Дом памяти

Он проснулся от боли в висках — тупой, раскачивающейся, будто кто-то завел мотор у него в черепе и забыл выключить. Сначала пришло физическое ощущение: холодный, шершавый пол под щекой, запах пыли, влажной древесины и чего-то горького, обугленного. Потом — осознание. Оно не принесло ответов, только вакуум.

Он открыл глаза. Прямо перед его лицом, в сантиметре от носа, лежала рассыпавшаяся многоножка. Он отпрянул, сел, и мир качнулся. Где это он?

Комната. Большая, пустая. Обои с коричневыми разводами отслаивались длинными языками. На потолке чернело пятно плесени. Сквозь забитые грязью окна лился белесый, рассеянный свет.

Он встал, пошатываясь. На нем были джинсы и темно-синий свитер. Руки пустые. Карманы — тоже.

«Имя, — прошептал он. — Как меня зовут?»

В голове была только белая, звенящая тишина. Паника подступила комком к горлу. Он заставил себя дышать.

Дом явно был заброшен давно. На стене, у дверного проема, чернел характерный узор — следы копоти от огня. Ремонт здесь не просто требовался — дом был мертв, сгорел изнутри и брошен.

Он вышел в коридор. Скрип половиц под ногами звучал невыносимо громко. Он заглянул в каждую комнату. Кухня с провалившимся полом. Ванная с разбитой раковиной и зеркалом, в осколках которого отражалось его бледное, незнакомое лицо. Ничего. Ни намёка.

Он вернулся в исходную комнату. Это был розыгрыш. Должен был быть. Кто-то привез его сюда. И теперь наблюдает.

«Осмотри всё. Должна быть зацепка».

Он опустился на колени. И тут его взгляд уловил контраст. В темном пространстве под кроватью лежал не бесформенный предмет, а четкий прямоугольник.

Он вытащил небольшой кожаный чемодан, старомодный, с потрескавшимся ремешком. Руки слегка дрожали, когда он расстегнул пряжки.

Внутри, на бархатной, выцветшей подкладке, лежал плюшевый мишка. Он был старый, потрепанный. Одна стеклянная глазка отсутствовала. Мех на боку и голове был опален, спекся в черные, ломкие корки. Но хуже всего были пятна. Темно-коричневые, почти черные, въевшиеся в ткань. Кровь.

К горлу мишки был привязан маленький, истерзанный бантик из грязной ленты. А к бантику — сложенный вчетверо листок бумаги.

Он развернул его. Бумага была плотная, желтоватая. На ней, ровным, почти каллиграфическим почерком, были выведены три слова:

«Умри, чтобы вспомнить.»

Он смотрел на них, стараясь понять. Мозг отказывался складывать буквы в смысл.

И тогда что-то в нем щелкнуло. Страх отступил, его сменила вспышка ярости.

Он вскочил на ноги, скомкав записку в кулаке.
— Ха-ха! Смешной розыгрыш! Очень остроумно! Может, теперь отвезете меня домой? Или я у вас в заложниках? Есть кто живой?!

Эхо его крика прокатилось по пустым комнатам и умерло в тишине. Тишина была абсолютной.

— Ладно, — прошептал он. — Значит, так.

Он бросил мишку с запиской обратно в чемодан и пнул его ногой. Затем развернулся и побежал. Из комнаты, через коридор, к входной двери, которая висела на одной петле.

Он выскочил наружу.

Перед ним раскинулась большая поляна, поросшая бурой, пожухлой травой. Дом стоял в ее центре. А вокруг, со всех сторон, стеной, стоял лес. Густой, темный, хвойный.

Не раздумывая, он рванул через поле к противоположной от дома стороне, к линии леса. Добежав до первых сосен, он оглянулся. Дом стоял посреди поляны, безмолвный и чужой. Ни одной фигуры.

Он нырнул в чащу. Лес поглотил его. Он бежал, лавируя между стволами, выбирая направление наугад. Он бежал минут пятнадцать, может, двадцать. Лес не менялся. Усталость накрыла его тяжелой волной. Он остановился, прислонился к широкому стволу старой сосны. Нужно было отдышаться. Подумать.

