Дом на Краю Света

Маленький домик Штирмеров стоял на Краю Света.

Окна отцовской спальни выходили на север. Всякий раз, заходя рано утром, чтобы прибраться после ухода отца и заправить кровать, Лора застывала перед стеклом в оцепенении, глядя на равнину и конусы радиочастотных антенн, окутанные туманной дымкой.

В этот час дом серебрился. Зеркала покрывались ветвистым инеем, а посуда позвякивала в тазу:

— Лор-хен! Лор-ляйн!

Туман постепенно наводнял комнату, становилось трудно дышать. Лора брала метлу и выметала сор, застрявший между занозистых половиц. Стирала пыль с полок, проникаясь ощущением бесполезности: завтра эта пыль скопится снова. Памятные вещи — мёртвые часы, тарелки, подставка под трубки — источали едкий запах вечности. То, что нельзя продать, невозможно разбить. То, что осталось от праха, будет приколочено вечно.

Дом-коробочка. Дом-клетка.

— Не стой столбом, — ворчала бабушка, заставая Лору перед окном. — И в кого ты такая бездельница? Вот погоди, придёт изо льдов Чужак-Мёртвое сердце и коснётся тебя. Вздрогнешь, а поздно!

— Умру?

— Хуже.

Хуже смерти — что?

Безвременье.

«Однажды я сбегу из дома, — думала Лора, сметая пыль, что так и норовила забраться в щель между шершавыми досками. — Однажды я отворю дверь и упорхну в горы. Ту-ру-ру, прощевай скука! И никто — никто меня не достанет. Ни бабушка, ни учитель, ни папа… Ни фройляйн Кульбих, тощая, как игла для штопки. Никто. Я буду свободна!»

— Лор-хен?

Порхнуть — но когда? Годы текут, и каждый день похож на вчерашний. Зубри грамматику, скреби-оттирай половицы, учись делать айнтопф — наваристый суп с чечевицей и шпетцле, с морковью, и брюквой, и грибами, и почками…

А для кого?

Мальчики в школе дразнились и дёргали девочек за передники. Потом притихали; их тёмные, с поволокой глаза — взгляд агнца, цвет разбавленной крови — были влажны и печальны. Что они видели в своём чахлом, призрачном будущем?

В день, когда ей исполнилось пятнадцать лет, бабушка и отец удалились в гостиную. Щёлкнул замок. Изнывая от любопытства, Лора тёрла тряпицей фарфоровое блюдце с изображением целующихся ангелков, а уши её тем временем ловили обрывки взрослого разговора.

Речь, естественно, шла о деньгах.

Деньги поминались всегда. Но не те запредельные деньги, от которых пахнет богатством и счастьем — громким, как барабан, счастьем в фестонах и кружевах. Ах нет, увы! Это были малые деньги, в просторечьи «мелочь» или «гроши». Их приходилось «выгадывать», собирать как крошки в кулак, помня об экономии.

— Бр-бр-бр… заневестилась, — сварливое брюзжание бабушки царапало уши. — Бр…тр… пр-р… Профессия… Пекар-р… Нуж-ж… Завтр-р-р…

«Они говорят о Бруно, — сообразила Лора. — О толстяке Бруно. О жирном пончике Бруно, что таскается за мной по пятам. „Клеится“. До чего же противное слово! И сам Бруно — такой противный и жалкий, вечно потеющий, со своим беременным пузом, тестяными складками и вечно умоляющим взглядом. Тоже мне прекрасный принц! Но…

… ведь если они говорят…»

Тарелка выскользнула из её рук.

И разбилась.

***

Тили-тили-тес-то! — вызванивали-заливались малиновые колокольчики Глокенкирхе. — Динь-динь-дилинь!..

Ах, нет. Не звонили.

Жизнь продолжалась как раньше — мёртвая и пыльная, как расписные тарелки. Такая же глянцевая и пустая.

Каждый вечер в домик Штирмеров мышью просачивалась фройляйн Кульбих, бывшая няня Бруно, делала загадочные глаза. Её встречала бабушка — «бр-бр, пр-р-р…» — женщины удалялись на кухню и там шушукались об отрезах хлопка, зерне, соли и спичках — жизнь дорожает, боже правый, что нам делать, как дальше жить, как?..

