Дом, который построил Гена

Солнце золотило свежую краску на стенах Дома Дружбы. Крокодил Гена, поправив галстук-бабочку, с удовлетворением перфекциониста оглядывал свое творение. Каждый гвоздь был забит по чертежу, каждый оконный проем выверен до миллиметра. Это была не просто постройка; это был его манифест против одиночества, материальное доказательство того, что он может быть полезен этому миру.

— Позвольте заметить, Галина, — сказал он, обращаясь к девушке с блокнотом, — что при строгом соблюдении технологии и наличии доброй воли можно решить любую социальную проблему.

Галя кивнула, быстро записывая. «Крокодил-утопист строит коммуну для всех». Отличный заголовок. Простой, добрый материал, который наверняка понравится редактору. Рядом с Геной сидел Чебурашка, болтая ногами. Он с обожанием смотрел то на Гену, то на Галю. Его мир был здесь, между этим большим, надежным крокодилом и этой быстрой, энергичной девушкой. Пока они были рядом, ящик с апельсинами казался просто дурным сном.

— А чай пить будем? — спросил он, просто чтобы убедиться, что этот идеальный момент продлится еще немного.

Идиллию разрушил почтальон. Официальный бланк с гербовой печатью лег в широкую ладонь Гены. Он читал медленно, и его обычно невозмутимое лицо становилось серым, словно подернутым пеплом. Вся его философия, такая же прочная и правильная, как стены этого дома, треснула.

— Незаконное строение... — прошептал он, и слова застревали в горле. — Занимаемое незарегистрированными... биологическими видами... Подлежит сносу.

Его идеальная система, его выверенный план, его способ "заслужить" право на существование — всё рушилось от одной бумажки.
— Этого не может быть, — голос Гены стал высоким, почти срывающимся. — Я подавал все документы. Это... это личное. Они просто не хотят... нас.

Вся его привычная сдержанность, вся логика, на которую он так полагался, испарилась. Педантичный интеллектуал исчез, и на его месте остался просто обиженный, до глубины души непонятый ребенок.

Для Гали это тоже стало проблемой. Ее "милый" репортаж превратился в политический скандал. Редактор вызвал ее на ковер.
— Слушай, девочка, — сказал он, не поднимая глаз от макета первой полосы. — У тебя есть выбор. Либо ты пишешь разгромную статью "Монстры по соседству: чем грозит городу нелегальный зоопарк?", и это будет твоя первая полоса. Либо ищешь другую работу. Объективность, помнишь? Эмоции в сторону.

Галя стояла перед ним, и в голове билась одна мысль. Первая полоса. Это был ее шанс. Но перед глазами стоял растерянный взгляд Чебурашки и серое, опустошенное лицо Гены. Она молча развернулась и вышла из кабинета, оставив вопрос редактора висеть в воздухе.

Кризис наступил на следующее утро. Желтый бульдозер, похожий на гигантского жука, стоял у Дома. Собралась толпа, приехали чиновники, зеваки. И среди них, с ехидной улыбкой, стояла старуха Шапокляк, сжимая в руке ридикюль. Ее план сработал идеально. Сейчас начнется спектакль, который докажет ее правоту: сильный съест слабого, система раздавит мечту.

Гена сидел внутри, отказавшись выходить. Он перебирал бумаги, чертежи — все, что теперь казалось бессмысленным хламом.
— Я потерпел неудачу, — констатировал он глухим голосом. — Следовательно, проект должен быть закрыт.

Чебурашка подошел и впервые не прижался, а посмотрел ему прямо в глаза.
— Гена, ты не дом. Ты — Гена. Они хотят сломать дом, а не тебя. А ты сдаешься? Это нелогично.

Слово "нелогично", произнесенное самым нелогичным существом на свете, ударило Гену как пощечина. Он вдруг увидел всю ситуацию не со своей, эмоциональной и обиженной, стороны, а с холодной, беспощадной ясностью. Увидел себя со стороны — сдавшимся и жалким. И этот взгляд отрезвил его. Он встал.

В этот момент Галя, стоявшая у бульдозера, приняла решение. Она достала телефон, включила прямой эфир в соцсети газеты и направила камеру на крыльцо, куда как раз выходил Гена, а за ним, как маленькая, но упрямая тень, — Чебурашка.

— Граждане! Чиновники! — голос Гены дрожал, в нем не было обычной книжной уверенности. — Вы видите перед собой... крокодила. И... неизвестное науке существо. Мы построили этот дом не потому, что хотели нарушить закон. А потому, что хотели... найти друзей. Потому что в этом городе очень, очень одиноко, когда ты не такой, как все. Вы можете снести этот дом. Он из дерева и гвоздей. Но как вы снесете... надежду?

Он говорил нескладно, патетично, эмоционально — полная противоположность себя обычного. И это была самая сильная речь в его жизни. Галя держала телефон, чувствуя, как по щекам текут слезы, и понимая, что только что сожгла все мосты к своей карьере. И впервые в жизни ей было все равно.

Толпа замерла. Чиновники переглядывались. Что-то сдвинулось.

После того как комиссия, смущенно бормоча, уехала "для дальнейших консультаций", а бульдозер отступил, к Гале подошла Шапокляк. Ее лицо было перекошено от злости, которая не приносила радости.
— Ну что, журналисточка, — прошипела она. — Променяла карьеру на говорящую ящерицу и плюшевую куклу? Глупая девчонка.

Галя на секунду опустила глаза. Страх, привычный страх провала, на мгновение уколол ее. Но потом она подняла голову и посмотрела прямо в злые, выцветшие глаза старухи.
— Я рассказала правду. Это и есть моя работа.

Шапокля-к отшатнулась, словно ее ударили. Она развернулась и быстро пошла прочь, впервые в жизни не чувствуя триумфа. Она устроила цирк, но вместо цинизма увидела что-то настоящее. И это было невыносимо.

Гена стоял на крыльце, глядя не на дом, а на Чебурашку и Галю, которая подошла к ним. Он наконец понял. Дом был лишь предлогом. Настоящий дом — это не стены. Это когда тебе не нужно ничего доказывать, чтобы тебя любили.

— Я думаю, — сказал Гена, и в его голосе впервые за долгое время звучало не выстраданное спокойствие, а настоящее тепло. — Теперь самое время выпить чаю.