Дом под одуванчиком

В качестве эпиграфа:

В глубинах ночи мириады звёзд,

Как золотые рыбки в тёмных водах,

То заплывут под серповидный мост,

То выплывут на лунную дорогу.

И расписав хвостами купола

Старинных, будто время, кипарисов,

Росою окропляют города

Душистых трав с дворцами из ирисов.

На берегу сверкают жемчуга,

Гора в реке купается вершиной,

Не отличить – где небо, где земля.

Размыла ночь границы между ними.

Одетые туманами в меха,

Простёрлись ниц бескрайние просторы,

Склонились до низин седые горы,

Срывая, словно шляпы, облака...

Лишь сударь белокурый в тишине

Кивнёт расшитой бисером короной

Не как слуга, но как родной отец,

Что дочь благословляет строго.

В калейдоскопе бусин на челе

Все краски мира вскоре заиграют,

Едва он ночь с рассветом обвенчает,

Отдав с приданым царствие сие.

Тогда с короны бисер облетит,

Лишь ветер поднесёт свои ладони,

И одуванчик к небу воспарит,

Оставив на престоле полдень...

Глава 1. Заговорённая нить

Ответив полумесяцу улыбкой, Жёлудь утопил взор в тёмном небосводе, словно перо в чернильнице, прежде чем воззриться на папирус, где думы его обернутся завитками слов.

«Жизнь – это книга, которую мы пишем сами...» - начал он, прошивая страницу чёрной нитью крючковатого почерка.

«И если ум – это перо, а знания – чернила, то нечего и думать о складной повести, коли перо твоё тупо, а чернильница – пуста…»

Когда же письмо завершилось, и точка упавшей звездой легла на исписанный лист, морской бриз услужливо придвинул следующий. Но здесь лодочка размышлений Жёлудя села на мель. Пальцы запрыгали по столешнице барабанными палочками, отстукивая марш времени, что безвозвратно утекало, не оставляя на бумаге ни следа.

О чём же ещё написать? – подумал летописец, блуждая взглядом по комнате спящего дома: по сонным книгам на кособоких полочках, по дремлющим в горшках фиалкам, по спящей крова-а-а… Зевнул. Нет, в сторону кровати лучше не смотреть. Наконец, взгляд пал на собственную тень, а затем поднялся к светлячку на жёрдочке. Но и они молчали, убаюканные шелестом прибоя и стрекотом сверчков.

Последней каплей, смывающей бдение, стал аромат лаванды, которым повеяло со стороны синих гор. Тогда Жёлудь сладко потянулся и умостил дубовую щёку прямо на столе, из-под опущенных век любуясь тем, как морская даль сливается с бесконечностью ночного неба. Он уже не противился той безмятежности, что тянет на дно сновидений.

Да только сон книгочею лишь снился – внезапно нечто вырвало из дрёмы, словно удочкой. Нечто такое, что вращает планету и печатает в земле историю мира.

Это были шаги...

Решив погасить свет, дабы не выдать своего бодрствования, Жёлудь накрыл светлячка колпаком и соскочил с кресла. Но как всегда впопыхах запутался в длинной рясе и шлёпнулся на пол.

- Жёлудь упал, - озвучил непреложное, ползком пересекая комнату, - И кого это носит по свету в столь поздний час? Гуляка-ветер и тот уже прикорнул, - посетовал хозяин, заглядывая в замочную скважину.

И что же он увидел на дворе? По узкой тропинке среди трав, что шепчут колыбельные спящим букашкам, со всех ног бежала какая-то незнакомка в зелёном хвойном платье. И ладно бы просто бежала – пускай себе бежит, куда глаза глядят. Кому жалко-то? Но ведь глаза её глядят в сторону одуванчика, аккурат под которым ютится обитель Жёлудя! Тихая и мирная обитель, где превыше всего ценятся покой и благодать.

Правда, на почве этих ценностей у Жёлудя нередко возникал спор с собственным кровом. Скажите мне, - вопрошал сын дубравы овеянные дрёмой своды, - что интересного, эпохального, бередящего сердце и питающего ум может произойти в этом сонном царстве? Как могу я вести летопись, не располагая приключениями, судьбоносными встречами и хоть сколько-нибудь важными событиями? Право же, будь моя жизнь озерцом, я наблюдал бы в ней лишь жирных карасей, проводящих дни и ночи в ленивом заплыве от камыша до камыша. Нет, домик, так не годится! – повторял Жёлудь во время данных разногласий и подводил итог:

- Чтобы пруд не зарос тиной, ему необходим свежий приток. А карасям – зубастая щука.

И всё же теперь, вопреки жажде приключений, юный мудрец судорожно пытался запереть дверь, чтобы эти самые приключения остались за порогом вместе с сухопутной щукой, бегущей к его дому. Но едва припомнил он о том, что никогда не держал ни засова, ни подпорки, как незваная гостья влетела в сени.

Тотчас же лбы поздоровались звонким ударом.

- Жёлудь упал, - сообщил половицам летописец и пощупал свежую шишку на лбу, - Ну, здравствуй, шишка!

- Откуда ты знаешь моё имя? - удивилась теперь уже знакомка, которая тоже сидела на полу и потирала лоб, звенящий от удара, будто колокол.

- Шишка? Тебя, правда, так зовут? А почему? – когда любопытство Жёлудя поднимало голову, даже самые свежие обиды тут же выцветали, как старые чернила. Он уже забыл про то, что собирался отчитать хулиганку за вторжение.

- А разве непонятно? Потому что я – шишка! И ты только что меня набил.

- Это я-то тебя набил? Да ты же сама себя мне набила! Или нет? Постой, разве такое возможно? Что-то я совсем запутался…

- В любом случае, это теперь твои заботы. А мне пора бежать, - заявила Шишка, поднимаясь и отряхивая хвойное платьице.

- Бежать? Уже? Но ты ведь только что пришла!

- Как пришла, так и ушла. Не впервой, знаешь ли. Ты только не пойми меня превратно: домишко твой уютный, спору нет, приятно пахнет деревом и… книгами? Но теперь, когда дело сделано, мне нужно идти дальше.

- Дело? – удивился книгочей, гадая о том, какое такое дело швыряет Шишку по земле, а наперво – по головам земляков.

- Хм-м. Кажется, понимаю, что у тебя за дело… - наконец, кивнул Жёлудь, поглаживая странный, но очень дельный подарок у себя на лбу, - Значит, так и кочуешь ты из края в край, из дома в дом, да набиваешь шишки всем кому не лень?

- Не просто шишки, а шишки жизненного опыта! Я делаю важное и полезное дело, а взамен все только ворчат и жалуются…

- Чего и говорить? Опыт тем дороже, чем больнее. Однако ты в этом не винова… Постой-ка. Опыт тем дороже, чем... Блестяще! Это надо записать!

Жёлудь подобрался и, словно на пружинке, одним махом оказался в кресле, с которого благополучно...

- Жёлудь упал.

А следом упали и писчие принадлежности. Чистый лист накрыл голову, не давая мыслям разбежаться. Но поскольку озарение – гость непостоянный, летописец не стал терять времени и продолжил письмо прямо на полу.

«Всякий богат, кто в копилке лет хранит злато воспоминаний да серебро впечатлений. Но мудр тот, кто более всего дорожит медяками набитых шишек. Ибо опыт – монета неразменная. И как ладная мошна хранит достаток, так опытный ум приумножает познания.

Вестимо, кошель дорог кроем – не содержанием…»

Шишка бросила на чудака косой взгляд.

- Ёлки зелёные! Видать, знатно я ему приложила. Глянь, как пылко царапает буквицы! Эдак и бумагу прожечь недолго…

- Рукописи не горят, – отмахнулся писарь, ненароком окропив щёку гостьи мелкими брызгами чернил, - Всё! Готово. А теперь… - он в ожидании подставил лоб, - Давай ещё разок.

- Чего – ещё разок? – выкатила очи обескураженная Шишка.

- А ты как думаешь? Мне нужна ещё одна шишка!

