Дом на обочине

На каждой из дорог, особенно не Федеральных, всегда найдется на обочине одиноко стоящий дом. Как правило, это древняя, деревенская, полуразрушенная изба из почерневших бревен с белесыми прожилками тлена; кровлей, покрытой серым шифером, потрескавшимся от времени и проросшим зеленым с желтизной и плесенью, мхом; и, конечно же, с черными глазами-окнами без занавесок, в которых застыла вековая боль одиночества. В таком доме давно умерла жизнь, а последний житель, много лет назад переехал, или к родственникам, или вообще на кладбище. Не звучат там больше ни смех, ни плач, и только жук-короед нарушает могильную тишину, ведь даже мыши сбежали из пустого подпола.

Стоят эти здания, как напоминание о конечности бытия, вызывая в душе ощущение безысходности. Но все же есть среди них один, с последним жителем деревни, который ждет своего человека, а то и двоих, несчастных и одиноких, которым нужна помощь.

Все в этом доме типично для подобных строений, и бревна, и шифер и мох, но вот только в одном из черных окон непременно горит надеждой огонек свечи, и дорога к крыльцу расчищена зимой от снега, а летом от травы.

***

Полина ехала, вытирая слезы и проклиная судьбу. Ей уже тридцать два! Молодость прошла! Да что там молодость? Жизнь прошла, а кто она? Ведущий специалист, менеджер по продажам в крупной компании. Что имеет? Квартиру-студию в центре столицы, новый автомобиль последней марки...

Все есть кроме счастья. Работа — дом, работа — дом, иногда по праздникам, корпоратив с фальшивым весельем и фальшивыми улыбками завистливых коллег, желающих бесконечного счастья и здоровья, а в душе хочется сдохнуть.

Что не хватает? Почему по ночам текут слезы в одинокую подушку? Тепла хочется, дочку, или сына, которые радуется при встрече, мужа, который обнимет и прижмет к себе, погладит по волосам, сбивая прическу, но вселяя уверенность, что она под надежной защитой.

Нет, не нужен муж уверенной в себе женщине. Была уже попытка. Жила с одним таким, когда не была еще ведущим менеджером, а была обычной, наивной девчонкой. Удрал. Все мужики трусы! Бросил, как только узнал, что будет отцом, а она в отчаянии совершила главную в своей жизни ошибку. Не станет она уже никогда матерью. Врачи предупреждали, а она дура. Не суждено ей заплетать косички дочери и целовать в пухлую щечку сына уже никогда.

Теперь интересная работа - ее жизнь, а офис семья, и другого не будет. Всего она добилась в свои тридцать два, но от этого еще больше хочется выть.

Она ехала к сестре, в другую область, в маленький районный город, где та проживала с мужем неудачником, работающим на заводе слесарем-инструментальщиком, неспособным достойно обеспечить жену и троих детей, всей заслугой которого было приобретение земельного участка, на котором уже пятый год строится дешевый щитовой домик.

Сегодня сыну сестры исполняется десять лет, и Полю пригласили на юбилей. Она купила планшет в подарок племяннику, завела машину и отправилась с утра в дорогу. К обеду приедет, побудет на празднике, а вечером уедет, чтобы вечером не видеть счастливых глаз сестры, хвастающихся успехами в учебе старших сыновей, эрудированностью младшей дочери и золотыми руками мужа.

Навигатор услужливо предложил более короткую дорогу, и Полина, не задумываясь, свернула вправо, о чем пожалела. Через пять километров асфальт закончился, сменившись на песчаную грунтовку. Навигатор, в отсутствии интернета начал показывать чушь. Женщина развернула автомобиль в обратную сторону, но сколько ни ехала асфальта и интерната так и не обнаружила.

Прокатавшись весь день и пропетляв по многочисленным отворотам, оставляя за бортом заброшенные поля и деревни, но не встретив ни одного человека, поняла, что окончательно заблудилась, и на день рождение не успевает.

Солнце между тем уже коснулось горизонта, и день неторопливо менялся на безлунную ночь, которую Полине предстояло провести в автомобиле, на пустынной дороге, под звездным небом в кромешной тьме.

Но она не умеет сдаваться! Снизив скорость до минимума, чтобы не попасть к какую-нибудь яму и не застрять, Полина продолжила путь. Ночь окончательно вступила в свои права, скрыв с глаз бездонным мраком все то, что не попадало под свет фонарей, но все также ни одной деревни, ни одного дома, ни одного прохожего, чтобы спросить, куда ехать.

