Дом над бездной

Жара была такая, что пот стекал даже с ресниц. Кирилл вытер лоб рукавом, но стало только хуже - камуфляж напитался потом уже на третий день, и теперь просто размазывал вонючую влагу по лицу. Воздух стоял плотной, тяжёлой массой, словно сам дышал, тянул гнилой пар из джунглей и разлагавшихся тел. Над ухом пискнула пуля - короткий, хищный визг, потом - сухой хлопок автоматной очереди. Кирилл даже не обернулся.

«Вот так подохнешь тут, - подумал он, - и никто даже не узнает. Официально нас здесь нет. И не было».

Пальцы привычно перебирали цевьё автомата, будто проверяя: всё при мне? Всё, кроме души. Та осталась где-то между Ростовом и разводом. Чёрт бы побрал Африку, частные контракты и эту влажную, вонючую смерть. Зато платят. Почти вовремя.
- Зелёный, правее! - крикнул в рацию.
- Принял! - коротко ответили.

Тонкая фигура метнулась между домами. Кирилл прижался к стене. Из-за угла - крик, автоматная очередь, визг женщины. Он втянул воздух. Тянуло гарью и тухлым мясом.

«Вот бы сейчас холодной минералки. Или прям в холодильник залезть. Больше ни за какие коврижки не поеду в африканские страны. Никогда. Ну разве что с танком. И кондиционером».

По плану они должны были выбить повстанцев из посёлка до наступления темноты. Маленький, никому не нужный клочок земли - но кому-то очень принципиально, кто тут будет с автоматом стоять. Кириллу было плевать. Главное - выполнить задачу. Остаться живым - это уже приятный бонус.

Он двинулся вперёд, жестом подозвал двоих. Тихо, по стеночке, как учили. Дворик. За глиняной стеной пальма, у дома - переломленный пластиковый стул, детская сандалия, следы крови. Кирилл поднял кулак, сигнал «стоп».

Дверь в хижине приоткрылась, и оттуда выскочил ребёнок. Мальчик, лет шести, худой, в рваной рубашке. Он что-то кричал, маша руками, - язык незнакомый, но по глазам было видно: паника. Кирилл сделал шаг к нему - и в этот момент замер.

Слева, у тени, повстанец. Высокий, с автоматом наизготовку. Уже вскинул. Уже прицелился. Всё произошло за миг. Кирилл рванулся к мальчику, толкнул его вниз, сам прыгнул следом, наваливаясь сверху.

Очередь прошила его сзади. Раз, два, три - каждый выстрел, как удар кувалды в спину. Воздух вырвало из лёгких. В ушах зазвенело.

Он упал, крепко обнимая дрожащего ребёнка. Тот кричал, но голос будто уходил в сторону. Кирилл уже не слышал. Только чувствовал: под пальцами - жизнь. Горячая. Настоящая.
«Зато ребёнка спас… долбанная жара… быстрее бы всё это прекратилось…»
И стало темно.

Он медленно всплыл из темноты - будто нырнул глубоко и теперь с трудом прорывался к поверхности. Белый потолок дрожал над глазами, и тошнота подступила мгновенно, в горле встал мерзкий, солёный ком. Кирилл попытался повернуть голову - не получилось. Только мысль вспыхнула: «Бляха-муха. Я живой?».

Оглушённое облегчение накрыло, как волна.

«Видимо, пацаны всё-таки вытащили... хрен знает как. Чёрт, может, на вертушке дотащили до города? Сейчас где-нибудь в госпитале. Главное - живой. Остальное разберём».

Он моргнул, и от простого движения в висках ударила тупая боль. Всё тело было ватным. Под ребром саднило, горло пересохло, каждый вдох давался с хрипом.

«Почему так тяжело дышать? И вообще... почему здесь так светло? Не похоже на полевой лазарет. И пахнет... травами? Где нафиг наш йод с потом и дизелем?».

Он попробовал пошевелить пальцами - вроде слушаются. Слабость леденящая, будто кости ватой забили. И тут кашель - хриплый, скребущий, вырвался сам собой.

Послышались торопливые шаги, и в поле зрения встала женщина. Красивая, аккуратно собранные каштановые волосы, одежда строгая, но не медицинская - скорее, как у горничной. Белый передник, засученные рукава. Она ахнула.

- Господин очнулся!!! - выкрикнула она с каким-то облегчением и бросилась прочь.

Кирилл зажмурился.
«Господин?.. Меня что, в госпиталь миссии ОБСЕ доставили? Если кто узнает, что мы тут, - всем капец. Особенно мне. Премии точно не видать».