- Ещё одна? Я не ослышалась? Да раньше белки откажутся от орешков, чем кто-нибудь попросит тумака! Боюсь, друг мой, что если тебе потребно набить вторую шишку, то это значит, что первой более чем достаточно. Не боязно самому-то? Чай, не богатырь! Посмотришь на тебя и думаешь – в чём только душа держится?

- Не боязно мне. И ты не тушуйся. Мы, жёлуди, народец крепкий. Обещаю, что ворчать и причитать не стану. Просто шлёпни ещё разочек и всё. Для озарения. Ну, пожалуйста!

- Вот ведь привязался, репей! Но что поделать? Хозяин – барин. Всамделишно, когда это неприятности нужно было упрашивать? – порешив так, сосновка хрустнула пальцами и, плотно сжав меткий чешуйчатый кулачок, с размаху треснула им по сверкающей скорлупке. Да так, что у бедолаги искры из глаз посыпались! И отлетела голова…

- Запиши это себе на лбу: лучше потерять озарение, чем голову! – ворчала Шишка, пришивая колпак Жёлудя на место.

- А что, если истина мне дороже головы? – возразила голова летописца, - Видишь ли, однажды Вековечный Дуб, всем мудрецам мудрец, всем желудям отец, благословил меня в путь-дорогу. Дабы изведал я земли Вилдкауда и вобрал в себя их мудрства, чтобы в свой черёд прорасти достойным родителя древом. Так и пал я с веточки да покатился…

- Иначе говоря: с дуба рухнул, - смешок сам собой вырвался из сосновых уст, - Да не ёрзай ты, если не хочешь, чтобы я пришила колпак к твоему носу! Значит, говоришь, катился-катился и докатился? Тогда мы с тобой одну дорожку делим. Только вот с разных сторон катимся. Ты за судьбой идёшь, а я от своей сбежала.

- Сбежала?

- Ага. Сбежала. Так уж сталось, что матушка моя, Сосна Вечнозелёная, по обычаю древнему обещала меня в дар белкам. Уже и смотрины назначила, соседей упредила – там: тётушек-ёлочек, дядюшек-кедров, кумовьёв-пихтачей и прочая, и прочая. Семейка у нас немалая, сам знаешь. Ну а я что? Я уши навострила и думаю себе: а нужно ли мне такое счастьице – быть под орех расколотой? Вот уж нет, мамань, увольте! Не серчайте, кумовья, досточтимые дядья! Так, наспех собралась да первому подорожному на голову – прыг! – и в лукошко. Только меня и видели. А там уж, как говорится, куда очи, туда и онучи…

Закончив орудовать иглой, беглянка затянула узелок потуже, продолжая нашёптывать что-то тихо и загадочно, словно заклинание. А затем откусила нитку.

- Ну, вот и ладушки, принимай оладушки! Я тебе особый шов сделала – заговорённый, - сказала Шишка, вернув остаток нити Жёлудю.

- Поклон тебе, умелица, до самой земли! – обрадовался книгочей и круто наклонил голову туда-сюда, будто маятник, - Добрый шов. Пожалуй, стяжка покрепче старой будет. А заговор какой?

- А такой, чтобы у тебя появился друг – надёжный, как эта нитка. Ведь дружба, чтоб ты знал, есть корень всей мудрости. Именно дружба связывает мир и не даёт ему развалиться, как старому башмаку. А уж с верным товарищем, глядишь, и по землям пройдёшь, и мудрства искомые соберёшь, - сказав это с улыбкой, Шишка вдруг пригорюнилась, как если бы сама нуждалась в таком друге, - Однако засиделась я. Пора бежать…

А значит, пора и до ворот провожать? Но до того неуютно стало Жёлудю, будто нечто кололо его изнутри. И не с изнанки колпака – свежий шов был ладно скроен и ничуть не мешал. Возможно, это внутри самого Жёлудя занозой кололась тоска? Летописец вздохнул, опуская взгляд. И тут заметил кое-что, чего не углядел ранее.

- Ой, Шишка, гляди! Твои бусы… они же порвались, когда мы чебурахнулись! – всплеснув руками, заботушка кинулся собирать бусинки. А когда закончил, насадил их на остаток той же нитки вместе с шёпотом, - Вот, смолка, держи. Теперь они тоже заговорённые…

- Правда? А какой заговор? – янтарные очи заблестели.

- А такой, чтобы однажды путеводная нить замкнула круг твоих скитаний на доме, где тебе всегда будут рады. Ведь самое лучшее в странствиях – это возвращение домой.

Шишка надела бусы, позеленев от радости, в то время как Жёлудь зарделся от смущения. Они переглянулись на крылечке. Украдкой. На прощание. Дабы лучше понять, что оно им не по сердцу…

Глава 2. Верное направление

«Позволь, я подскажу тебе дорогу, странник.

Слева от тебя лежит путь несогласия. И словно трещины на сухой земле, дорогу сию покрывают развилки. Ибо это путь независимых, упрямых и сильных людей, каждый из которых идёт к своей цели. Говорят, что здесь пилигримы теряют всех спутников, но в конце обретают себя.

Справа же стелется дорога согласия. Она прямая как стрела и ведёт людей к общей цели. Здесь ты встретишь множество сподвижников и обязательно примкнёшь к большому каравану. Однако имей в виду, что если не встанешь во главе, то всю дорогу будешь глотать пыль…

Прости, что? Ты хочешь узнать о змеиной тропе, что карабкается на горный хребет меж согласием и несогласием? В таком случае знай, путник, что это тропа сомнения. Один добрый мирянин поведал мне, будто однажды взобрался туда и увидел внизу сонмы людей, которые безнадёжно заблудились…»

Дубовые пальцы-веточки аккуратно закрыли Книгу Дорог и передали Шишке.

- Думаю, на сегодня хватит историй. Пожалуйста, верни книгу на полку, - попросил книгочей, но, едва встретившись взглядом с подругой, ненароком прочёл ещё одну историю. Историю неутолимого любопытства, написанную в глубине сосновых глаз.

- Один добрый мирянин… - повторила Шишка задумчиво, - А сам ты, Жёлудь, разве не взбирался в эту гору? И что же там было?

Но в ответ сказитель лишь развёл руками.

- А ты как думаешь, смолка, что там было? Жёлудь упал!

Вот так вот, сидя у окошка и листая книги, друзья незаметно для себя перелистнули и звёздную ночь. Запах мокрых от росы трав уже не дурманил, навеивая сон. Теперь ноздри щекотало солнце, усиливая сладкий аромат раскрывшихся цветов. Да и скрипки кузнечиков уступили птичьему оркестру – вся округа встречала новый погожий денёк!

И если ночью Шишка сравнивала Жёлудя с мудрым филином, то к утру отметила, что он превратился в бобра. Не буквально. Но по буквам раскладывал на полу кипы свитков, бумаг и книжиц, словно и впрямь решил построить в читальне литературную плотину от «а» до «я». Наконец, Шишка не выдержала и в шутку нарекла его прожжённым буквоедом.

- Или ты строишь заставу, чтобы отгородиться от навязчивой гостьи? А, дубок? – усмехнулась она, сидя на сундуке и болтая ножками.

- Глупости, Шишечка. Ты же мой друг! А друзья меж собою стен не возводят. Только мосты. Поэтому, как друг, я прошу тебя впредь запоминать, откуда ты берёшь книги, чтобы затем класть их на место. Потому что книги тоже наши друзья, и они очень любят порядок.

Книги одобрили внушение Жёлудя. Настолько одобрили, что самая большая из них прыгнула на книгочея с верхней полки, распахнув переплёт, словно руки. Видимо, хотела наградить мудреца благодарными объятиями. Но столь весомой благодарности Жёлудь не выдержал и…

- Жёлудь упал, - прокряхтел под тяжестью фолианта, - Шишка, можно тебя попросить?

- Хе-хе, разумеется! Сейчас подсоблю. Ух, не книга, а целый ларец, - подметила дочь сосны, помогая приподнять книжищу, чтобы страдалец мог выбраться, - Выходит, ты искал именно её? А зачем?