Он сидел, и тут его взгляд, привыкший к полумраку, выхватил просвет. Прямо сквозь деревья виднелось что-то светлое. Поле!

Надежда, острая и болезненная, кольнула его в грудь. Он поднялся, шел быстрым, нервным шагом, продираясь к просвету. Вот стволы стали редеть. Еще несколько шагов — и он вышел из леса на открытое пространство.

И застыл.

Перед ним лежала поляна. Большая, поросшая бурой, пожухлой травой. И в ее центре стоял дом. Дом с облупившейся краской, с черными подпалинами на стенах.

Это был тот же дом.

Он подошел к двери. Она была приоткрыта точно так же, как он ее оставил. Он толкнул ее.

В прихожей стоял запах пыли и гари. Он прошел в первую комнату. На полу, у стены, лежал кожаный чемодан. След от пыли, где он его пнул, вел прямо к нему.

Он опустился на колени. Руки снова дрожали. Он расстегнул застежки.

Бархатная подкладка. Опаленный, запачканный кровью плюшевый мишка. И бантик из грязной ленты.

Он развязал бантик. Записка. Тот же плотный листок. Он развернул его.

Те же три слова:

«Умри, чтобы вспомнить.»

Он сидел на коленях на холодном полу мертвого дома, сжимая в руках бумажку с безумным приговором. Беззвучный, истерический смех застрял у него в горле комом. Лес за окнами молчал. Дом молчал. Во всей этой вселенной звучал только его собственный, сдавленный, истерический смех.

Прошло минут двадцать. Смех угас. Он сидел на полу, обхватив колени руками, и просто смотрел в одну точку. Но где-то в глубине теплился крошечный уголек рациональности.

Он поднялся. «Нужно искать дальше. Не бежать, а изучать».

Он вышел в коридор и на этот раз повернул в противоположную сторону, в ту комнату, которую осмотрел мимоходом. Она была чуть меньше. Стены здесь были оклеены другими обоями — светлыми, в мелкий, почти стершийся цветочек.

Он водил взглядом по стенам. И его взгляд упал на предмет, лежавший лицом вниз у самой стены. Картина. Рама простая, деревянная, стекло покрыто толстым слоем пыли.

Он подошел и осторожно поднял ее. Перевернул.

И замер.

На картине, написанной маслом в наивной, почти детской манере, было изображено летнее поле. Ярко-зеленая трава, васильки, а на фоне — тот самый лес. А перед лесом, в центре, стояли три фигуры.

Одну он узнал мгновенно. Это было его собственное лицо. То, что он видел в разбитом зеркале. Он был изображен в светлой рубашке.

Позади него, обнимая за плечи, стояла женщина. Ее силуэт был легким, волосы длинными и светлыми. Лицо было обращено к нему, в профиль, и оно было… смазанным. Будто художник намеренно стер черты, оставив лишь ощущение улыбки и тепла.

А между ними, прижавшись к его ногам, стоял ребенок. Мальчик или девочка — было неразличимо. Маленькая фигурка в ярко-красной кофте. Лицо ребенка тоже было скрыто странной, влажной пеленой.

Он вглядывался, пытался пробить взглядом этот туман. Женщина… Ребенок… Он знал, что должен их знать. Он чувствовал, что знает. Но между чувством и знанием стояла бетонная стена. Он стиснул раму так, что пальцы побелели.

В этот момент снаружи раздался глухой, одинокий стук.

Он вздрогнул.

Стук повторился. Потом еще один. И еще. Их становилось больше, они учащались, нарастая, сливаясь в сплошной, хаотичный барабанный бой по крыше, по стенам.

Дождь. Ливень. Тяжелые капли обрушились на поляну, заглушая все звуки. Свет за окном померк.

Он подошел к окну. Стекла уже были залиты потоками воды. Он давно не видел такого ливня. С того самого момента…

Сердце дрогнуло. Резко, болезненно.

С какого момента?

Он прижал ладонь к груди. Боль была древней, душевной. Он пытался поймать тень воспоминания, которое лежало на подкорке, придавленное чем-то тяжелым. Он напрягся.