Когда лучи фар, на одном из многочисленных поворотов, выхватили из черноты силуэт избы на опушке леса, в одном из окон которого горел тусклый свет, Полина воспряла духом. Наконец-то хоть одна живая душа, которая сможет показать дорогу. Пусть и поздно, но она успеет еще подарить племяннику планшет, и даже вернуться утром на работу.

К дому вела грунтовая дорога, из-за густых зарослей бурьяна по обочинам казавшейся мистическим тоннелем, ведущим к логову людоеда. Неприятный холодок пробежал по спине, да еще и машина начала чихать и дергаться, но она задавила в себе зарождающийся страх:

- Не хватало еще испугаться. Дом как дом, ничего в нем необычного нет. Живет тут отшельниками, видимо, одинокий старик или старуха. Не съедят же ее тут.— Она остановила у крыльца автомобиль и выключила зажигание. Фары потухли, и все вокруг погрузилось в безлунную ночь, мрак которой не могли разогнать даже рассыпанные по небу бриллиантами звезды.

Включив в телефоне фонарик, Полина осветила себе дорогу. Дом древний, не меньше ста лет с момента постройки, а крыльцо новое и дверь новая с медной ручкой-защелкой. Она поднялась на крыльцо и постучала.

- Открыто — донесся старческий женский голос. — Кто там? Проходи, не стесняйся.

Полина нажала на ручку, и дверь легко распахнулась.

- Здравствуйте, — попыталась она рассмотреть хоть что-то в темноте.

- Прости, дочка, совсем запамятовала, что электричества нет, — шаркающей походкой из глубины помещения, освещенная свечкой, зажатой в маленьком кулачке, появилась бабушка. Маленького роста, круглолицая, в голубеньком халатике, в такого же цвета косынке, из-под которой выглядывала седая челка, и коротких, стоптанных, серых валенках.

- Вы не подскажите, как мне дорогу на трассу найти, заблудилась я? — Как можно дружелюбнее спросила Поля.

- Заплутала значит, — закивала старуха. — Оно в наших-то краях дело нехитрое. Как совхоз развалился, так тут никого вовсе и не осталося, все в город перебралися. Тута тока я да внучек мой инвалид. Почитай на пятьдесят верст не одной живой души. Ты проходи, дочка, чаю попьем, да заночуешь у меня. В впотьмах-то, в жизь дороги не найдешь, а поутру Митька проводит.

- Спасибо, конечно, бабушка, но мне сутра на работу, — отказалась от приглашения Полина. — Просто объясните, как проехать?

- Эх молодежь, молодежь, все-то вам некогда, все куда-то торопитесь, вот и плутаете вдругорядь дорогу теряя. Ну да что с тобой дочка делать, пойдем, покажу, — бабушка вышла за Полиной на крыльцо. — Вправо поедешь, — махнула она рукой, — там повернешь версты через три влево, потом через времечко, на шестом перекрестке вправо, ну а затем все прямо и прямо, ни куда не сворачивая, там и будет твоя трасса прямиком до столицы.

- Спасибо большое, — Полина вытащила из кармана сторублевку и протянула старухе.

- Это чавой? — сощурилась та близоруко.

- Денежка, бабушка, благодарность моя за помощь, — улыбнулась женщина.

- Вот дуреха, да разве за помощь-то платить надоть? — возмутилась старуха. - За помощь денег-то не берут. Помощь-то она от души идет, и потому цены не имеет. Езжай ужо, дуреха…

- Извините, - покраснела Полина. Наверно первый раз в ее жизни кто-то отказывался от денег. Не принято как-то такое в ее среде. Все имеет свою цену, а тут…

Она села в автомобиль, включила зажигание, но машина чихнула и не завелась. Она безрезультатно крутила стартер минут десять, но оживить мертвый мотор так и не смогла. Все это время бабушка стояла на крыльце и молча наблюдала за ее стараниями.

- Вона, даже конь твой ехать отказываться. — улыбнулась она. — Не судьба, видать. Оставь его, дочка. Утром Митька посмотрит, он у меня рукастый. Идем в дом, чего впотьмах-то стоять.