- Затем, что это домовая книга. Самый большой мост между внешним миром и нашим домиком. В ней записано всё, что когда-либо происходило в здешних пределах. И сейчас я проведу тебя по этому мосту, – объяснил тот и, любовно погладив чистую страницу, взялся за перо, - «Стены моей обители сей записью уведомляю, что в тридесятую пору цветущих одуванчиков Шишка Сосновая вошла в этот дом и ныне вольна жить здесь сколько пожелает. Подписано: Жёлудь, сын дубравы», - испачкав ладошку чернилами, он приложил её к странице и широко улыбнулся растроганной подруге, - Давай, приложи рядышком свою лапку!

«Пройдя по мосту» и кое-как отмыв руки от чернил, Шишка стала помогать Жёлудю готовиться к походу. А на вопрос – куда? – книгочей ответил что-то про верное направление.

- А разве такое есть? Если верить Книге Дорог, то куда ни пойди, останешься в дураках.

- Согласие, несогласие, сомнение… - вздохнул Жёлудь, шагая деревянным циркулем по старой берестяной карте, - Видишь ли, я сомневаюсь в том, что ты согласишься с тем, с чем не согласен я. Но всё же верное направление есть! Однако, стоя на месте, мы его не найдём. Нужно обязательно идти.

Шишка с любопытством нависла над картой, куда с пёрышка Жёлудя только что лёг аккуратный крестик, обозначив цель грядущего путешествия.

- На юг? Сквозь лесные дебри? Фи! Там же полно белок! – скривилась белкобоязная, - А нельзя ли поискать верное направление в… ну, скажем… в другом направлении?

- Конечно же, можно! Однако именно в этом месте живёт очень смышлёная пимпла. Видишь это? – дубок коснулся пары свитков у себя на поясе, - Не быть мне летописцем, если бы не Колючка, которая делает для меня папирус. Загвоздка в том, что это последние листочки. А значит, время пополнить запасы.

- И ты ходишь к ней всякий раз, когда кончается бумага?

- Вообще-то нет. По обыкновению Колючка приходит сама в пору молодой Луны. Но на сей раз она где-то запропала.

- Луна?

- Колючка.

- А-а, ясно! Пимпла, значит? Это же древесный иглошёрст?

- Он самый, Шишечка. Подай, пожалуйста, линейку. Благодарю.

- Надо же. Кроме лесных ёжиков, я иглошёрстов не видала. Но всегда хотела поглядеть! Ведь говорят, что пимплы – самые забавные зверьки во всём Вилдкауде, – сосновое недовольство сменилось пихтовой радостью, с которой она и затянула узелок на дорожном мешочке, - Как ты там рёк: стоя на месте, верного пути не отыщешь? Тогда не будем терять ни минуты!

И уже через миг друзья шагали по дороге в компании провожатых-ветерков.

Солнечное коло неспешно катилось по небесному раздолью, влача за собою облачный воз, нагруженный календарём минувших дней. Чуть ниже парили орлы, сверкая белым, как снег, оперением. А ещё ниже – в лоснящемся море луговых трав – купались их крылатые тени, то и дело накрывая фигуры двух маленьких человечков. Слишком деревянных, чтобы привлечь плотоядных хищников. А потому шагали человечки беззаботно и весело, подпевая сверчкам и считая повороты на муравьиной тропе в объятиях цветущего ковыля.

Когда же поле осталось позади, путь ходокам преградил лесной вал. И здесь Жёлудь вновь развернул карту.

- Что-то не припомню я этой развилки. Неужели дорожку спутали? Ой-ей… - запричитал он, прыгая взглядом то на карту, то на раздвоенную, что змеиный язык, тропу, - Так нет ведь. Всё верно. Муравьи пришли сюда тем же следом, что и мы! Ничего не понимаю…

- Не понимает он, - хихикнула Шишка, озирая могучие вязы, - А помнишь ли ты, домосед, когда в последний раз приходил сюда? Не удивлюсь, если в ту далёкую пору эти деревья были ниже крапивы.

- Пожалуй, ты права. Но лишь на четверть. На четверть высоты этих деревьев! – Жёлудь проследил взглядом за муравьиным караваном, что двигался ни влево, ни вправо, а прямо – дружно карабкаясь по стволу дерева. Похоже, карта и впрямь устарела. Все торные дорожки давным-давно застил лес.

И пока сын дубравы корпел над расчётами, дочь сосны утюжила землю носком сапога, откровенно скучая. Как вдруг заметила, что самый крошечный муравьишка отстал от своих братьев. Очевидно, малыш растерялся, никак не понимая, на какой из корешков ему взобраться, чтобы догнать остальных. Улыбнувшись, сосновка наставила малютку на верное направление. И это навело летописца на мысль, что им двоим тоже не помешает помощь кого-то, кто намного крупнее их. Помощь кого-то, кому с высоты виднее, куда нужно идти.

- Что ж, покуда моя карта поросла быльём, давай узнаем дорогу у самого главного в мире картографа? – предложил Жёлудь, в очередной раз доказав спутнице, что шире его улыбки может быть только его кругозор.

- И кто же этот картограф? – спросила Шишка, сгорая от любопытства.

Отведя подругу на залитый солнцем холмик, Жёлудь велел стоять смирно и не двигаться, что для такой непоседы, как Шишка, было столь же непросто, как для реки – обернуться вспять.

- Вот так. Ты теперь гномон, - заявил дубок важно, но отчего-то сей же миг отхватил неважный подзатыльник.

- Сам ты гном! – возмутилась Шишка, высунув коричневый язычок, - Между прочим, сосны вырастают гораздо выше дубов. Понял, коротышка?

- Да ты не так поняла, Шишечка! Гномон – это… ну, это такая пирамидка или столбик. Они показывают время, - поглаживая затылок, объяснил книгочей. Но встретив во взгляде спутницы непонимание, бессильно всплеснул руками, - Просто стой на месте и сама всё увидишь.

- Ничего я не увижу, если гляделки зальёт смолой. А их непременно зальёт на таком солнцепёке!

Ох и не нравилась ей вся эта затея. Но куда деваться? И пока Шишка нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, Жёлудь не отрывал глаз от её тени. Время от времени он оставлял на песке линии, зачем-то отмеряя её длину. И чуть снова не получил нагоняй, обозвав эту разметку кадраном. А когда гномон в лице Шишки уже собирался обидеться, что Жёлудь смотрит на тень так заворожённо, как не смотрит на красивое хвойное платьице, от затрещины наблюдателя спасло лишь одно…

- Полдень! – радостно воскликнул Жёлудь и подскочил, указывая пальцем в ту же сторону, куда смотрела самая короткая линия, - Значит, где-то там север, а нам в противоположную сторону. На юг – по левой тропинке. Потому что пимпла живёт в южной части леса. Вот видишь, Шишка, солнечные часы показали нам дорогу!

- А ещё они показали предел моего терпения. Давай, пошевеливайся, кадран этакий! – тоже повеселев, Шишка бойко зашагала по тропинке, толкая впереди себя изобретательного друга.

Миновав заросли чертополоха, друзья вскарабкались по косогору, за которым тропинка терялась в мозаике чёрно-белых берёзок. Здесь полуденный зной наконец отпустил. Повеяло свежестью – не иначе как внизу, по ту сторону склона, путников ждал водопой.

- Ну-ну, не рассиживаться! – притопнула Шишка, обмахиваясь веточкой папоротника, будто веером, - Сам часы напролёт держал меня на солнце, чуть вся смолой не истекла, а теперь, гляди ж ты, разморило его за пядь от водоёма!

- Да будет тебе, Шишечка. Дай камушек из лаптя вытряхнуть. Кстати, забавное совпадение… - начал, было, книгочей, присаживаясь отдохнуть после взгорка. Но договорить не успел, потому что булыжник, на который он сел, решил сам вытряхнуть Жёлудя. Стало быть, в отместку за младшего брата, - Ай-эй! Ты куда? Куда покатился? Обожди, дурацкий камень! Сто-ой!

