Дом, который шепчет

Поезд остановился почти беззвучно, будто устал скрипеть за всю дорогу. На маленькой, почти игрушечной станции не было ни толпы, ни объявления по громкой связи — только холодный воздух, раннее утро и высокий ржавый знак с названием посёлка, от которого краска облупилась так, что кандзи выглядели как старые шрамы.

Такеши сошёл последним. Его чемодан с одним скрипучим колесом глухо подпрыгнул на стыке платформы, будто тоже жалел, что доехал.

— Ну, вот ты и дома, — сухо сказал он себе и тут же усмехнулся, — Хотя какой это дом. Просто конец географической карты.

Вокруг тянулась японская глубинка — не та, что с открыток, с идеально подстриженными садами и храмами, а настоящая: подмятая снегом обочина, две залатанные лавочки, автомат с напитками, в котором, судя по слоям пыли на стекле, газировка давно превратилась в святую воду, и пара кривых велосипедов, брошенных под навесом.

Никто не встречал. И это, по-своему, было даже правильно.

Такеши поправил ремень через плечо, перехватил чемодан и неспешно зашагал по единственной дороге, ведущей от станции в сторону посёлка. Рельсы остались за спиной, как линия, отсекающая прошлую жизнь. Впереди лежало что-то мало понятное и подозрительно дешёвое — в прямом и переносном смысле.

Дом.

Тот самый дом, который он купил практически за копейки.

За последние копейки.

____

Он нашёл объявление случайно — или почти случайно.

Ночью, в крошечной съёмной комнате в Токио, когда потолок давил так же сильно, как прошлые долги и провалившийся стартап, он бесцельно листал ленту — сайты объявлений, форумы, какие‑то ветки, где люди писали про «бросить всё и уехать в деревню».

Там, среди стандартных «скромный домик, нуждается в ремонте» и «очаровательное жильё для любителей природы» всплыло странное:

> **Старый дом в префектуре Ниигата, посёлок Каминохина. Цена: почти задаром. Условия обсуждаемы. Срочно.**

«Почти бесплатно» — фраза, от которой обычно пахнет либо аферой, либо бедой. Но в ту ночь у него не было сил бояться. Было только тяжёлое, вязкое чувство, что дальше так — нельзя. Всё равно всё рушится. Какие ещё аферы могут сравниться с тем, что уже случилось?

Он написал.

На следующий день ему позвонили.

Риэлтором оказался мужчина с чересчур бодрым голосом и вечно извиняющимися интонациями — Ямада‑сан. Они встретились тогда в крошечном офисе возле Синдзюку: облезлые стены, старый кондиционер и один-единственный кактус на подоконнике, который, казалось, уже сдался и перестал сопротивляться увяданию.

— Дом старый, да, — сразу начал Ямада, активно кивая, будто подтверждая слова сам себе, — Но крепкий! Настоящее дерево, хорошая планировка, два этажа, небольшой сад. И… э‑э… особая атмосфера.

— Особая? — переспросил Такеши.

— Ну… — тот замялся, потом натянуто улыбнулся, — Глубинка, чистый воздух, звёзды по ночам. Здесь, в Токио, такого не увидишь, верно?

Документы лежали на столе аккуратной стопкой. Цена была настолько смешной, что какой‑нибудь студент мог бы позволить себе взять кредит и купить этот дом. Такеши же мог позволить его себе без кредита — но вместе с этим отдавал все накопления, что у него остались.

— Почему так дёшево? — он всё же задал вопрос, который висел в воздухе.

Ямада‑сан сделал вид, что очень внимательно изучает какую‑то строку в договоре.

— Владельцы… ну, как бы… не возвращаются, — смазал он, — Дом давно пустует. Содержать его дорого. Лучше, чтобы в нём кто‑то жил, понимаете?

— «Не возвращаются» — это как? — сжал брови Такеши.

— Переехали, — риэлтор повысил тон, стараясь звучать бодрее, — В город. В Токио многие переезжают. Вы же понимаете. Наверное, вам это знакомо, хаха.

Он солгал. Но делал это так бездарно и так по‑японски вежливо, что даже стало смешно. Такеши поймал себя на том, что ему всё равно. Реально — всё равно.

Хуже, чем на дне, он уже не окажется. А дно… иногда бывает удобным местом, откуда удобно отталкиваться.

Он подписал договор.

____

Посёлок Каминохина встретил его молчаливо. Это была та самая японская глубинка, которую редко показывают туристам: везде чувствовалось, что лучшие годы этого места были лет так двадцать назад.

Небольшие дома с черепичными крышами, кое‑где заплатки на стенах, заросшие участки, где трава, видно, давно сразила людей. Магазинчик с полустёртой вывеской, откуда пахло соевым соусом и старыми газетами. Пара школьников в форме, протопавших через дорогу — они краем глаза уставились на незнакомца с чемоданом, но тут же отвернулись, сделав вид, что им всё равно.

Такеши остановился возле автомата с напитками, бросил монету, достал горячий кофе в банке. Плотная горечь обожгла язык, и почему‑то от этого стало спокойнее.

— Из Токио? — услышал он голос.

Он повернулся. На лавочке у магазина сидела старушка в тёмном кимоно с выцветшим узором. Её волосы были собраны в аккуратный пучок, лицо покрыто мелкими морщинами, но глаза — ясные, внимательные.

— Да, — кивнул он вежливо, — Только приехал.

— Ты от Ямады‑куна? — прищурилась она, — Он приводил уже одного из города. Тоже был такой… уверенный. Дом этот забрал. А через месяц… — она махнула рукой, — В Токио обратно укатил. Сказал, что не смог привыкнуть.

Это было не совсем то, что говорил ему Ямада‑сан, но звучало правдоподобно.

— Дом… далеко отсюда? — спросил Такеши.

— Минут десять пешком, — старушка кивнула в сторону узкой дороги, уходящей влево, — В конце улицы, где храмы. Ты его сразу узнаешь,, — Она посмотрела на него пристально, с любопытством, — Ты один?

— Один.

— Хм, — она кивнула, будто отметила что‑то важное в своём воображаемом блокноте, — Ну что ж. Добро пожаловать. Если что — я живу через два дома от твоего. Меня зовут Сакураба‑сан. Нет… — она усмехнулась, — Все зовут меня Ба‑чан. Так лучше.