Где-то хлопнула дверь. Воздух в помещении был прохладным, чистым. Ни капельниц, ни писка аппаратов, ни трубок в носу. Под затылком - мягкая подушка. Он попытался сосредоточиться, но мир плыл. Шаги. Трое? Нет, двое. Точно двое.

Один - высокий, сухой, будто выточенный из камня. Мундир строгий, но не российский, ни один шеврон не узнаётся. Идеально выбрит, волосы коротко подстрижены. Глаза карие, цепкие. Лицо будто сошло с учебника по истории: благородный профиль, крючковатый нос, холодная аристократическая сдержанность.

Второй - добродушный на вид доктор. Белый халат, очки в тонкой оправе, аккуратная бородка. Он подошёл ближе, покачал головой с тёплой улыбкой.

- Господин Зорич, вот видите, - проговорил доктор, - всё в порядке. Да, согласен, не каждый переживает инициацию так бурно... Но, как говорят, чем сильнее припадок - тем сильнее дар будет!

Кирилл с трудом сфокусировался. «Что за чушь?.. Какой припадок? Какой дар?..».

Военный коротко хмыкнул и пожал доктору руку.

- Спасибо. Вы - как всегда.

Он подошёл ближе и склонился над Кириллом. Лицо близко, глаза - внимательные.

- Сын, я переживал. Поправляйся.

Кирилл заморгал. «Сын?.. Почему все говорят по-русски?.. Это точно не африканский госпиталь. Точно не ОБСЕ. Что вообще за херня происходит?!».

Он попытался спросить, но горло перехватило. Снова закашлялся, больно, с надрывом. Подбежала та же женщина, ловко поднесла стакан.

Вода. Холодная. Настоящая.

Он сделал пару глотков. Холод пробежался по груди, приятно жгучий. Глаза закрылись сами собой.

Последняя мысль: «Как и хотел… Минералочка… холодная…»

Провал.

Он проснулся от голода. Настоящего, звериного, с таким урчанием в животе, что аж затылок сводило. Потолок - белый, но в дневном свете казался золотистым. Он медленно сел, огляделся. Всё было чужим: мебель тяжёлая, тёмное дерево, резные ручки, высокие окна в пол, шторы, похожие на театральные занавеси. Немного вычурно, но при этом - дисциплина в каждой детали. Даже простыня была натянута с армейской точностью.

Он встал босиком, ноги утонули в ковре. Подошёл к окну. За стеклом - лес. Не джунгли, не пески. Сосны, ели, и берёзовая аллея, тонкая, едва тронутая солнцем. У подножия - аккуратный парк. Газоны, скамейки, беседка. Английский стиль. И воздух - не влажный, а родной, терпкий.

- Что за… - пробормотал он. - Неужели домой перекинули? Прямо в госпиталь-пансионат? С чего вдруг такая щедрость?..

Он повернулся - и увидел своё отражение. Замер. Поморгал. Потом резко рванул к трюмо. В зеркале смотрел на него подросток. Лет четырнадцати. Щёки - ещё детские, но в скулах уже проступала взрослая резкость. Чёрные волосы, карие глаза. Выразительное лицо, почти картинное. Жилистый, сухой. Привлекательный. Девчонкам бы понравилось.

- Это не я, - тихо сказал Кирилл. - Совсем не я.

Он покрутил запястья, сжал кулаки. Всё - чужое. Незнакомое. Паника поднималась изнутри, как холод. Он судорожно открыл шкаф. Внутри - форма. Почти военная. Камзол, штаны с лампасами, плотная рубашка. Рядом - ремень, перчатки, сапоги. Всё начищено, выглажено. Одежда - другая эпоха.

Выбирать не приходилось. Он оделся молча. Ткань - плотная, холодная. Сапоги - тяжёлые, новые. Но сидело всё как влитое.

Он вышел в коридор. Пол - вишня, лакированная. Стены - картины в золочёных рамах. Где-то внизу - смех, лёгкий, женский. Пахло духами - густыми, пряными, как в старых флаконах. И вдруг - запах еды. Курица. Жареная, с корочкой.

Он пошёл по запаху, крадучись, как на операции. Кухня была просторной, тёплой. Каменная плита, медные кастрюли, резной буфет. Никого. На отдельном столе - блюда под крышками. Он приподнял одну - утка. Румяная, с картошкой и морковью. Живот заурчал. Он отломал ногу, сел, стал жадно есть.