И смех, и грех, но попытки спастись привели лишь к тому, что Жёлудь запрокинулся назад да покатился впереди грохочущего валуна. А значит – пиши пропало! Вот и пришлось Шишке кинуться следом, дабы оседлать голыш на ходу, аки резвого барашка. Вскочив на каменный шар, она быстро засеменила ножками, отводя беду от невезучего товарища. Ещё бы чуть-чуть и от дубка полетели щепки. Но стараниями лихой наездницы валун сменил направление и скатился в ручей.

Бултых!

- Вот уж, правда, забавное совпадение! Спасая тебя, я спасла булыжник. Ведь как знать, кто из вас, твердолобых, треснул бы пополам, налети вы друг на друга, - хихикнула смолка, помогая другу собрать растерянное по всей тропинке добро.

Смутившись, дубок отвёл взгляд. Жёлудь упал! – что тут ещё скажешь?

- Зато камушек из лаптя вылетел, - скромно подметил он, - Однако совпадение вот в чём: ибо этот валун такой же безымянный, как и берёзовая роща, и тропа, и тот холм, и этот ручей, и всё остальное в здешнем лесу.

- Ну да. А что в этом такого? – удивилась Шишка.

- Как это, что такого? Ты разве не понимаешь, что у всего должно быть собственное имя!

- Так уж и у всего? Вот я, например, Шишка. Такая же шишка, как множество других. А ты – Жёлудь. Просто рухнувший с дуба жёлудь. А здесь обыкновенная тропа, обычный холм, простой ручей, - из которого она с удовольствием отпила, - Оттого-то мне совершенно непонятна эта тяга к нареканию. Соглашусь, это удобно. Но ведь отсутствие имени вовсе не означает отсутствие чего-либо или кого-либо, верно?

Внимательно слушая, Жёлудь наполнил бурдюк из безымянного ручья и сделал несколько глотков, давая влагу посеянным в голове мыслям. Авось быстрее вызреют. Наконец, он накренился и несколько раз подпрыгнул на одной ноге, вытряхивая из уха лишние капельки. А вместе с ними и капли сомнения.

- Сомнение. Согласие. Несогласие, - задумчиво повторил названия трёх путей и, улыбнувшись ростку рассуждений, добавил, - А знаешь, Шишка, ты права. Помнится, этот камень медведи называли Медвежьим, лисы – Лисьим, ежи – Ежовым, змеи – Змеиным. А я вот сгоряча прозвал его Дурацким. Однако камень так и не стал ни тем, ни другим. Поэтому, быть может, у верного пути тоже нет названия?

Решив так, друзья перешли по булыжнику на другую сторону ручья.

Смеркалось, когда тропинка негаданно-нежданно завела в тупик, где пахло сыростью и молодой крапивой. Правда, бурелом назвал тупиком только Жёлудь, который, похоже, ещё не избавился от привычки давать всему вокруг имена. Однако Шишка живо напомнила ему, что тупик, как и любое название, существует только в голове. В природе же…

- Тупиков не бывает! Запомни это, мой дорогой букволяп, – поставила точку она, карабкаясь по корягам и корням упавших деревьев, пока, наконец, сверкающая скорлупка Жёлудя не стала крошечной искоркой далеко позади.

- Может и не бывает! И если ты не ошиблась, то я обязательно запишу это в Книгу Дорог, когда мы вернёмся! – прокричал летописец вслед, - Ну как там? Видать дорогу?

Не видать было, пока Шишка не свернула лопух подзорной трубой да погрузила её в гущу сумерек.

- Ещё чуток стемнеет, и мы потеряем направление. Но может, это и к лучшему? Ведь когда солнце спит, мрак ворует и тропинки, и стороны света. А там уж юг, не юг – без разницы, в какую сторону идти. Так ведь?

- Ох, не знаю, не знаю. Я про это ещё не читал. Но, похоже, неспроста у меня зачесался лоб. Не иначе как новая шишка назревает! – юный книгочей втянул голову в плечи и начал карабкаться на падалицу.

Главное ведь не потерять друг друга. А уж потеряться вдвоём не страшно. В конце концов, как можно заблудиться на земном шаре? На шаре, где тем раньше вернёшься назад, чем быстрее шагаешь вперёд?

Но стоило Жёлудю спрыгнуть с валежника, как длинный колпак заблудился в кустах можжевельника. И пока Шишка распутывала эту неприятность, ненароком распуталась и загадка Книги Дорог...

- Слушай, дубок, я тут подумала, а не набрать ли нам можжевеловых ягод, раз уж мы здесь? Ночку скоротаем, а поутру озаботимся, ну? Ведь Колючка обрадуется гостинцу! – предложила дочь сосны, вызвав у летописца улыбку столь солнечную, будто заря пришла раньше срока.

- Прости, что сомневался в тебе, Шишечка, - молвил он с теплотой в голосе, - Даже впотьмах тебе удалось найти верное направление. Ведь совершенно не важно, какой путь выберет пилигрим. Важно, чтобы в пути он вершил добрые дела.

Глава 3. Узелок судьбы

Бельчата родились в ночь цветения папоротника, вобрав от полнолуния прекраснейшую серебристую шёрстку. Месяцем позже Тикку нашёл силу природы, а лось потерял её дары – сочный мох на облюбованном косогоре. Зато ловчий сменил охотничий треух на панамку егеря. Но самое любопытное – это ответ, который на дороге не валяется, пока не споткнёшься об вопрос, простёршись рядышком.

Казалось бы, какое отношение весь этот узелок событий имеет к странствиям Шишки и Жёлудя? Забавно, но самое прямое. Хоть и с небольшой кривизной маршрута. Ровно такой кривизной, которая заставила друзей свернуть со звериной тропы этим утром. Незадолго до того, как Шишка услышала зов пихтача и задолго после того, как Жёлудь рассказал ей про невидимые пятна.

- Видишь пятно? – спросил дубок, замедляя шаг, - Да не вертись, ты не испачкалась. Но была к этому очень близка… - и он осторожно поднял веточкой сеть из витого канатика, умело спрятанную кем-то в траве.

- Да разве ж это пятно? Больше похоже на паутинку. Только странная она какая-то… Паучье кружево-то иное – залюбуешься. Особенно когда на нём искрятся капельки росы. А эта сеть, как ни погляди, сплошная несуразица.

- И правда, неровня паутинке. Но всё же сходство есть – она тоже ловит добычу. Только не мух и комаров, а кого-нибудь покрупнее. Зайцев там, лисят, бурундучков, птиц и так далее. А на медведей, волков, лосей и оленей ставят капканы.

- Капканы?! И всем этим кошмаром человек пятнает лес? Как не стыдно!

- Увы и ах, Шишка, бывает и похуже. Взять те же банки да склянки, куда попадают любопытные жабки и пачкаются… - здесь Жёлудь от досады смял собственный колпак, - Пачкаются безнадёжно!

- Пачкаются? Человеком что ли?

- Погибелью.

- А есть ли разница, коль он вершит такое? У меня сердце смолой обливается при одной только мысли, что кто-то из лесных собратьев может так сильно испачкаться. А ну-ка, дубок, в сторону! Сейчас я это пятно…

Насупившись и ворча, Шишка расплетала коварную сеть до тех пор, пока та не стала безобидной верёвочкой, которую запасливый Жёлудь предусмотрительно убрал в мешок.

- Вот так-то! Это пятно оттёрли. Но, может, здесь притаились другие? – сосновка огляделась по сторонам и вдруг замерла, словно хорь, навострившая уши, - Ты тоже слышишь этот звук? Так шелестит пихтач, когда рядом беда… Скорее, Жёлудь! Возможно, кто-то замарался человеком!

Второпях Шишка опять чуть не вляпалась – злославное пятно схоронилось за папоротником. Ещё бы шажок и всё! Но, к счастью, в последний миг Жёлудь отдёрнул подругу за руку, оставив ловца без добычи. И поскольку чистота в лесу превыше всего, друзья решили разделить усилия: Жёлудь остался расплетать сеть, а Шишка побежала на тревожный зов пихтача.