Но не мог. Просто не мог. Боль нахлынула с новой, невыносимой силой. Он стоял у окна, глядя в слепую водяную стену.

И тогда, сквозь однообразный гул дождя, он уловил другой звук. Не стук, не шум.

А музыку.

Тихую, далекую, мелодию, от которой кровь в его жилах превратилась в лед.
Женский голос, такой знакомый и родной... Слов было не различить. Голос доносился откуда-то снаружи, сквозь яростный грохот ливня.

Он выбежал из дома. Дождь бил по лицу, ветер выл, рвал мокрую одежду. Сначала он не понимал, откуда доносится песнопение — звук отражался от деревьев, кружил по поляне. Но потом, прислушавшись, он уловил направление — чаща леса, та самая, в которую он бежал в первый раз.

Он побежал. Ноги скользили по размокшей земле, ветви хлестали его. И по мере приближения к лесу, сквозь шум стихии, стали проступать слова. Тихие, но отчетливые.

Так далеко ты находишься, милый,
Так долго находишься в скорби.
Выйди же из страдания бессилий,
Просто умри, чтобы вспомнить.

Женский голос пел это на мотив простой, колыбельной мелодии. Слова повторялись, нарастая в громкости, врезаясь в сознание, как гвозди. «Умри, чтобы вспомнить… Умри, чтобы вспомнить…»

Он буквально вползал в чащу, цепляясь за стволы. Грязь засасывала обувь. И вот, поскользнувшись на мокром грунте, он упал лицом в жижу из воды, хвои и земли.

Всё затихло. Только дождь продолжал хлестать по его спине, по затылку. Изможденный, он медленно, с трудом поднялся на колени, отплевываясь, и поднял голову.

И обомлел. Этого не может быть.

На толстой, низкой ветке старого дуба, в десяти метрах от него, висела женщина. Она висела давно — тело обвисло, одежда истлела, кожа покрылась сине-багровыми пятнами. Длинные, спутанные волосы слиплись от дождя. И все же, несмотря на разложение, несмотря на ужас этой картины, он узнал силуэт. Ту самую женщину с картины. Ту, что обнимала его сзади.

Сердце билось так сильно, что вот-вот выпрыгнуло бы из груди. Что-то отчаянно забилось, затрепетало в памяти, ударившись о ту самую стену. Отчего ему так больно? Как он не увидел ее сразу, когда впервые заходил в чащу? Адреналин, паника — они ослепляли.

И тогда его взгляд скользнул чуть в сторону. Рядом с женщиной висела вторая петля. Из такой же грубой веревки. Пустая. Она медленно раскачивалась на ветру, мокрая и тяжелая.

Для кого?

«Умри, чтобы вспомнить…» — пробилось сквозь гул в ушах.

Боль — душевная, физическая, всепоглощающая — уже не была невыносимой. Она стала фоном, реальностью. Он больше не мог терпеть. Не мог бежать по кругу. Инструкция была дана. Ключ — найден.

Он подошел к дереву. Ветка была низко. Кое-как, цепляясь за мокрую кору, он вскарабкался, сел на ветку рядом с пустой петлей, свесив ноги. Он еще раз оглядел женщину. Лицо было скрыто волосами, но в очертаниях было что-то до боли знакомое. Родное.

«Кто же ты?» — хотел он спросить, но из горла вырвался лишь хрип.

Он повернул голову в сторону дома. И сквозь пелену дождя, в окне своей комнаты, он заметил маленький силуэт. Силуэт, который был едва выше подоконника. Деталей разглядеть было нельзя. Только темный контур на светлом фоне стены.

Слезы хлынули рекой, смешиваясь с дождем, затуманивая мир. Истерический, душераздирающий вопль, копившийся в нем с момента пробуждения, вырвался наружу, заглушив на мгновение вой ветра.

Он больше не думал. Не анализировал. Он устал. Он принял решение.

Дрожащими руками он накинул на себя мокрую, колючую петлю, затянул узел под челюстью. Еще один взгляд на женщину. На дом. На силуэт в окне.

Он спрыгнул с ветки.

И…

Он вспомнил.

