очередной иголочкой в моём доме. Дура ты и есть дура. За счёт таких вот и живём с Бяшей уже, почитай, седьмой век. Нет никаких сглазов и заговоров-то, а вы всё верите. Ворожба — она только на жертвах людских создаётся.

В этот момент в комнату вошёл молодой человек с копытами и головой козла.

— Иду, родной, иду, — сказала ему старуха.

Она отвернулась и подошла к столу. Подойдя к телу девушки со спины, стала натягивать его на себя, как комбинезон, — будто оно ничего не весило. А парень-козёл смотрел на это немигающим взглядом.

Вера кричала — но звука не было. Да и как могла кричать иголка? Лишь слеза собралась у ушка и покатилась вниз по стене.

И плач этот подхватили все.

Стены стали мокрыми от слёз.