Но вскоре летописец понял, что пока возится с пятном, Шишка уйдёт так далеко, что и не догонишь. Тогда он быстренько закинул сеть на плечо и бросился по следу шустрой подруги, не шибко веря, что поспеет вовремя. Но тем сильнее было его удивление, когда он всё-таки нагнал её, скованную оторопью на пороге пихтовой рощи.

- Эй, Шишка! – позвал он, сторожко перешагивая через бугристые корни, так и норовящие поддеть за ногу, - Неужто запыхалась? Или это я поднаторел? А может земной шар завертелся вспять? Эгей, я с тобой разговариваю!

Однако ручеёк вопросов канул в молчании Шишки, словно в песке. И когда до спутницы осталось рукой подать, озорник-корень всё-таки не сдержался и опрокинул Жёлудя.

- Жёлудь упал! – пискнул колоногий, надеясь пристыдить разбойный корешок, да напрасно. Пихтач не разделял спасительных порывов книгочея и ревностно стоял на том, чтобы невидимых пятен в лесу стало как можно больше. Ведь чем больше ловчих сетей, тем меньше в чащобе…

- Это же… это же… Белка! – светлячки глаз Жёлудя едва не погасли от испуга. Да и как тут не испугаться, когда напротив Шишки, угрожающе распушив чёрный хвост, припал к земле рыжий грызун…

Пихтач зашумел пуще прежнего, осыпая чернохвостку дождём хвойных иголочек, словно толпа на площади, где в лиходея швыряют капустой. В ответ же белка зацокала, зафырчала, напружинила лапы и, вперившись в Шишку взглядом охотника, прыгнула на добычу…

- Шишка, берегись! – подобравшись, Жёлудь бросил навстречу опасности захваченную накануне сеть и тихо порадовался своему успеху. Ведь хвостатый прыгун буквально занырнул в ловушку с головой, аки стрекач в сачок. А после отчаянных попыток выбраться запутался окончательно.

- Вот и попался саблезубый! Поделом супостату! Запачкался так, что вовек не отмоется! Поделом ему! Затяни-ка, сестра, сеть потуже, чтоб ни в жизнь не выбрался! Пропади ты, грызун окаянный! – тотчас загалдели пихтовые шишечки, ликуя и раскачиваясь на ветвях, в то время как сосновка застыла, будто вкопанная.

Сама не своя, Шишка смотрела на того, кто обрёк её на жизнь беглянки. На того, чьи зубы раскололи десятки её сестёр и, несомненно, готовили ей ту же участь. Шишка люто смотрела в глаза тому, кто замарал её страхом, но теперь сам безнадёжно испачкался в кармическом пятне…

- Поделом, - наконец, явила приговор смолка, вторя мстительному настроению пихтовой трибуны, - Поделом, душегуб лохматый! Сейчас я отплачу тебе за все шишки и орешки, что канули в твоём жадном брюхе!

Она схватила верёвочку и приготовилась сделать то, на что толкало чувство обиды. Теперь судьба врага в её руках. А значит всё, что оставалось белке – это раскаяться и горько заплакать в своей неволе, смирившись с неизбежностью. Однако кара так и не пала на повинную голову. Потому что между праведным гневом Шишки и отчаянием грызуна встала мудрость Жёлудя.

Шишка грозно притопнула каблучком, пытаясь выхватить верёвку из рук спутника.

- Пусти! А ну пусти, дубина, кому говорю! Пусти, иначе я за себя не ручаюсь, – пригрозила она под одобряющий гвалт пихтача, но защитник лишь крепче вцепился в канатик.

- Как же я могу отпустить, когда ты губишь наш прекрасный лес? – огорошил Жёлудь.

- Чего-чего?! Это я-то гублю? Да ведь я, наоборот, спасаю лесных сестёр! – волей-неволей, но гнев уступил любопытству, и кулачки разжались. Даже пихтач озадаченно притих. Даже белка забыла скулить и воззрилась на летописца. О чём это он толкует?

- Да, ты спасаешь сестёр, но тем самым губишь их потомство. Понимаешь? Ведь раскалывая шишки, белки разносят по лесу их семена. Семена, из которых в свой час поднимутся новые деревья. Пихтачи, ельники, лапники, сосняки и многие другие. Деревья, что помогают дышать всему живому. Это узелок судьбы, а белка – одна из его ниточек. Развяжи узелок и лес погибнет!

- Я не хочу развязывать узелок судьбы! – ужаснулась Шишка и недоверчиво посмотрела на пленника в путах, - Но развязывать нашу погибель я не желаю тоже…

- А как насчёт того, чтобы развязать узелок сомнений? Ведь мы с тобой всего лишь крошечные странники в огромном лесу. Не нам решать такие сложные вопросы. Поэтому давай сделаем то, что в наших силах, а остальное оставим силам природы? Белка ведь не виновата в том, что она белка. Она белка в силу природы… - подмигнул Жёлудь, ослабляя сеть.

«Вот же дурачок! Такой добрый и такой вкусный дурачок!» – безмолвно обрадовался грызун и, снова бросаясь в атаку, громко повторил в своё оправдание:

- Белка не виновата в том, что она белка!

- А Шишка не виновата в том, что она шишка… - улыбнулся летописец, прикладывая свежий подорожник к рыжему лбу. Много позже, когда белка пришла в себя после столкновения с силами природы. И кулаком Шишки.

Звери часто признают только силу. А что может быть сильнее, чем сила природы? Рассудив так, белка решила разделить тропу дружбы с Шишкой и Жёлудем. Однако летописец истолковал ценность дружбы иначе. Один прутик сломать легко, два – не так просто, а три – попробуй, сломай! Именно так сказал Жёлудь, когда они втроём покидали пихтач.

И хотя Шишка была против имён, этого лесного следопыта согласилась называть Тикку. Отчасти потому, что все белки издают звук, похожий на «тик-ку». А отчасти потому, что именно этот «тик-ку» не похож на другие. Не похож хотя бы тем, что больше не звучит как угроза. И вот поэтому – Тикку, что по разумению Шишки и Жёлудя должно означать «друг среди недругов». Толкование это пришлось бельчонку по сердцу и вызвало абсолютно взаимные чувства. Ведь Тикку был тронут до глубины души, что его пощадили те, кто щадить не должен.

- Просто худой мир лучше доброй ссоры! – примирительно заключил Жёлудь.

- И уж точно лучше голодной белки, - добавила Шишка с ехидным смешком, подавая новому другу ягодку.

- Твоя правда, дубравник. И твоя, хвоюшка, - улыбнулся Тикку, приняв угощение из рук-веточек, но затем отчего-то приуныл, - Да, правда у каждого своя. А вот горе – общее... Уж не знаю, довелось ли вам узреть его воочию, но сам я, хвостом клянусь, видел! И то горе странное, бесшёрстное, о четырёх стопах да на двух опорах. Неуклюже ступает оно по лесам только на задних лапах, потому как не знает, куда деть передние. Представляете, какова нелепица? Но больше дивит меня то, что этакое чудо природы царствует за пределами леса. Однако царствие это страшное, подобное пожару, что губит всё на своём пути. Вам же ведомо о невидимых пятнах? То-то же! Плетут бесшёрстные не узелки судьбы, а узелки погибели…

- Эти существа, Тикку, на самом деле двуногие. Люди. И они вовсе не так плохи, как вы с Шишкой думаете, - возразил книгочей, - Просто однажды их ниточка расплелась да и выпала из узелка судьбы. Вот с тех пор и валяется на жизненном пути, у всех под ногами путаясь. Но по сути своей человек не злой. Он подобен детёнышу, что выпал из гнезда и не может забраться обратно. Такой детёныш напуган и слепо ползает по опушке, сминая всё вокруг, хватая всё подряд и грызя всё, что ему по зубам. Согласен, это сродни пожару. Но кто сказал, что люди сами не сгорают в нём?