- Батюшки, милостивый государь! - ахнула женщина.

Он обернулся, облизывая пальцы. На пороге стояла кухарка. Лет сорока, пышная, с румяными щеками. Фартук, шаль на плечах.

- Как можно, господин? На кухне, да ещё и руками! Батюшка ваш узнает - заругает меня. Проходите в столовую. Обед через десять минут. Сейчас все соберутся.

Он поднялся, вытер руки о полотенце и вышел.

Зал был огромный. Высокие потолки с лепниной. Паркет - зеркальный. Стены - в панелях, каждое зеркало - в золоте. Хрустальная люстра, тяжёлые портьеры. На стенах - портреты. Мужчины в мундирах, женщины в шелках. Воздух - сухой, пыльный, как в музейном зале.

Открылась боковая дверь. Вошёл тот самый мужчина - сухой, в форме, с выправкой.

- Вот ты где, сын, - сказал он. - А я к тебе зашёл - смотрю, нет. Думаю, не учудил бы ты чего. Кирилл, как себя чувствуешь?

Кирилл вздрогнул. Его назвали по имени.

- Вы кто? - спросил он шёпотом.

Отец нахмурился, кашлянул и чуть одёрнул мундир, будто собирался с мыслями. Глядел на него внимательно, чуть прищурившись.

- Сын, ты чего... - начал он, но осёкся. - А, ну да. Доктор говорил - пару недель будешь в себя приходить. Вообще-то ты четыре дня должен был лежать. Велели бульоном отпаивать тебя. А я не верил. Шельмец, - усмехнулся он, - не верил, что ли, в нашу кровь? Зоричи и не из таких передряг выкарабкивались!

Он подошёл и с весёлым, тяжёлым хлопком стукнул Кирилла по плечу. Тот чуть не пошатнулся. Мышцы были чужие, тело - подростковое, непривычное. Но удар был не злой.

Кирилл напрягся. «Он думает, что я... Зорич? Я же капитан Морозов. Или это сон? Это всё грёбаный бред под наркотой? Что здесь вообще происходит?!».

Он не успел открыть рот. В комнату легко, как по сцене, вошла женщина лет тридцати пяти. Шёлковое платье, волосы собраны в причёску, лицо спокойное, сдержанное, но в глазах - тревога. За руку она вела девочку. Та - лет шести, с длинными светлыми кудряшками, в платье, как у фарфоровой куклы.

- Кирюша, ну как же так, - сказала женщина и всплеснула руками. - Доктор ведь велел лежать! Ты и так нас всех перепугал... Я вот сколько себя помню - никто в роду ещё на инициации в обморок не падал. А ты лежал почти сутки. Такой бледный... Господи, как ты себя чувствуешь?

Она подошла, аккуратно коснулась его щеки. Тёплые пальцы, нежная кожа, аромат пудры и жасмина. Кирилл застыл. Он не знал, что сказать. Он не знал - кто она. Но нутром чуял: мать. А девочка тем временем запела, раскачиваясь, как на качелях:

- А наш Кирюша упаааал... и не встааааал... и весь такой беееелый...

Он замер, не зная, смеяться или прятаться. Но тут громко, по-военному чётко прозвучал голос:

- Варвара! Подавай обед!

Это был отец. Или человек, называющий себя так. Тон - как на параде. Женщина - та самая кухарка - тут же появилась в дверях и кивнула.

- Слушаюсь, ваше сиятельство.

Они прошли в столовую. Комната оказалась не менее пышной, чем зал: длинный полированный стол, десяток стульев, хрусталь, серебро. Скатерть снежно-белая, с вышивкой. На стенах - картины, на подоконниках - кованые подсвечники. Запах жареной утки и пряного вина наполнял воздух.

Кирилл сел, как ему показали. Спина - прямая, руки - на коленях. Он смотрел на тарелку, ощущая, как внутри всё стучит. Он не знал, кто он. Где он. Почему все говорят по-русски. Почему тело не его. Но он знал одно: сейчас нельзя выдать себя.

«Разведчик, мать твою, - подумал он. - Ну, герой, не истерии. Спокойно. Внимательно. Смотри, слушай, впитывай. Потом решим, что делать».

Он поднял глаза и впервые посмотрел на тех, кого называли его семьёй. И понял - спектакль только начинается. Обед был подан торжественно. Варвара и две молоденькие служанки сновали с блюдами, ставя их на стол с ювелирной точностью. Первым подали суп с курицей и лапшой, потом - пирог с грибами, мясо, тушёные овощи, фруктовый квас в хрустальных стаканах.