— Что? Что это такое? — Ассистентка профессора подбежала к мониторинговому оборудованию, поправляя спадающие очки. На одном из экранов кривые мозговой активности скакали в бешеном танце. — Профессор, вы это видите?

Пожилой мужчина в белом халате медленно подошел, его лицо было серьезным. — Вижу. Плохи дела. Он вспоминает.

— Но зачем? — в голосе ассистентки звучала паника. — Он же сам просил стереть ему все воспоминания об этом инциденте! — Она бросила жесткий взгляд на газету, лежавшую на столике. В заголовке крупными буквами было выведено: «Мать не смогла смириться с ужасной участью своего ребенка. Трагедия в лесном доме.»

— Знаешь, порой люди не могут забыть даже самые мелочи, — тихо сказал профессор, глядя на неподвижное лицо пациента на операционном столе. К его голове были подключены десятки электродов, а над ним мерцали сложные голографические проекции — та самая поляна, дом, лес. — А здесь… — Он взглянул на строки из статьи: «Девятилетняя девочка заживо сгорела в доме, который родители покинули всего на несколько часов, оставив ее с няней. Няня, не справившись с чувством вины, покончила с собой на месте трагедии. Отец ребенка находился в глубокой депрессии…» — Это первый случай. Из всех пациентов он единственный, чья психика отказалась принимать забвение. Слишком сильная травма. Слишком мощная привязка к месту.

— Но вы же давали четкие инструкции! Подготовка к процедуре индуцированной летаргии с селективным подавлением памяти длилась почти два месяца! — взволнованно пролепетала ассистентка. — Что мы будем с этим делать? Он прорывается сквозь барьеры!

Профессор тяжело вздохнул и подошел к главному пульту. — Он погружен в искусственно созданный кошмар на базе его же воспоминаний. Цель — прожить травму в безопасном, контролируемом пространстве и позволить нам «архивировать» ее. Но он не проживает. Он тонет. И теперь его подсознание ведет его к единственному, по его мнению, выходу. Который мы смоделировали как вариант.

— Что вы хотите сделать?

— Отключить аппарат жизнеобеспечения в состоянии летаргии. Прервать цикл.

— ЧТО? ПРОФЕССОР, ЭТО ЖЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ! А ЕСЛИ ЕГО МОЖНО ВЫВЕСТИ ИНЫМ ПУТЕМ? ЕСЛИ…

— Иногда лучше уйти в спокойствии, чем жить с воспоминаниями, — прервал ее профессор. Его голос звучал устало, но твердо. Он взял со стола толстую папку и открыл ее на последней странице. — Он сам это понимал. Посмотри.

Ассистентка посмотрела на контракт, подписанный рукой пациента. Ее взгляд задержался на выделенном абзаце: «…я осознаю, что процедура «Лета» сопряжена с риском необратимых последствий, включая отказ сердечно-сосудистой или нервной системы в состоянии контролируемой летаргии. Я принимаю на себя все возможные последствия и снимаю с персонала клиники и лаборатории ответственность за летальный исход в случае сбоя или невозможности возвращения к нормальной мозговой активности…»

Подпись. Размашистая, уверенная. Теперь она казалась лебединой песней.

— Нет… Я не могу, нет… — Девушка закрыла лицо руками и выбежала из операционной. За дверью послышались сдавленные рыдания.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только монотонным пиканьем аппаратов. Профессор подошел к столу. Он посмотрел на лицо мужчины. По его неподвижной щеке, из-под закрытых век, медленно скатилась единственная, чистая слеза.

— Я знаю, — тихо сказал профессор. — Ты нашел ее там. И нашел их. Ты бы не хотел проснуться в мир, где их нет. Там, в твоем сне, ты с ними. Уходи с миром.

Его палец лег на большую красную кнопку с надписью «ЭКСТРЕННОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ». Он нажал ее без колебаний.

Пиканье аппаратов оборвалось. Гул генераторов стих. Голографические проекции — дом, лес, дождь — дрогнули и рассыпались на миллионы светящихся точек, которые угасли в темноте.

На экране монитора, показывающем энцефалограмму, бешено скачущие линии вдруг вытянулись в одну ровную, безжизненную прямую.

Тишина.