Если бы Жёлудь знал всю правду, то не стал бы оправдывать людей перед Тикку. Ибо чем больше тот рассказывал, тем меньше человек походил на детёныша. Ведь детёныши не похищают других детёнышей! Однако именно это сделал тот человек, который пятнал лес. Он замарал силками пару безобидных, совсем ещё крошечных бельчат! Оказывается, ради них Тикку и забрёл в пихтач, где завсегда можно добыть крепкую шишку, дабы метнуть угнетателю в лоб.

Тревожная весть о бельчатах так сильно потрясла друзей, что уже через миг они во весь опор мчались верхом на рыжей спине. И как охотник ищет белку, так белка нашла охотника – по хвосту! Именно хвост чёрного дыма вывел следопыта к стоянке человека – на небольшом взгорье, сплошь застеленном мхом. Здесь ловчий отдыхал между промыслом и стерёг клеть с хвостатой мелюзгой, что жалобно пищала и визжала во всю голосинушку.

- Так-так. Вот бельчата. А вот и двуногий вредитель. Ох, и возьмусь я за него… так возьмусь, как ещё никто ни за кого не брался! – кисточки на ушах сердито задрожали, пока троица наблюдала за лагерем из кустарника.

Однако боевой пыл Тикку быстро угас при виде куда как более пламенного создания.

- А вот это очень некстати. Но вполне ожидаемо. При бесшёрстном его извечный спутник: свирепый, словно медоед, и такой же кусачий – костёр! Я слышал, иной раз это чудище так ярится, что цапнуть может даже руку кормильца. Так что поостерегитесь.

- Вестимо, огонь – хороший слуга, но страшный господин, - согласился Жёлудь, - Потому и нам не нужно горячиться, Тикку. Как говорится: что не делай сгоряча, то растает как свеча. Давайте не будем спешить и подумаем, как вызволить малышей.

Тут-то друзьям и пригодились те самые верёвочки, которые Жёлудь добыл, распуская с Шишкой ловчие сети. Как сумели, сплели широкую мережу, дабы отплатить ловцу той же монетой. Затем, скрываясь в листве, забрались повыше на дерево да хорошенько прицелились. Осталось лишь одно – заставить лиходея подняться во весь рост, как по струнке. Вот и метнулась Шишка в лоб ему с глухим треском. И едва охотник подскочил, как и угодил в мережу, словно рыба в сеть. Бросился бежать, да не тут-то было: уже известный своим озорством корешок поддел ногу, а остальное сделали силы природы…

И пока охотник брёвнышком катился по зелёному мху, размышляя о том, что если пятнаешь всё вокруг, то однажды и сам запятнаешься, бельчата были уже далеко отсюда и весело смеялись, сидя на закорках своих избавителей.

К вечеру серебрёныши притомились настолько, что смех превратился в храп. Знать, нелёгкое это дело – улюлюкать всю дорогу, погоняя возчиков! Да и спины вторых порядком прогнулись. Но, к счастью, на пути вовремя раскинулось Стрекозиное озеро, чьи живописные берега расшиты цветочными лужайками и бахромой густого камыша. Лучшего места для ночлега нельзя и пожелать.

К тому же, старейшина-клён завсегда рад гостям. Укрыл он ветвями пришлых да набросал листочков для мягкой подстилки, где вскорости сладко засопели бельчата. И даже стук дятла, что заработался допоздна, не потревожил их сон.

- Тяжёленькие, сорванцы. Таких потаскаешь и сам в узелок завяжешься! Скажи-ка, дубок? – выдохнул Тикку, с наслаждением растянувшись на травке меж узловатых корней.

- А чего тут говорить? Чем тяжелее семечко, тем крепче будет росток. Вот увидишь: подрастут, окрепнут и сами тебя носить станут. Узелок судьбы ведь так заплетается, что каждый новый виток прочнее предыдущего. Иначе ниточка обрывается, - улыбнулся Жёлудь, отмачивая ноги на мелководье.

- Узелок. Ниточка… Мы, белки, называем это естеством отбора.

- А как же люди? – напомнила Шишка, развязывая сидор, - Жёлудь говорил, что их ниточка оборвалась и выпала из узелка судьбы. Выходит, они этот самый отбор не прошли?

Мыслители призадумались, тщетно выискивая ответ на скатерти небес, где задремавший вечер невзначай разлил малиновый закат из солнечного блюда. Но так и не найдя ответа в вышине, друзья опустили взоры к старому, наверняка повидавшему немало людей, клёну. И хотя правда начертана рубцом времени на его морщинистой коре, читать на кленовом наречии было слишком хлопотно, а глаза уже начинал смежать сон...

Как вдруг на соседнем берегу озерца показался лось. Качнув рогами в знак приветствия, он принялся пить, взахлёб повествуя о странном двуногом, которого встретил накануне в роще.

- Намедни, значится, явился негодяй, запятнал всё вокруг, срубил деревцо да кострище развёл. А затем, прохвост эдакий, всю моховую делянку у меня стоптал. А сегодня-то – диво дивное! – гляжу я, а его как подменили. Костёр свой погасил и носится по лесу, кормушки ставит, деревца сажает, цветочки да веточки подвязывает. Даже камень у меня из копыта вытащил. Гляди ж ты, какой всемогущий добряк! Три дня я, значит, мучился, а он – раз и готово! Вот такая вот невидаль, братцы. Может, вы о том чего знаете?

И вот теперь Жёлудь наконец успокоился.

- Отчего же не знать, сохатый? Конечно, знаем! – молвил он радостно, - Ведь если порвалась своя ниточка, незачем рвать чужие. Нужно всего лишь приложить усилие и заплести новый узелок судьбы. Было бы только желание…

Глава 4. Течение времени

С течением времени Шишке и Жёлудю пришлось проститься с Тикку и бельчатами. Ибо время подобно реке, что неотвратимо размежует всякую дружбу. Но в силах каждого из нас однажды свести берега вместе, построив мост назло всем расстояниям и разлукам.

Так и теперь следопыт пообещал, что вернёт малышей матери, а после непременно разыщет дом под одуванчиком, где троица дружно сядет за стол и вволю попирует, запивая кленовым сиропом байки о минувших приключениях.

Но едва чёрный хвост скрылся за поворотом, тихая грусть проклюнулась в дубовом сердечке Жёлудя. Даже суровая Шишка в сей час хмурилась как-то иначе. Как будто бы сожалела о том, что Тикку не видит, как она тоскует.

И как назло, вторя понурому настроению, над головами друзей нависли грозди свинцовых туч, гремя в барабаны грозы на шквалистом ветру.

Хлынул дождь.

- А ты знаешь, Шишка, что у природы нет плохой погоды? – стараясь приободрить подругу, сказал Жёлудь. Вот только получилось не шибко убедительно.

- Нет плохой погоды, говоришь? Ну-ну. Вот цапнет тебя молния за пятку, поглядим, как ты запоёшь. Давай, шагай быстрее, пока река не разлилась! Иначе застрянем на этом берегу до конца паводка.

Ворча и шлёпая по лужам, Шишка тянула за собой Жёлудя. Против ветра, против дождя и против течения времени, которое так и норовило задержать друзей на раскисшей от сырости дороге. Пожалуй, нет ничего тяжелее, чем двигаться против течения времени. И нет ничего проще, чем это время упустить. Поэтому Шишка и спешила.

Но когда очередная молния высветила на пустыре отары кудрявых барашков да табуны белогривых лошадок, что пенились речными волнами, стало очевидно – теперь дождевой пастушок не пропустит через свои угодья. Уж слишком разыгрались на воде его стада. И сам он чересчур увлёкся игрой на штормовой свирели.

- Ну вот, опоздали! Теперь ни вброд, ни вплавь не перебраться.

- Не горюй, Шишечка. Раз уж к сроку не поспели, чем не повод для отдыха? Ведь спешить уже точно некуда, – рассудил Жёлудь весело и колпак его, словно флюгер на ветру, поднялся в сторону огонька чуть выше по течению Тихони, - Помнится, там была гостиница. Пойдём туда, переждём непогоду!