— Я Такаги Такеши, — представился он, — Спасибо, Ба‑чан.

Она хмыкнула, оглядела его ещё раз — словно считала, подходит ли он к этому месту — и отвернулась, занося к губам чашку с зелёным чаем.

Он пошёл по показанной дороге. Чем ближе был дом, тем страннее становилось внутри. Не страх, нет. Скорее какая‑то настороженность, словно организм заранее понимал, что сейчас произойдёт что‑то, что поменяет всё.

Он действительно узнал дом сразу.

Стоял он чуть в стороне от остальных, как упрямый ребёнок, который не захотел выстраиваться в линейку вместе с классом. Два этажа, темная черепица на крыше, деревянные ставни. Фасад когда‑то, наверное, был белым, но теперь от старой краски остались только блеклые следы. Перед крыльцом — маленький сад, заросший, но не полностью заброшенный: видно, кто‑то иногда подрезал ветки, чтобы они не лезли в окна.

На перекладине под крышей висела старая бумажная омамори, амулет из храма. Он потемнел от времени, но не разорвался — как будто кто‑то упорно не хотел его снимать.

Такешм остановился, положил чемодан, достал из кармана ключи. Металл был холодный, с едва заметными царапинами. Он вставил ключ в замок, вдохнул поглубже и повернул.

Дверь открылась с тихим, уставшим стоном.

Запах ударил сразу — не затхлости, как ожидалось, а смеси старого дерева, бумаги, лёгкой пыли и чего‑то неуловимо сладкого, как запах давно высохших духов.

Он вошёл.

Внутри было… странно уютно.

Коридор, татами, сёдзи с пожелтевшей от времени бумагой. Дом был старый, но не разваливающийся. Рядом стояла старая обувная полка, чуть выше которой несколько пустых крючков. В боковой комнате — низкий столик, пара подушек, шкаф с посудой. На стене — фотография: чёрно‑белый снимок семьи, судя по одежде — лет тридцать-сорок назад.

Он подошёл ближе. Мужчина в строгом костюме, женщина в кимоно, подросток‑сын… и девочка. Лет, наверное, семнадцать. Длинные волосы, лёгкая улыбка, глаза, в которых даже на старом фото оставалось что‑то живое.

Он задержал взгляд на девочке чуть дольше, чем собирался, и тут же усмехнулся самому себе.

«Вот до чего дошло, Такаги, — подумал он, — Уже любуешься девушками с чёрно‑белых фото в старых домах. Отличное начало новой жизни».

Он прошёлся по дому, открывая двери.

На кухне всё было по‑старому: газовая плита, старый холодильник, из которого веело пустотой. В комнате на втором этаже — голые стены, лишь на полу лежал сложенный футон, который, видимо, оставили от прежних жильцов. В другой комнате — гора старых коробок.

Дом не производил мрачного впечатления. Он был просто… старым. Как человек, который слишком долго ждал кого‑то и уже перестал верить, что дождётся.

— Ну что ж, — произнёс вслух Такеши, чтобы разогнать тишину, — Будем считать, что пришёл твой новый хозяин.

Тишина в ответ была вполне благожелательной.

____

Первый день прошёл в беготне.

Он протёр пыль, открыл окна, чтобы впустить морозный воздух. Старые шторы закачались, впуская свет, и вдруг дом словно чуть‑чуть расправил плечи.

К полудню подъехала машина Ямада‑сана с несколькими коробками — теми немногими вещами, что у Такеши были. Пара сумок с одеждой, несколько стопок книг, ноутбук, старая гитара, которую он давно уже не брал в руки.

— Ну вот, — с видимой радостью произнёс риэлтор, ставя последнюю коробку, — Всё на месте. Как ощущения, Такаги‑сан?

— Честно? — усмехнулся он, вытирая ладонью пот со лба, — Пахнет пылью и новой жизнью. Одновременно.

— Это хорошо, хорошо, — Ямада закивал, — Если что — звоните. Ремонтники, вода, электричество… Всё налажено, но вдруг… дом старый, сами понимаете.

Он говорил ещё пару минут — про счета, про местный храм, про магазинчик Ба‑чан. А потом, после обязательного поклона и натянутой, но искренней улыбки, уехал, оставив его одного.

Совсем одного.

Такеши сел на ступеньку крыльца, глотнул холодного воздуха. Снег кое‑где лежал пятнами, но дорога уже была чистой. Над крышами домов тянулись тонкие столбики дыма — кто‑то уже готовил обед.

Ему неожиданно стало… хорошо.

После душного Токио, после вечного шума, неона, толпы, которая постоянно давила, эта тишина казалась почти благословением. Никаких соседей за стеной, ругающихся по ночам. Никаких звонков от коллекторов. Никаких напоминаний о провале.

Только он и дом.

— Ладно, — сказал он себе, — Начнём с малого. Переночуем. Если дом решит меня не съесть — всё получится.

Он даже тогда не заметил, как лёгкий, почти неуловимый сквозняк тронул бумажную перегородку на втором этаже — хотя ни одно окно там не было открыто.

Ночью дом заговорил.

Сначала — тихо. Едва слышные щелчки дерева, как вздохи старика, который переворачивается во сне. Поскрипывание половиц, когда ветер трогал стены. Далёкий лай собаки где‑то в посёлке.

Такеши лежал на футоне в пустой комнате на втором этаже, глядя в тёмный потолок. Луна пробивалась сквозь щель в шторе, рисуя бледное прямоугольное пятно на полу. В сумке у стены мигал тусклым огоньком телефон.

Он не мог заснуть. Мысли мешались. В голове ещё шёл нескончаемый шум города, хотя здесь, в глубинке, было так тихо, что звук собственного дыхания казался громким.

Он перевернулся на бок, закрыл глаза.

Скрип.

Что‑то тихо щёлкнуло в коридоре.

Он открыл глаза.

— Половицы, — пробормотал он, — Старый дом. Всё нормально.

Он снова закрыл глаза.

Скрип повторился, на этот раз чуть ближе. Как будто кто‑то медленно прошёлся босыми ногами по татами в коридоре.

Его сердце непроизвольно ускорилось. Он резко сел, прислушиваясь.

Тишина. Только где‑то вдали за окном шумел ветер.

— Такаги, ты дурак, — сказал он себе, — Ужастиков пересмотрел.