Пришлось Полине смириться. Отремонтировать машину человеку, который умеет только жидкость в омыватель доливать невозможно, и поэтому лучше воспользоваться гостеприимством бабушки, чем ночевать в автомобиле.

В доме тепло и уютно, даже несмотря на полумрак. У бревенчатой, крашенной белой краской стенки небольшая печка, напротив диван, и круглый стол, покрытый белой, вязанной скатертью, на которой пузатый медный чайник и блюдечко с сушками. У другой стенки тумбочка с телевизором, и бельевой древний шкаф, темного дерева с зеркалом на одной из дверок. На полах — вязаные крючком из разноцветных лоскутов коврики. Досчатая перегородка, поклеенная обоями в мелкий цветочек, отделяет еще две комнаты-спальни, где вместо дверей занавески, и, конечно же, маленькие темные окошки по периметру, как черные глаза, за которыми засыпает ночь.

- Сейчас я дочка, чайник на плиту поставлю, мне Митенька газовую установил, очень удобная вещь, скажу я тебе, а то печку-то каждый раз и не натопиться. Да ты проходи, милая, не стой в дверях, не тушуйся. Чайку пошвыркаем, да на бочек, а утречком внучек вернется и глянет твою машину. — Бабушка пропустила Полину вперед, и, подхватив чайник, поставила его на газовую плиту, которую женщина в полутьмах сразу не заметила. — Да ты садись милая, не стой столбом, намаялась чай с дороги.

Надежда Анатольевна (так звали бабушку) оказалась интересным собеседником, имеющим на все свое мнение, основанное не на образованности, а на простой житейской мудрости. В этом доме, на опушке леса, вдалеке от окрестных деревень, она жила с тех пор как вышла замуж за егеря. Родила сына и была счастлива, да недолго. Муж, Николай Петрович, был заядлым рыбаком и обучал этому ремеслу сына сызмальства, что и послужило гибели обоих. По тонкому осеннему льду повел он как-то детоньку на рыбалку, да больше и не вернулся. Только по весне их и нашли. С тех пор, вот уже как шестьдесят лет и вдовствует. Многие ей за это время свое сердце предлагали, да только она отвечала так:

- Ждут меня на небесах двое. Одному я клялась в любви, а другой плод той любви. Не могу я их предать. При жизни такого себе не прощу, а уж по смерти и подавно.

Просидели они долго за чашкой чая с удивительным ароматом лесных трав, с сушками и настоящим медом диких пчел, который нет да нет приносил из леса бабуле внучек Митька. Разоткровенничались, как это и бывает у людей случайно встретившихся и, скорее всего, больше не имеющих шансов увидится. Излить душу без возможности дождаться последствий в виде сплетен, без перемывания косточек так называемых подруг.

- Вот смотрю я на тебя, девонька, и в толк не возьму. Годков-то тебе уже на вид не мало, а колечка на пальчике нет. — Бабушка вопросительно посмотрела в глаза собеседнице. — Чаво так? Не носишь, али Бог не дал яшо того, кому в плечо поплакаться можно?

- Так случилось, — Полина отвела взгляд. Такой бесцеремонный вопрос ее смутил поначалу, но потом вдруг захотелось выговориться, излить все, что накопилось в душе, все то из-за чего подушка по ночам становилась мокрой. — Был у меня парень, да как только узнал, что я беременная, сбежал.

- Он оно как, — понимающе качнула головой Надежда Анатольевна. — Значит, без отца растет детонька. Ну да ты не переживай, найдешь еще достойного мужика, глазки просто раскрой, в своей обиде не запирайся. Жизнь она такая, то даст, то отберет.

- Нет у меня ребенка, избавилась, — Полина заплакала. — И не будет больше. Бесплодная я. А что же насчет мужиков, то пошли они… Зачем мне муж, когда я и без него много зарабатываю. Для себя живу, работой. Меня ценят и уважают.

- Что же ты такое говоришь-то, — всплеснула руками бабушка. — Да разве мужики нужны лишь для того, что бы деньги зарабатывать? Что же вы за люди-то такие: «молодежь», — коли все деньгами меряете. Что же насчет того, что родить больше не можешь, то вот что я скажу: «Верить надо, любить и не сдаваться». — Тут у нас недалече часовенка заброшенная есть, говорят святое место. Когда еще деревни живы были, бабы туда с просьбами ходили. Постоят у развалин, помолятся, Бога попросят, смотришь и сбудется мечта-то. Только вот просить надо искренне, о чем душа горит, а не разум расчетливый. Сходи туда, попроси боженьку, нет для него ничего невозможного.