- «Отдохнём, переждём», «посидим тут, постоим там», «гриб похож на домик, а листья – на кораблики»… - передразнивала смолка, чьё терпение было на пределе, - Ты совсем не дорожишь своим временем и отвлекаешься на всякую ерунду, вот что! Вечно паришь в облаках, не замечая тучи. Бу-бу-бу…

Однако не время спорить, особенно когда свару поднимают на смех местные лягушки. Дескать, милые бранятся – только тешатся! Смутившись, Шишка потянула нерасторопного друга в указанном направлении. К сапожку небольшой горы, где ютится трактир с броской вывеской «Свободная минутка».

Ему нравилось называть себя Федерик. Но ещё больше нравилось, когда другие называли его так. Федерик не родился хитроумным енотом, а посему умело притворялся деловитым барсуком, потому как считал, что это придаёт ему важности. На самом же деле он был обыкновенным хорьком и держал небольшую, но добротную гостиницу «Свободная минутка». А уж гостиница держала его за все четыре лапы так крепко, что у Федерика не оставалось ни минутки на то, чтобы заняться чем-то, кроме своего хозяйства. И сна в излюбленной кроватке. Впрочем, он любил и то, и другое, а посему никогда не жаловался.

- Доброго времени, гости дорогие! Проходите, чувствуйте себя как дома. Уж и не припомню, когда в последний раз нос из норы высовывал. Как там нынче? Снаружи-то? – спросил хозяин корчмы, водворяя мокрых до нитки гостей в сени, где приятно пахло чернозёмом и сушёными травами.

- А то ты сам не видишь, хорь? Дождина! Уже два часа вылилось почём зря! – буркнула Шишка, отряхивая от капель подол вечнозелёного платья.

- Добрых лет тебе, Федерик, - улыбнулся Жёлудь, отжимая колпак, - Да уж, льёт как из ведра, так что я очень рад за твой сухой нос. Надеюсь, у тебя найдётся для нас пара свободных минуток?

- А лучше пара часов. Как раз хватит, чтобы мы вернули себе потерянное время.

- Время, дражайшие мои, вернуть невозможно. Однако им можно поделиться, - напутствовал Федерик, - И именно этим занимается ваш покорный слуга. Так что вы пришли по адресу и, должен заметить, как раз вовремя, потому что у меня осталась последняя свободная комната. Заселяйтесь и гостите столько, сколько нужно! Это время в вашем распоряжении.

Вручив новым постояльцам последний ключ, Федерик проводил их в нору, а сам вернулся в фойе, куда время не прекращало намывать всё новых и новых гостей. Однако хорёк был вынужден извиниться и кивнуть на пустую ключницу. Раз нет ключей, значит, нет свободного времени.

А уж если нет свободного времени, то и мне наконец-то можно отдохнуть – решил Федерик и, сменив кафтан на пижаму, отправился на боковую.

Но не раскат грома поднял хорька часом позже. Вовсе нет. Если уж Федерик спал, то так, что хоть из пушки стреляй – не добудишься. Покинуть кровать его заставила привычка заправского мажордома, на поводу которой он и вышел в сени, чтобы проверить ключницу. И хотя время дождя ещё не прошло, ключ от времени Жёлудя и Шишки висел на крючке. Но как же так? Неужто ушли в такую непогоду? Какие, однако, непоседы!

- Доброго времени, хозяин! Есть свободная минутка? – отвлёк его хомяк, переваливший через порог со всем своим щекастым семейством.

Пожав плечами, Федерик взял одинокий ключик и проводил меховых колобков к освобождённой норе. Но так и присел чуть пониже хвоста, едва открыл дверь, за которой и яблочку упасть негде. Право же, диво: увидеть, как в тесноте да не в обиде ютятся зверьки и букашки всех мастей! Ежи, полёвки, ящерки, бабочки, стрекозы, рогачи, воробушки, заяц и даже юная выхухоль – все они дружно делили одно время с Шишкой и Жёлудем.

- Проходите, проходите! Мы времечком поделимся, - сей же миг подскочил дубок и проводил хомяков внутрь, - А ключик повесь-ка обратно, надёжа Федерик. Вдруг ещё кто зайдёт на минутку!

Говорят, утро поздно не приходит. Однако сегодня оно опоздало и явило себя лишь к полудню, который уже вовсю хлопотал, гоняя обрывки туч ветряной метлой. И по мере того, как светлела небесная гладь, всё больше солнечных зайчиков выходило поиграть на мокрой листве. Всё больше птичьих голосов расцвечивали палитру лесной симфонии.

Гроза отступала, и с каждой минутой копыта громовых буйволов гремели всё дальше и дальше, пока, наконец, всё стадо не перевалило через горный хребет на северо-востоке.

- Ну, всё, прояснило, - убедившись окончательно, Жёлудь вышел на подворье и сладко потянулся, - Дождь кончился, Шишка. Время выходить!

- Вот сам и выходи, ежели охота мокнуть. А мне и отсюда слыхать, что последние секунды дождя ещё капают, - пробурчало из норы.

- Да это с деревьев капает! Давай, вылезай уже, бурчалка. Здесь так свежо и хорошо! Всякий раз после грозы мне кажется, что я вот-вот прорасту, ха-ха! Такое это потрясающее чувство. Ну же? Пойдём, поглядим на реку. Там, должно быть, поднялась радуга.

Последнее слегка раззадорило сосновое любопытство и Шишка, пускай и рука об руку с ворчанием, но всё же покинула кров гостиницы.

- Ба-а, столько же неба вылилось, ты только погляди! – ахнула смолка, взглянув на лужи, расписанные ляписом небесных красок, - Хорошо хоть река поблизости. Все кусочки неба стекут в её русло, и течение вернёт их на место, правильно? Ведь все реки впадают в море. А море сливается с небом.

Допущения Шишки вызвали у Жёлудя массу вопросов, однако спорить и доискиваться он не стал, чтобы лишний раз не волновать и без того мятежную подругу. Поэтому вслух признал лишь то, что течение времени, и правда, вернёт всё на свои места.

С этим и спустились к Тихоне, чьи воды, будто надушенные локоны, несли ароматы сирени и луговых цветов. Сын дубравы не ошибся – умыться сим благоуханием всё одно, что расцвести самому. Но не успели друзья насытиться запахом, как матушка-природа одарила новым гостинцем, усладившим теперь уже взоры. То самое великолепие красок, что не явилось бы без серости дождя.

Радуга. Словно широким мазком цветной кисти кто-то нарисовал мост над туманной рекой. Вот бы перейти по нему на тот берег! Но, увы. Как подметил книгочей, оный мост потребен лишь капелькам, дабы вернуться в родные пенаты средь облачных островков.

И хотя в засушливое лето от края до края Тихони веточкой подать, в паводок не хватит и бревна, чтобы перебраться. Пускай гребешки волн улеглись, но течение продолжало нести толщи воды, омывая разлоги до самых вершков.

- Надо же, как поднялась реченька. Аки тесто на дрожжах! – покачал головой летописец, - Помнится мне, была здесь переправа из камней, да и та под воду ушла. Эх, дубки-дубочки, где же те денёчки?

- А сам-то как думаешь? Канули вместе с потерянным временем! А ведь я тебе говорила: упустим время, застрянем в прошлом. И вот, пожалуйста, застряли, как Федерик в своей норе.

- Ничего страшного, Шишечка. Из прошлого не так уж трудно выбраться. Достаточно сесть на бережок и подождать, когда течение принесёт нам будущее. Ведь у будущего есть одна очень интересная особенность. Оно неизбежно.

И подчас обманчиво. Но об этом Жёлудь узнал чуть позже. Когда из тумана показалось то, что по ошибке приняли за лодку…

Лодка приближалась, дрейфуя на волнах, сродни поплавку. И чем больше отпускал её туман, тем меньше напоминала она лодку. Но что же тогда? Кораблик? С мачтой, но без паруса? Шишка вопросительно взглянула на товарища, что много лет жил у моря и наверняка сочтёт в памяти немало «водомерок». Однако Жёлудь признался, что на плаву такое судно увидал впервые. Железное, округлое, с широкими, как у шляпы, полями и чёрным оперением на тонкой перекошенной мачте.