Кирилл ел, будто впервые в жизни. Стараясь не выдать себя, он копировал манеры окружающих: как держат ложку, как отодвигают салфетку, как кладут хлеб. Всё было новым. Всё - странным. Но вкус еды был настоящим.

- Кирюша, ну скажи, - мягко произнесла Екатерина (та самая женщина в шелковом платье), - ты точно себя хорошо чувствуешь? Лицо у тебя такое... бледное.

Он кивнул, не зная, что сказать.

- Просто немного непривычно. После всего.

- Это да, - вставил отец, откинувшись на спинку. - У тебя и вправду была бурная реакция. А ты слышал, Митрофан Скобельской тоже инициировался. В соседнем уезде. Хотят совместный праздник устроить. Хм. Может, и правильно. Молодёжь должна знать, что такое сила родов.

- Митрофан, - протянула Екатерина. - У него же бабка со стороны Костроминых?

- Ага, она самая. Магия земли, кажется. А у парня - огонь. Интересно.

Разговор шёл вперёд сам собой. Девочка - Варенька - перебивала, хихикала, рассказывала про собаку, которая съела её ленту. Кирилл сидел, как на минном поле. Ещё слово - и всё может рухнуть.

Наконец обед подошёл к концу. Варвара унесла блюда, Екатерина повела дочь наверх.

- Сын, - сказал отец, вставая. - Пойдём на воздух. Пора нам с тобой по-мужски.

Они вышли на террасу. Доски пола скрипели под сапогами, воздух был свежий, с еле уловимой прохладой. Вдалеке пели птицы. Отец достал трубку, набил табаком, прикурил. Несколько раз затянулся и выдохнул в сторону.

- Сын, ты пробудился. Магия - это дар, но и долг. Пора о карьере думать. Я выхлопотал тебе место в Петербургской военной гимназии. Лучшие наставники, строгая система. Всё как должно.

Слова ударили, как кулак в живот. Учебка. Крики сержантов. Грязь, пот, боль в мышцах. Снова дисциплина, снова система. Снова он не сам себе принадлежит. Пальцы сами собой сжались на перилах. Что-то внутри него оборвалось - и пошло наружу. С треском, почти со звоном, край парапета покрылся инеем. Морозный узор, как из зимней сказки, расползался по дереву. Лёд.

Отец поперхнулся дымом, кашлянул.

- Во как. Сильный дар. Но вот контролировать тебе его точно надо учиться.

Он стукнул трубку о перила, высыпая пепел, и усмехнулся.

- Решено. Через неделю - на паровозе, в Петербург.

Хлопнул Кирилла по плечу, повернулся и ушёл в дом. Кирилл стоял, глядя на белеющий лёд на парапете.

«Хуже уже точно не будет», - подумал он и медленно выдохнул.

Кирилл решил осмотреть поместье. Внутри всё казалось слишком театральным, а ему нужно было пространство - дышать, двигаться, понять, где он, наконец. Он прошёл через сад, мимо беседки, по гравийной дорожке, мимо ряда кустов, и вышел к флигелю. Невысокое здание с деревянной отделкой, уставшее от времени, но чистое и ухоженное.

Он толкнул дверь. Скрип.

Внутри пахло мылом, солнцем и мокрым бельём. На полу стояли деревянные тазы, в углу сушились простыни. И вдруг он увидел её.

Девушка. Совсем юная, лет шестнадцати. Черноволосая, с косой, растрёпанной от влажного пара. На ней был лёгкий сарафан, почти прозрачный, липнущий к телу. Подол задрался, открывая колени. Она стояла на коленях у таза и терла что-то руками, напевая негромкую, ласковую песенку. Кирилл замер.

Она его не замечала. Или делала вид. Он не мог оторвать взгляда. Тело - подростковое, но с рефлексами взрослого мужчины - уже выдавало своё. В животе кольнуло. Мысль мелькнула, быстрая, как пуля: «Мне ж теперь лет четырнадцать–пятнадцать... Гормоны. Ну да. Хотя... и девчушка хороша...»

Он сделал шаг назад. Потом ещё один. На цыпочках. Пот тихо выступил на спине. Сердце билось громче шагов. Он вышел за дверь, выдохнул, провёл рукой по лицу. Надо было отойти. Быстро. Сердце колотилось как бешенное.

Внутри флигеля девушка вдруг подняла лицо. Улыбнулась. Губы шевельнулись почти беззвучно.

- Глупый виконт... всё никак не решится...