Он уже собрался лечь обратно, когда слайдовая дверь неожиданно чуть‑чуть дрогнула. Словно кто‑то легонько ткнул её изнутри ладонью.

Щёлк.

Очень лёгкий, но отчётливый звук.

— Кто тут? — спросил он, сам удивившись тому, как глупо это прозвучало.

Ответа не последовало. Только где‑то снизу, с первого этажа, тихо звякнуло — будто о стол ударилась ложка.

Он выругался вполголоса, накинул толстый свитер, вылез из-под одеяла и, взяв с собой телефон как универсальный талисман XXI века, вышел в коридор.

Коридор был пуст. Луна серебрила бумагу сёдзи, делая её почти прозрачной. Внизу, у лестницы, было темнее.

— Если это мышь, — пробормотал он, спускаясь по одной ступеньке, чувствуя, как согнутые от напряжения пальцы вцепляются в перила, — я куплю тебе сыр. Только не устраивай хоррор‑шоу ночью.

На кухне горел свет.

Тот самый, который он перед сном явно выключал.

Он стоял в дверях, ещё не переступая порога. На столе лежала металлическая ложка. Рядом — чашка, пустая, но аккуратно поставленная.

И чайник.

Чайник, который он оставил в коробке.

Теперь же он стоял на плите.

Такешм сделал вдох. Медленный. Глубокий.

— Ладно… — прошептал он, — Так. Рациональное объяснение номер один: я сам всё это сделал и забыл. Рациональное объяснение номер два: кто‑то проник в дом. Рациональное объяснение номер три… — он замолчал, потому что третье объяснение ему не нравилось даже на уровне шутки.

Он быстро обошёл дом, проверяя двери и окна. Всё было закрыто, как он оставил.

Вернувшись на кухню, он взял чайник и, не особо задумываясь, наполнил его водой. Поставил на плиту, щёлкнул газ. Пламя вспыхнуло мягко, привычно.

— Если ты есть, — сказал он в пустоту, сам не понимая, к кому обращается, — То знай: пугать меня ты будешь долго. Я и без тебя напугался в жизни уже достаточно.

В ответ послышался лёгкий шорох — словно по полу кто‑то прошёлся краем длинной ткани. Так быстро и тихо, что он даже мог бы решить, будто ему показалось.

Но чайник вскипел подозрительно быстро.

Утром он списал всё на усталость.

Так и сказал себе, глядя в зеркало в маленькой ванной: «Ты переехал, ты нервничаешь, ты сам походил по дому, не помнишь, как расставил вещи. И вообще, взрослый человек, верящий в призраков, — это провал, Такаги».

Вода из крана текла холодная, почти ледяная, но приятно бодрила. Он умылся, почистил зубы, нервно усмехнувшись собственному отражению. Щетина, тёмные круги под глазами — да, не герой романтических дорам.

Днём он занялся тем, ради чего, собственно, и уехал из Токио: разложил ноутбук, проверил связь. Интернет ловил, пусть и не так быстро, как в городе. Для удалённой работы программистом этого было достаточно — да и заказов у него сейчас было не густо. После неудачной попытки «своего дела» клиенты относились к нему настороженно.

Он разложил книги на импровизированной полке, достал гитару, провёл по струнам — те ответили глухим звуком, будто тоже забыли, как звучать.

Дом вёл себя смирно. Никаких ночных скрипов, никаких самодвижущихся предметов. Даже холодильник завёлся с пол‑оборота, зажужжал, как старый, но ещё живой зверь.

К обеду он выбрался в посёлок, купил в магазине у Ба‑чан рис, мисо‑пасту, яйца, немного овощей. Старушка вопросительно приподняла брови, когда он выкладывал покупки.

— Жарить будешь? — поинтересовалась она, — Или умеешь варить что‑то кроме доширака?

— Научусь, — пожал плечами Такеши, — Теперь у меня будет время.

— Время — это хорошо, — кивнула она, — Только смотри, не сойди с ума от тишины. Городские иногда так и делают. Начинают слышать то, чего нет.

Он усмехнулся:

— Слышать то, чего нет, — это уже лучше, чем слушать всех тех, кто есть.

Ба‑чан одобрительно хмыкнула.

Когда он вернулся, дом встретил его всё тем же запахом старого дерева и чем‑то сладким, ненавязчивым.

На кухонном столе стояла чашка.

До краёв наполненная чаем.

Пар от неё тонко поднимался вверх.

Такеши замер в дверях.

— Ладно, — сказал он негромко, — Это уж точно не я.

Он сделал шаг вперёд, чувствуя, как кожа на затылке покрывается мурашками.

Чай был зелёный, ровно такого же сорта, какой он купил в магазине. Пакетик с чаем торчал из мусорного ведра рядом — как явное доказательство того, что кто‑то его уже использовал.

Он медленно провёл взглядом по кухне. Всё остальное было на своих местах.

— Спасибо, — сказал он вслух, — Но если это соседка решила меня так поприветствовать, это очень странный способ.

В ответ по стеклу окна кто‑то легонько провёл чем‑то мягким — может быть, рукавом. На поверхности появилась тонкая, почти невидимая полоска. Как будто чья‑то тень провела незримой рукой по стеклу.

Он поймал себя на том, что улыбается. Не от радости — от какой‑то нервной, странной смешинки.

— Ладно, — повторил он, — Допустим, ты есть.

Он потянулся к чашке, потрогал её. Керамика была тёплой.

— Если ты хочешь меня изгнать, — тихо сказал он, — Тебе повезло. Я уже и так весь загнанный. Так что нам, кажется, придётся уживаться.

Он поднял чашку и сделал осторожный глоток.

Чай был чуть крепче, чем он заваривал обычно. Но вкусный.

Вечером он достал гитару.

Не потому, что вдруг решил устроить концерт для невидимой аудитории. Скорее потому, что привычные движения часто успокаивали его лучше любых слов.

Пальцы поначалу путались, струны звенели фальшиво, но спустя несколько минут тело вспомнило, джазовые аккорды сами легли под руки. Он сидел в комнате на первом этаже, напротив старого шкафа, и тихо бренчал, распевая вполголоса старые песни.

— Неплохо, — сказал голос.

Он сорвался на полуслове, гитара дрогнула в руках.