Запах вчерашнего супа. Клетчатый фартук. «Попробуйте, милая…» — бабушка подливала гостье чай с сахарином, а та жеманно отказывалась и доставала своё: проспиртованные лимонные корочки, при одном взгляде на которые Лору начинало мутить.

Сам же Бруно торчал в гостиной. Таращил свои телячьи глаза.

Она ненавидела этот взгляд.

Бруно, конечно, жаль, но себя — ещё жальче. В холоде отцовых комнат Лора чувствовала себя неживой, но хрупкой — красивой, как статуэтка. Но скоро… скоро…

— Я уйду, — решила она. — Завтра.

А назавтра город накрыла тьма.

***

Тьма опустилась на школу.

Липкая, как предчувствие, она сгустилась в классах и кладовых, опутала воздух, зыбкой тягой наполнила коридоры.

Свечи не помогали.

Мышиными стайками девочки прыскали в уборную и возвращались совсем притихшими, с бледными и взрослыми лицами, как будто причастившись пасмурных тайн. Убегали под лестницу и там, затаив дыхание, шуршали взахлёб:

— Шу-шу-шу… ш-ш… слыш-ш…

— …чрево распор… совсем молодая… И это… всё вкроввв…

— Та ну! Пра-а… Правдычка?

— Тихш-ш-ш…

«К-р-р-в…», — жадно ловило ухо. И вдруг — как льдом окатило:

Кровь?

За окном сеял снег — мелкий, чернично-серый. Там же, в отдалении у горных разломов, он становился белым, мерцающим; горизонт уводил ввысь, в безгранично расширяющееся запределье, где всё манило светом и белизной.

Там царило безмолвие и время текло иначе. Но на полпути к этой необъятной снежности тёмной полосой пролегло нечто.

То, о чём боялись даже…

…шепнуть?

— Не стой столбом! — Жёсткая рука бабушки отпихнула ее от окна.

Лора моргнула. Её сознание всё ещё было в школе, путь домой исчез, словно и не было ни пути, ни дома. Словно не было Бруно, который опять молча сидел в углу и пожирал ее умоляющим взглядом. «Реквием жирдяя по булке», — подумала Лора. Обвела взглядом комнаты — душные слоноподобные кофры; горы плоти, вещей, сушеных лимонных корок, приданого…

Завтра придёт нянюшка Кульбих. А вместе с ней…

— Нер-ряха, — ворчала бабушка. — Хр-р, пр-р… Гр-р… Герр Пальхейм с фр-р… Прибер-рись… Сор-р… Свекр-р…

Кровь…

Завтра они придут.

Чета брачных торговцев: Он и Она. Он — бургфохт, сухощавое насекомое: впалые щёки, сумрачный лоб, фасеты очков — морг-морг! — в сюртуке, в патентованной безрукавке, пропахшей антимолем и какими-то мазями. Она — шумная, земляная купчиха. Хозяйка, громогласно заполняющая собой полкомнаты разом.

В их присутствии Бруно станет совсем ребёнком, а сама Лора — чем-то, вроде ёршика для курительной трубки, которую вечно смолит герр Пальхейм. Приберись. Закрой рот. Не смейся. Не-не-не… «Тощенькая она у вас, я в ее годы…» — «Хр-р, пр-р…»

А потом коробочка. И снова — пыль, мёртвые часы, тарелки из расписного фарфора…

— Ложись спать, — приказала бабушка.

Тень от ее головы порхнула по стенам, как большая сова.

— Хорошо, — кротко сказала Лора.

Дождавшись, когда дом погрузится в тишину, она тихо оделась в самое тёплое, положила за пазуху ломоть хлеба, а в карман — старый отцовский нож, крадучись — («кра-ак», — скрипнула половица), — спустилась по лестнице, ощупью, на сквозняк, отыскала пальцами заледеневший замок… («Кто там?» — дребезжащий голос, хрип передвигаемой мебели), перекинула крюк, где-то что-то нажала,

поспешно со щелчком провернула…

И выбежала наружу.