- Красивые сказки, — вздохнула Полина, — да вот только не верю я в них. Не бывает чудес. Со своей болезнью я, куда только не обращалась, денег выкинула столько, что не на одну квартиру в центре хватит, да только диагноз мой, как приговор: «Бесплодная».

- Не туда обращалась, и не там помощи искала. Сходи поутру к часовенке. Митька проводит. Попроси о ребенке, и главное попроси вновь в людей поверить, и любви не бояться. — Надежда Анатольевна поднялась. — Пойдем-ка милая спать, за полночь уже, а завтра день трудный. У внука в комнате тебе постелю. Он сейчас на заимке, так что отдыхай, и не бойся ничего.

***

Утро разбудило солнечным лучиком в глаза. Тюлевые занавески, на маленьком окне колыхались и наливались наполненными ветром парусами, на ласкающем открывшее глаза лицо сквозняке. Полина потянулась. В этом чужом доме, в чужой кровати она чувствовала удивительную легкость, и то, чего давно уже не чувствовала: покой, который, однако, тут же сменился на тревогу. Она опоздала на работу, чего никогда не случалось, и даже предупредить никого не может, так как в этой глуши не ловит связь.

За занавеской, заменяющей дверь, звучал мужской голос, и ему отвечала бабушка.

- Да посмотрю я эту машину, баб Надь. Проснется хозяйка, ключи даст и посмотрю, да вот только вряд ли починить получится, если что-то серьезное. У меня тут не автомастерская, и я не слесарь, а егерь.

- Ты уж постарайся Митя, девоньку эту и так судьба покалечила, а тут еще такая напасть. Несчастная она. Помочь надо. И вот еще что… Своди ее к часовенке, пусть попросит. Беда у нее страшная.

Поля, пожалела, что ночью разоткровенничалась, и не стала ждать, когда ее новая знакомая посвятит своего внука в ее проблемы, которые касались только ее и никого больше. Она быстро оделась и вышла к хозяевам дома.

- Доброе утро, —постаралась она как можно более дружелюбно улыбнуться.

- Доброе, — поднялся ей навстречу мужчина.

Высокий, стройный, широкоплечий, в брюках цвета хаки, заправленных в черные сапоги, которые он не снял на пороге, и в клетчатой рубахе навыпуск. Коротко остриженные черные волосы с седой прядью в челке, взгляд карих глаз цепкий и жесткий из-под перекошенных из-за уродливого шрама бровей, нос большой, явно после операции, губы, искривленные на одну сторону все из-за того же шрама через все лицо, одного уха нет. На вид ему лет сорок, а может, и больше, из-за уродства не разобрать. «Квазимодо какой-то», — подумала Полина и невольно скривилась.

- Проходи, дочка, присаживайся, завтракать будем, я блинчиков напекла, — подхватилась Надежда Анатольевна.

- Ключи давай, — ухмыльнулся внучек, явно заметивший неприятное впечатление, произведенное своим видом на гостью.

- Прошу на «Вы», — встала в оборонительную стойку Полина, которую покоробило от столь фамильярно-грубого отношения к ней урода. — Мы с вами незнакомы. Почините автомобиль, я заплачу.

- Иду на «Вы»! - рассмеялся Митя. — Воевать, значит, будем? Ну что же, мне не привыкать. Давай ключи, а оплату себе ставь, я человек не бедный.

- Возьмите, — Полина решила не обострять отношения и промолчала, всё-таки сейчас от этого грубияна зависело то, на сколько быстро она вернётся в город.

Бабушка между тем выставила на стол тарелку с блинами, блюдечко с медом и налила чашку чая.

- Кушай деточка, а потом сходи к часовенке, а на Митьку не злись, порченый он. Войной порченый, судьбой порченый, душа огрубела, а так-то он добрый и надежный.

- Мне бы умыться, — Полина оглянулась в поисках умывальника.

- Так, на улице, — пожала плечами бабушка. — Все у нас там, и умывальник, и туалет.

Не привести себя в порядок Полина не могла. Удобствами на улице ее не напугать, а вот оставаться непричесанной, с заспанными глазами и помятым лицом, себе позволить нельзя.