Голос прозвучал так отчётливо, будто кто‑то сидел рядом — на расстоянии вытянутой руки. Женский. Молодой. С лёгкой насмешкой в интонации.

Он медленно поднял глаза.

На другом конце комнаты, у стены, наклонившись к дверному косяку, стояла девушка.

На ней была обычная светлая юката с тонким цветочным узором. Длинные тёмные волосы спадали на плечи, часть была перехвачена ленточкой. Лицо — знакомое, до боли знакомое.

Он уже видел его.

На чёрно‑белой фотографии в коридоре.

Разница была лишь в том, что теперь кожа была не серой, как на снимке, а чуть бледной, но живой. Глаза — большие, тёмные. Взгляд прямой, внимательный.

Она слегка склонила голову, словно изучая его.

— Продолжай, — сказала она, — Ты перестал на самом интересном месте.

У него перехватило дыхание.

Он моргнул.

Девушка не исчезла.

Она по‑прежнему стояла там, чуть опираясь на косяк, как будто это было самое естественное положение для неё.

— Это… — хрипло выдавил он, — Сон?

— Если бы это был сон, — она пожала плечами, — Я бы выбрала тебе более героический образ. Хотя, — уголки её губ дрогнули, — Для человека, который покупает дом за копейки в деревне, ты держишься неплохо.

Он уставился на неё, пытаясь поймать хоть какой‑то рациональный крючок. Может, ему просто ударило в голову от стресса? Может, это воспоминание о фотографии, материализовавшееся в его мозгу? Может…

— Ты призрак, да? — неожиданно спокойно спросил он.

Она усмехнулась.

— Приятно, когда люди быстро соображают. А то некоторые начинают кричать, бегать, вызывать священников. Скука смертная.

— «Смертная», — повторил он, — Учитывая ситуацию, звучит как чёрный юмор.

— Другого здесь и нет, — пожала плечами она.

Он поставил гитару на пол. Встал.

— То есть… — он медленно подвёл итог, — Я купил дом. В деревне. За смешную цену. И бонусом получил… тебя?

— Примерно так, — улыбнулась девушка, — Меня зовут Рин. По крайней мере, так меня называли, когда я ещё была… — она задумалась на секунду, подбирая слово, — менее призраком.

— Такаги Такеши, — представился он автоматически, как будто разговаривал не с призраком, а с новой соседкой, — Приятно… эм… познакомиться?

— Это мы ещё посмотрим, — сказала Рин и плавно, почти невесомо, сделала шаг вперёд.

Странно было то, что пол под её ногами не скрипнул. И тени от её фигуры почти не было. Но при этом она не выглядела призраком из фильмов ужасов. Никаких кровавых пятен, вывернутых суставов и прочей киноклассики. Обычная девушка. Разве что чуть слишком бледная и… слишком спокойная для того, кто только что представился как дух.

— Ты… давно здесь? — спросил он, чувствуя, как сердце всё ещё бьётся где‑то в горле.

— Достаточно, — уклончиво ответила она, — Для того, чтобы знать всех, кто сюда приходил. И уходил, — Её взгляд стал чуть серьёзнее, — И для того, чтобы понять, что тебе некуда идти.

Он коротко хмыкнул.

— Ты быстро читаешь людей.

— Мне больше нечем заниматься, — просто ответила она.

Они сидели друг напротив друга, как два старых знакомых, хотя говорили всего несколько минут.

Такеши поймал себя на том, что шутит — через силу, по инерции, но шутит. Она отвечала в том же тоне. Вся эта ситуация была настолько абсурдной, что любое серьёзное восприятие казалось почти неприличным.

— Итак, — подвёл он итог, когда первая волна шока слегка отступила, — Я живу в доме с призраком. Что дальше? Ты будешь швыряться тарелками, если я тебе не понравлюсь?

— Я не швыряюсь тарелками, — обиделась она, — Это стереотип. Если я нечаянно роняю кружку, это не значит, что я полтергейст.

— Значит, это ты вчера чайник ставила?

— А кто ещё? — пожала плечами Рин, — Ты выглядел как человек, который забыл, как о себе заботиться. Решила… помочь.

— Призрак, который варит чай… — он покачал головой, — Ужас, какой кошмар.

Она усмехнулась.

— Тебя что, это совсем не пугает?

Он задумался. Честно. Прислушался к себе.

Было странно. Нервно. Нереально. Но панического ужаса не было. Только какая‑то холодная, ясная мысль: «Вот и всё. Граница между привычным и нет — пересечена».

— Знаешь, Рин, — сказал он наконец, — После того, как ты видишь, как рушится всё, что ты строил, и остаёшься один с чемоданом вещей в съёмной комнате — призрак в доме звучит не так уж и страшно. Может быть, я просто… устал бояться.

Она смотрела на него внимательно, чуть прищурясь.

— Люди, которым нечего терять, — тихо произнесла она, — Самые… интересные.

— Это комплимент или предупреждение?

— Посмотрим.

Она поднялась.

— Уже поздно. Ты, наверное, устал. Спи. Дом у нас старый, но терпимый. Если что‑то начнёт скрипеть — это не обязательно я. Хотя… — она задумалась, — Иногда — я.

— Успокоила, — буркнул он.

Она улыбнулась — чуть‑чуть — и начала… таять.

Это было не как в кино, где призраки растворяются в голубоватой дымке. Всё произошло очень просто: её контуры стали размытыми, цвета поблекли, и через секунду на том месте, где она стояла, снова была только стена.

Тишина вернулась.

Такеши долго ещё сидел с гитарой на коленях, смотря в пустоту.

Потом медленно поднялся, выключил свет и пошёл наверх, нащупывая ступеньки босыми ногами.

Перед сном он долго смотрел в потолок, пытаясь решить: стал ли он свидетелем сверхъестественного или окончательно тронулся умом.

Ответа он так и не нашёл.

____

Утро было обычным.

Странно обычным.

Солнце влезало в комнату нахальной полосой, щекоча глаза. За окном кто‑то сгребал снег, слышались голоса. Пахло рисом и соевым соусом — видимо, сосед готовил завтрак с открытым окном.

Он спустился на кухню. На столе стояла пустая чашка — та самая, из которой он пил вчерашний «призрачный» чай. Мыть её или нет — стало бы почти философским вопросом, но он выбрал практичный путь и просто вымыл посуду, не пытаясь на этом строить теории.

Днём он немного работал, потом вызвался помочь Ба‑чан донести из магазина ящики с овощами. Старушка охотно приняла помощь, заодно выспросив у него всё — от возраста до причин переезда.

— В этом доме… — начала она и замолчала.

Он насторожился.

— В этом доме? — повторил он.

— В этом доме, — тихо сказала она, — Люди редко задерживаются. Как будто он… выбирает. Кого оставить. Кого — отпустить.

Она посмотрела на него долгим, внимательным взглядом.

— Только не вздумай с ним спорить, Такаги‑кун. Старые дома упрямые.

— И призраки в них тоже? — невольно сорвалось у него.

Ба‑чан подняла брови.

— Кто тебе сказал про призраков?

— Так… — он вывернулся, — Фильмы смотрел.

Она ещё немного смотрела на него, потом усмехнулась:

— Фильмы… Они иногда ближе к правде, чем новости. Иди уж, неси ящик. Спина у меня не стальная.

Он тащил тяжёлые ящики, слушая, как снег хрустит под ногами. Снежинки тихо садились на плечи, таяли.

Мысль о Рин не уходила.

Призрак. Девушка из старой фотографии. Чай, расставленные вещи, странные звуки.

Если это галлюцинация — она была слишком последовательной, слишком логичной.

Если это реальность — значит, мир оказался шире, чем он думал.

И страшнее.

И интереснее.

Так прошли первые дни.

Они присматривались друг к другу — он и дом. Он и призрак.

Рин появлялась нерегулярно. Иногда — вечером, садилась напротив него, когда он ел рис с яйцом, и комментировала его кулинарные эксперименты с такой интонацией, будто была главным судьёй кулинарного шоу.

— Слишком много соли, — говорила она, — Ты хочешь умереть раньше, чем успеешь отремонтировать крышу?

— От человека, который уже умер, это звучит жестоко, — отвечал он.

Иногда она вообще не показывалась целый день. Лишь лёгкие намёки говорили о её присутствии: пододвинутая ближе к кровати коробка с тёплыми носками, которые он не успел разобрать. Открытая шторка на окне, из‑за чего солнце попадало на стол, где он работал. Выключенный ночью свет — если он забывал это сделать.

Он постепенно перестал шарахаться от подобных мелочей. Мир сузился до дома, компьютера и пары людей в посёлке, с которыми он перекидывался дежурными фразами.

Иногда, глядя на Рин, сидящую на полу, он ловил себя на странной мысли: как будто она — не совсем призрак, а... часть дома.

О прошлом она говорила мало.

— А твоя семья? — как‑то спросил он, — Они… жили здесь?

— Жили, — коротко сказала она.

— А где они сейчас?

Она посмотрела в окно, где по стеклу медленно ползли капли от тающего снега.

— Они ушли, — ответила она, — Давно.

Эта тема явно была для неё неприятной. Он не стал давить. Хотя жажда знаний в нём зудела.

Иногда ему казалось, что он слышит ещё какие‑то звуки в доме — детский смех, далёкий голос мужчины. Но каждый раз, прислушавшись, он понимал: это всего лишь воспоминания дома, отголоски того, что здесь было когда‑то.

Времени у него было слишком много.

И он начал думать.

Сначала — просто странные мысли. Потом — навязчивые.

«Почему она здесь?»

«Почему не ушла?»

«Что её держит?»

Он читал в интернете про «юрей» — японских призраков. Писали много всякой ерунды: что их привязывает к месту неисполненное желание, сильная эмоция — месть, любовь, раскаяние.

Рин не казалась кем‑то, кто кипит местью. Она скорее выглядела как человек, застрявший между комнатами, забывший, куда шёл.

Однажды, когда он не выдержал, он спросил прямо:

— Ты хочешь уйти?

Она долго молчала.

— Иногда, — сказала она, не глядя на него, — Иногда — нет. Страшно.

— Страшно — куда?

— Туда, — неопределённо махнула она рукой вверх или в сторону — он так и не понял, — Я не знаю, что там. Здесь… я всё знаю. Каждый скрип, каждый угол. Это дом. А там…

Она замолчала.

— А если бы была возможность… — осторожно начал он, — Вернуться?

Она странно улыбнулась.

— Вернуться?

— Живой, — уточнил он, — Не… — он кивнул на её нематериальное плечо, — А… ну ты понимаешь.

Она расхохоталась. Настоящим, живым смехом.

— Ты смотришь слишком много аниме, Такаги, — ответила она, — Нет таких способов.

— Откуда ты знаешь? — не уступил он, — Ты же сама говорила: ты не была «там». Может, есть способ… обмануть систему?

— Обмануть смерть? — она покачала головой, — Люди всю свою историю пытаются. Все заканчивают одинаково.

Он замолчал, но мысль уже пустила корни.

Если есть дух — значит, система уже дала сбой. Уже что‑то не работает как положено.

А если система дала сбой — всегда найдутся те, кто попробует пролезть через щель.

Первый раз он увидел её взгляд… другой.

Не той спокойной, ироничной Рин, которую он привык видеть, а наполненным чем‑то тёмным, глубоким, чуть‑чуть безумным.

Это случилось, когда однажды вечером он, не сдержавшись, сказал:

— Я бы… не возражал, если бы ты была… не призраком.

Прозвучало глупо, он тут же ментально себя пнул. Но слова уже прозвучали.

Рин сидела у окна, поджав ноги, и смотрела наружу.

— В смысле? — тихо спросила она.

— В прямом, — он заставил себя выдержать её взгляд, — Ты… мне нравишься. Как человек. Как… — он запнулся, — Как девушка.

Она не отвернулась. Не отшутилась.

Просто смотрела. Долго.

— Я мертва, — сказала она наконец.

— Я вижу, — выдохнул он, — Но я же тоже… — он усмехнулся, — В каком‑то смысле. То, что было раньше — умерло. Осталось вот это. Я, дом и… ты.

— Это не одно и то же, — качнула головой она. Но голос у неё дрогнул. Едва заметно.

В её взгляде промелькнуло что‑то, от чего у него по спине прошёл холодок. Как будто в глубине, за спокойной поверхностью, шевельнулось что‑то очень голодное.

— Если бы я могла вернуться, — заговорила она медленно, — Ты думаешь, я бы выбрала этот дом? Этот город? Эту… э‑э… — она неопределённо махнула рукой, — Глубинку?

— А что бы ты выбрала? — спросил он.

Она закрыла глаза на секунду.

— Барабанный зал, — сказала она, — Я, знаешь, играла на барабанах. Хотела поехать в Токио, поступить в музыкальное училище. Родители были против. Говорили, что музыкой сыт не будешь. А потом… — она не договорила.

— А потом? — мягко подтолкнул он.

— Потом всё закончилось раньше, чем я успела кому‑то что‑то доказать, — отрезала она, — Это неважно.

Но теперь ему уже было важно.

Слишком важно.

____

Он начал искать.

Не в реальности — в книгах, форумах, ветках, в тех уголках интернета, где люди всерьёз обсуждали призраков, ритуалы, «переходы душ».

Он не верил.

Вернее, раньше не верил. Теперь… у него перед глазами было живое доказательство того, что «обычная картина мира» трещит по швам. Почему бы не допустить, что есть и другое?

Он читал про старые синтоистские обряды, про буддийские практики, про деревенские поверья. В основном — бред. В лучшем случае — поэтический.

И всё же… между строк иногда проскальзывала одна и та же мысль: чтобы что‑то пришло — что‑то должно уйти.

Чтобы кто‑то вернулся — кто‑то должен… уйти вместо.

Жертва.

Он скептически отмахивался от этого. «Да что за тёмные века». Он же рациональный человек, программист. Какие жертвы, какие ритуалы.

Но мысль — уже пустила корни.

Рин ничего не знала о его поисках. Или делала вид, что не знает.

Однажды ночью, когда он уткнулся в экран, читая очередной древний трактат в PDF, она появилась рядом и, заглянув через плечо, фыркнула:

— Правда считаешь, что это поможет?

— А вдруг? — он не отвёл глаз от монитора.

— Ты готов платить цену? — ровно спросила она.

Он поднял на неё взгляд.

— Какую?

— Любая магия, — сказала она, прислонившись спиной к стене, — Это обмен. Ты не можешь просто так забрать кого‑то у смерти. Ей нужно что‑то взамен.

— И кто тебе это сказал? — спросил он.

— Чувство, — пожала она плечами, — Интуиция. Логика. Называй как хочешь.

— То есть, — медленно произнёс он, — Если бы был способ вернуть тебя… живой… ты бы не хотела?

Она молчала долгую секунду.

— Я не хочу, чтобы ради меня кто‑то… — она не нашла правильного слова и замолчала.

Ответ был в этой паузе.

____

Зимой в глубинке темнеет рано.

Улицы пустеют уже после шести. Свет в окнах домов жёлтый, мягкий, от лампочек с низким ваттом. Снег поглощает звуки, делая мир будто упакованным в вату.

В один из таких вечеров, когда снег шёл крупными, ленивыми хлопьями, и воздух казался гуще обычного, в дверь его дома постучали.

Такеши вздрогнул. Гости были здесь редкостью.

Открыв, он увидел молодую женщину лет тридцати. В пуховике, с рюкзаком, с камерой на шее. Лицо живое, немного усталое от дороги, но с огоньком в глазах. Туристка, догадался он с первой секунды.

— Извините, — сказала она на хорошем, но слегка книжном японском, — Вы не подскажете… это тот самый дом, про который говорят? «Дом с призраком»?

Он застыл.

— С чего вы… — начал он и тут же осёкся. Ба‑чан, наверное. Или кто‑то в магазине. Слухи в маленьких посёлках путешествуют быстрее интернета.

— Я занимаюсь… — девушка чуть смутилась, но быстро взяла себя в руки, — Пишу статьи про мистические места в Японии. Для блога.

Она протянула визитку. На ней было написано: «Мияко Сато. Журналист, исследователь странностей».

— Исследователь странностей, — повторил он, — Интересная профессия.

— В наше время люди любят странности, — усмехнулась она, — Особенно, если за ними можно уехать из города и сделать фотографии.

Позади него в коридоре было темно. Рин не показывалась.

— Простите, — сказал он, — Здесь… нет ничего особенного. Обычный старый дом.

— Но… — девушка оглядела фасад, — Я читала, что предыдущие хозяева… — она понизила голос, — пропали. И что здесь слышат музыку по ночам, даже когда дом пустой. Это разве не странно?

Музыка по ночам… Да. Барабаны. Иногда он действительно слышал далёкий ритм — лёгкий, настойчивый, как сердце.

— Вам лучше поговорить с местными в храме, — мягко отрезал он, — Я только недавно переехал. Мало что знаю.

Он собирался уже закрыть дверь, но она вдруг наклонилась чуть ближе, присматриваясь к тёмному коридору за его спиной.

— А можно… хотя бы сфотографировать изнутри? Одну-две комнаты? Я… правда, не буду мешать.

Неожиданно для самого себя он сказал:

— Заходите.

Рин появилась, когда они вошли в гостиную.

Мияко, стягивая перчатки, восхищённо оглядывала старый интерьер, делала снимки — татами, стол, сёдзи. Дом вёл себя тихо, почти примерно.

— У вас здесь так… атмосферно, — сказала она, — Будто попала в старый фильм.

— Иногда, — пробормотал он, — Так и ощущается.

Он ощутил лёгкое движение воздуха у левого плеча и понял, что Рин — рядом. Невидимая для гостьи, но очень ощутимая для него. Как холодок по коже.

— Кто это? — её голос прозвучал у самого уха.

— Журналистка, — тихо ответил он, стараясь, чтобы губы почти не шевелились, — Пишет про мистические места.

— Прекрасно, — язвительно заметила Рин, — Нам тут только блогеров не хватало.

Мияко тем временем подошла к фотографии на стене — той самой, где была Рин с семьёй.

— О, — произнесла она, — Вот о чём писали. Девушка… — она провела пальцем в воздухе перед снимком, — Это и есть тот «юрей», да? Говорят, она умерла при странных обстоятельствах…

— Люди любят придумывать, — сухо ответил он.

— А вы? — Она повернулась к нему, — Вы сами что‑нибудь слышали? Видели?

Рин стояла сейчас прямо рядом с ней, слегка наклонив голову, рассматривая журналистку. В её взгляде было что‑то настороженное, почти враждебное.

— Нет, — сказал он.

Рин чуть дёрнулась.

— Совсем ничего, — добавил он, — Лишь ветер и старый дом.

Мияко прикусила губу, словно решая, верить или нет. Потом всё же улыбнулась:

— Ясно. Но если увидите — напишите, — Она протянула визитку ещё раз, — Мы всегда ищем истории. Настоящие.

Рин, словно невидимая тень, прошла вокруг неё кругом. Внимательно, придирчиво. Потом остановилась у него за спиной.

— Она тебе нравится? — шепнула Рин почти у плеча. В её голосе звучала странная нота — не то шутка, не то упрёк.

— Она просто журналистка, — так же тихо ответил он.

— Она живая, — заметила Рин.

Эта простая фраза прозвучала почему‑то так, словно кто‑то хлопнул дверью в тишине.

Мияко, поблагодарив, ещё раз прошлась взглядом по комнате, по старым вещам, по омамори над дверью. В какой‑то момент она, кажется, слегка поёжилась, но тут же отогнала чувство и улыбнулась:

— Спасибо, что пустили. Если хотите — могу потом прислать ссылку на статью.

— Конечно, — кивнул он.

Когда дверь за ней закрылась, дом вновь погрузился в спокойствие.

Рин появилась полностью.

— Зря ты её пустил, — сказала она, облокотившись о косяк, — Люди, которые ищут странности, обычно находят их. И не умеют с ними обращаться.

— Ты ревнуешь? — спросил он, не оборачиваясь.

— К ней? — она фыркнула,— К живой? — потом, после паузы, добавила: — Я ревную к тому, что ты всё ещё можешь… выбрать жизнь.

Он молчал.

Мысль, которая уже давно зрела в нём, вдруг сделала ещё один шаг вперёд.

Если бы была возможность...

Ночь была длинной.

Снег продолжал падать, как будто кто‑то наверху решил засыпать это место до полного исчезновения.

Такеши лежал в темноте, слушая, как дом тихо вздыхает, как где‑то поскрипывает стена. Перед глазами всплывали фразы из старых текстов, которых он начитался за последние недели.

«Жертва сердца».

«Обмен жизненной силы».

Слова казались одновременно пафосными и пугающе конкретными.

Он представлял себе мир как систему уравнений. Жизнь — как ресурс, ограниченный, конечный. Если где‑то его прибавляется — где‑то должно убавиться. Энтропия.

Если Рин — ошибка в этой системе, глюк, зависшая сессия… может быть, чтобы её «перезапустить», системе нужен «ресурс» извне. Единица. Жизнь.

Мысли были опасными. Он это понимал.

Он пытался отогнать их.

Они возвращались.

В какой‑то момент он понял, что уже не просто теоретизирует.

Он планирует.

____

Мияко пришла ещё раз.

Через пару дней, с другим выражением лица — уже не просто любопытствующей журналистки, а человека, который почуял историю.

— Я поговорила с Ба‑чан, — сказала она, едва войдя, — Она рассказала про девушку, которая жила здесь. Про то, как её родители уехали… а она осталась.

Такеши почувствовал, как сжались пальцы.

— Здесь было много людей, — нейтрально ответил он, — Деревня маленькая. Историй много.

— Но эта… — Мияко чуть наклонилась вперёд, — Особенная. Не находят тело. Только говорят, что по ночам слышали барабаны. Что она репетировала, даже когда… — она замялась, — Не могла.

Рин стояла в углу комнаты, почти сжавшись, как тень. Лицо её было бесстрастным, но глаза… потемнели.

— Может, вам стоит написать про что‑то другое, — тихо сказал он, — Про храм, например. Или про местную кухню.

— Вы боитесь? — прямо спросила Мияко.

Он посмотрел ей в глаза.

— Я устал бояться, — честно ответил он, — Это разные вещи.

Они сидели за столом, пили чай — на этот раз заваренный его руками. Рин не появлялась. Но он чувствовал её присутствие — как холодок по коже, как напряжение в воздухе.

— Знаете, — вдруг сказала Мияко, глядя в чашку, — Я иногда думаю: может, призраки — это мы сами. То, что мы оставляем в местах, которые не можем отпустить.

— А если… — начал он и остановился.

— Если? — подняла на него взгляд она.

— Если часть человека… действительно застревает? — закончил он, — Не метафорически. А… буквально.

Она внимательно посмотрела на него. Слишком внимательно.

— Вы что‑то видели, да? — тихо спросила она, — В этом доме.

Он открыл рот. Закрыл.

Внутри боролись две силы. Одна — инстинкт признаться, разделить. Другая — растущее, тёмное желание спрятать Рин от чужих глаз. Сохранить её… только для себя.

Второе победило.

— Нет, — сказал он, — Ничего. Только… тень своего прошлого.

Это была правда. Но не вся.

Вечер был таким же, как и многие последние: снег, тишина, редкие фары машин, проезжающих по главной дороге. Мияко собиралась уезжать — её поезд отправлялся рано утром. Она сказала, что может ещё заскочить, попрощаться.

Он кивнул.

Рин весь день была молчаливой. Сидела на втором этаже у окна, смотрела, как на улице медленно нарастает белый покров.

— Ты злишься? — спросил он, зайдя к ней.

— На кого? — не оборачиваясь, ответила она.

— На неё. На меня.

— Я… — она замолчала, — Я боюсь.

Он сел рядом. Почувствовал привычный холод.

— Чего?

— Что ты уйдёшь, — тихо сказала она, — Как все.

— А если… — он выдохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается и расправляется одновременно, — Если бы я мог… остаться? Навсегда. С тобой.

Она резко повернула голову. Взгляд — острый, как лезвие.

— Не говори так, — прошептала она, — Ты не понимаешь.

— Понимаю больше, чем ты думаешь, — сказал он, — Я читал. Я думал. Я…

Он замолчал.

Что‑то в её лице, в том, как дрогнули губы, как потемнели глаза, вдруг показало ему: она догадалась.

— Нет, — покачала она головой, — Нет. Нет.

— Если кто‑то… — он сглотнул, — Кто‑то отдаст… свою жизнь…

— Замолчи, — сказала она.

— …то, возможно, — он говорил, как во сне, — Систему можно… перекодировать.

— Замолчи! — сорвалась она, вскочив, — Ты не имеешь права!

Он тоже поднялся.

— Я уже давно ничего не имею, — ответил он, — У меня… нет семьи. Нет дела. Нет плана. Есть только этот дом. И ты.

— И она, — прошептала Рин, — Журналистка. Живая. Своими мечтами. Своей жизнью, — Она подошла к нему почти вплотную, и он впервые увидел в её глазах не только грусть и иронию, но и самую настоящую ярость, — Ты хочешь забрать её жизнь? Ради меня?

Внутри что‑то дрогнуло.

Он мог бы сказать «нет». Мог бы отшутиться, отступить.

Но слова уже жили отдельно от него.

— Ради нас, — выдохнул он.

Позже он почти не помнил, как именно всё произошло.

Память вытесняла детали, словно защищая его от самого себя. Или, наоборот, лишая последнего шанса на оправдание.

Он помнил звонок.

— Такаги‑сан? Это Мияко. Я… хотела зайти попрощаться. Можно?

Он помнил, как ответил:

— Конечно. Приходите.

Он помнил, как Рин стояла в углу комнаты, почти прозрачная, и шептала:

— Не делай этого. Пожалуйста. Не делай.

Он помнил, что ответил ей:

— Если есть шанс… хотя бы один… вернуть тебе то, что у тебя забрали… я готов.

Он помнил, как Мияко переступила порог. Как сняла ботинки. Как улыбнулась.

— Спасибо, что принимали меня, — сказала она, — У вас… действительно особенный дом.

Он улыбался в ответ. Слишком широко.

Взгляд затуманился.

Дальше — фрагменты.

Тяжёлый предмет в руке. Запах железа. Крик, короткий, оборвавшийся, как порванная струна. Белый снег у входа, на котором расплывалось что‑то тёмное. Его собственное дыхание — прерывистое, тяжёлое.

И — Рин.

Она стояла посреди комнаты. Совсем не прозрачная. Осязаемая. В её глазах — ужас.

— Ты… — прошептала она, — Что ты сделал…

Он улыбался. Почему‑то. Глупо. Радостно.

— Я нашёл… цену, — сказал он, — Теперь ты сможешь…

В этот момент где‑то вдалеке завыли сирены.

Ба‑чан, наверное. Или кто‑то из соседей. Маленькие посёлки не умеют молчать.

Полиция приехала быстро, как для глубинки.

Вспышки синих и красных огней разрезали снег. Люди в форме, крики, вопросы. Чьи‑то руки на его плечах.

Он не сопротивлялся.

Смотрел на Рин.

Она стояла у стены, прижимая ладони к губам. Лицо белое, как бумага. Глаза огромные.

— Зачем… — шептала она, — Зачем…

— Ради тебя, — повторил он, — Ради нас. Теперь ты будешь… настоящей.

Он оглянулся.

Тело Мияко лежало на полу. Кто‑то уже накрыл его брезентом. Один из полицейских тихо выругался, другой говорил по рации.

— Он улыбается, — сказал кто‑то, — Смотрите, он улыбается.

И правда. Губы у него сами растянулись в широкой, странной улыбке.

— Вы понимаете, что вы сделали? — наклонился к нему один из сотрудников, пристально глядя в глаза.

— Конечно, — кивнул Такеши, — Я принёс жертву.

— Для кого? — жёстко спросил тот.

Он повернул голову. В сторону, где стояла Рин.

Она — не исчезла.

Но стала… другой.

Чуть менее прозрачной. Контур — чётче. Тень — темнее.

Но видеть её, казалось, мог только он.

— Для неё, — сказал он.

Полицейский проследил его взгляд. Увидел — лишь пустую стену.

— Ясно, — произнёс он, отступая, — К психиатру его.

Рин сделала шаг к нему.

— Я не просила, — прошептала она, — Я никогда… не просила…

— Я знаю, — мягко ответил он, — Но иногда… о нас должны позаботиться другие.

Она закрыла глаза. И исчезла.

На этот раз — полностью.

Больничные стены пахли лекарством и пустотой.

Белые коридоры, двери с маленькими окошками, лёгкий голос медсестры, которая уговаривала проглотить таблетку.

— Вам будет легче, Такаги‑сан, — говорила она, — Вам нужно отдохнуть. Здесь… вам ничто не угрожает.

Он сидел на кровати в палате, глядя в окно.

Где‑то там — его дом.

Дом, который шепчет.

Он слышал шёпот даже здесь. Где‑то на границе слуха.

Дверь тихо щёлкнула. Медсестра вышла, оставив его одного.

Он повернул голову.

В углу палаты, на стуле, сидела Рин.

Та же юката. Те же волосы. Те же глаза.

Она смотрела на него долго. Ничего не говорила.

Он улыбнулся.

Широко. Со странной, почти детской радостью.

— Видишь, — тихо произнёс он, — Работает. Ты — здесь.

Она молчала ещё несколько секунд. Потом медленно, очень медленно, покачала головой.

— Нет, Такаги, — сказала она, — Ты — там.

Он не понял сразу.

Она поднялась, подошла ближе. Наклонилась.

Её холодное дыхание коснулось его щеки.

— Ты в своём доме, — прошептала она, — В том, который шепчет. Внутри него. А это… — она обвела рукой белые стены, — Просто ещё одна комната. Ты сам выбрал её.

Он всё равно улыбался.

Потому что главное было не в этом.

Главное — она была рядом.

— Мы теперь… вместе? — спросил он.

Она смотрела на него долго.

В её глазах было всё: и ненависть, и жалость, и… что‑то странно тёплое, упрямо не желавшее исчезать.

— Да, — тихо ответила она, — Похоже, да.

Он откинулся на подушку, не сводя с неё взгляда. Таблетки начинали действовать, размывая контуры, делая мир мягким.

— Тогда… — прошептал он, — Всё было не зря.

— Всё было… — она запнулась, — По‑своему.

Она села на край кровати.

За дверью кто‑то проходил, звенели ключи. Врачи говорили о нём, как о пациенте с тяжёлым расстройством. О человеке, который убил невинную женщину ради галлюцинации.

Он улыбался.

И, не отводя взгляда от призрака, тихо произнёс:

— Добро пожаловать домой, Рин.

Она ничего не ответила.

Но не исчезла.

И это — для него — было важнее любого приговора суда.

_____

От автора:

Тг-канал с инфой по выходу глав и прочей инфой

https://t.me/destrosunofficiant