- Эдакую «лодку» среди людей величают шапелью. Она для тех, кто ходит по багряному морю. Ратники, - пояснил книгочей, когда шлем прибило к их берегу, - А эти «мачты» сотнями порхают с тетивы огромных луков, которыми орудуют стрелки.

- Стрелки? Ого! Значит, это стрела? И какому-то ратнику подстрелили шляпень? Ох, не завидую я тому бедолаге… - честно призналась Шишка, пытаясь освободить засевшее в металле древко, - Ты только представь, Жёлудь, какая шишка вскочит после такого удара! Надеюсь, этот горький опыт помогает людям стать лучше?

- Возможно, однажды так и будет. Но пока что он помогает стать лучше только их оружию, - вздохнул летописец тем горше, чем больше людских междоусобиц припомнил, - Знаешь, когда-то люди швырялись камнями, потом метали копья, а сейчас, гляди, стреляют из луков. И кто знает, что будет дальше? Будущее непредсказуемо.

Перехватив древко покрепче, сосновка налегла всей силой. Да и Жёлудь не остался в стороне, так что вскоре опасная стрела надломилась, превратившись в самое безопасное весло.

- Так уж и непредсказуемо это самое будущее? – хмыкнула Шишка, рассматривая вострый наконечник, - А по-моему, оно как на ладони. Ведь ежели двуногие тратят время на подобные ужасы, то впереди их ужасы и ждут. Вестимо ж, что посеешь, то и пожнёшь! Но хорошо хоть стрела не пробила шляпень насквозь. Иначе бы у нас не было ни лодки, ни весла.

- А у ратника, вероятно, головы… - книгочей туго сглотнул, вздрогнув от собственных же слов.

За разговорами приладили весло и осторожно покачали лодку. На плаву держится не хуже настоящего струга! А значит, можно без опаски взойти на борт и командовать полный вперёд. Что друзья и сделали.

Переправа началась. И то, как медленно несла шапель Тихоня, напомнило Жёлудю услышанную где-то старую корабельную песню, что тут же заплясала на зелёном язычке:

- Три мачты у фрегата. У бригантины – две. Отрада для пирата – плыть по большой воде!

- И только струг на вёслах вдоль берега ползёт. И киль, как гусь бесхвостый, песок на дне скребёт! – внезапно подпели чьи-то голоса, наполнившие пелену тумана с того берега.

- Кто это там, Жёлудь? – удивилась Шишка. Но тот не ответил. Лишь распелся громче и задорнее прежнего.

- Медлительнее судна ты в мире не найдёшь. Но зуб даю, что в бурю ты с ним не пропадёшь!

- Морские волки тонут от скорости шальной. И только струг-улитка вернётся в порт родной! – снова откликнулись голоса неведомым числом.

Но ближе к середине реки, где простёрлась граница тумана, певцы наконец-то встретились. Как оказалось, переправу ждали паромщики и с другого берега. И только песня Жёлудя положила конец их ожиданию. Ведь стало понятно, что путь свободен! Тогда и потекли они сквозь дымку, навстречу дубовому голосу: рысь на деревянном щите, выдра в кожаном сапоге, бурундучок в порожнем бочонке и даже ящерки верхом на колесе от телеги. Все они весело махали шапельщикам и радовались тому, что течение времени свело их в дружной песне.

- Вот оно, Шишка. То самое будущее, что ускользает от людей. Ибо всё то, что сотворили они для войны за берега, могло стать тем, что берега объединяет, - рассудил юный мудрец, подгребая к отмели.

Когда шапель заскребла по песку, весло отпустили. Теперь лодочка не качнётся, не накренится, а значит, можно сойти на берег. Да только с первым же шагом друзья влипли в неприятности. Влипли буквально. Потому как бережок оказался илистым. А уж ил, как известно, отхлебнув проливного дождя, становится таким же прилипалой, как бражник после доброй чарки.

Вот и пристал он к путникам, жалостными всхлипами упрашивая задержаться и погостить часок-другой. Ведь здесь так хорошо… Речная прохлада и уютная тень. А какой чудесный пейзаж – просто загляденье! Ил был так настойчив и любезен, что даже помог гостям разуться. Сперва отобрал у Жёлудя лапти, а затем не без отпора стянул с Шишки сапоги. Расплылся в улыбке и стал лобызать сосновые ножки.

- Ни в коем случае не поддавайся, Шишка! – кряхтел и пыжился Жёлудь, вытягивая обувку обратно, - Ил этот – скользкий тип. И зыбкий, как сама лень!

- А может он просто очень гостеприимный? – возразила смолка, - К тому же он прав: идти без отдыха тяжко, а пара минут нам погоды не сделает. Посидим чуток и пойдём, ну! Или не ты отдыхаешь после каждого взгорка? А сейчас вдруг заговорил мне о лени? Ханжа! – сердитая уже не на ил, а на спутника, Шишка вырвала сапоги из илистой хватки, чтобы швырнуть их в дубовую голову.

Ил же коварно захлюпал о том, что Жёлудь неправ, что лень не причём, что отдохнуть здесь можно и даже нужно. Ведь ил не уступит по мягкости и взбитой перине! Достаточно прилечь и увязнешь в сей неге по самые уши… А кроме того речной ил – завидный жених для всякой шишки, поскольку обогащён полезными минералами, что так важны для роста семян.

- Не слушай его! – ревниво пискнул Жёлудь, поймав брошенный-таки в него сапог, - Может, я и отдыхаю после каждого взгорка, но отдыхаю после, а не во время подъёма. И в этом главное различие между ленью и отдыхом. Отдыхают вовремя, а ленятся – во время! Поэтому лень та ещё воровка, понимаешь?

- Воровка? Да что она способна умыкнуть?

- А ты как думаешь? То же самое, что и твой ил!

- Обувку?! – ахнула Шишка, с опаской прижав к груди оставшийся сапог.

- Да нет же, глупая. Время! – от натуги крякнув так, что в камышах откликнулась утка, книгочей наконец выдернул второй лапоть, но при этом сам шлёпнулся в склизкую, тягучую жижу, - Жёлудь упал! Разве ты не видишь? Каждый на свой лад, оба этих жулика засасывают нас всё глубже и глубже. И если не найти в себе силы бороться, то даже не заметишь, как потеряешь уйму времени!

Кажется, Шишка поняла, о чём толкует умудрённый книгами друг. И тогда янтарные очи обрушили на лень осуждающий взгляд. На ту самую лень, что прилипла к ладоням, тяготея и заставляя опускать руки. Но ведь не время же! Не время опускать руки, если увязли ноги! В самом деле, когда это Шишка палец о палец не ударит в трудную минуту? Ударит, ещё как! И не палец, а целую руку. Вот и хлопнула смолка в ладоши, стряхнув ненавистную прилипалу.

Ежели лени так хочется, пущай остаётся с илом и лежит без дела хоть сто лет, хоть двести. Два сапога пара! А вот Шишка им потакать не станет. Решив так, надела она обувь на руки, подхватила Жёлудя на плечо и сердито зашлёпала по бесхребетным спинам похитителей времени.

Умывшись ключевой водой, Шишка принялась вертеться так да сяк, оглядывая своё отражение со всех сторон. Не любования ради, а чтобы проверить, не прилипла ли где-нибудь к ней маленькая подлая лень? И на всякий случай не поленилась умыться ещё раз.

- Я всё! Чиста, как роса. А как твои успехи, замарашка? – хихикнула, локтем подтолкнув приятеля, пока тот оттирал последнее пятнышко на хламиде.

- И я чист, как дубовый лист! Ни капельки ила не осталось. Так что, смолка, будь спокойна: больше никто не украдёт наше с тобой время, - надев лапти на лапки, книгочей соскочил с пенька и даже не упал. Хотя Шишка изготовилась ловить.

- Ого, да ты окреп за время наших приключений, - похвалила она молодца.

- Окреп? Ой, правда ведь. А я и не заметил. Наверное, время укрепляет тех, кто гребёт в его потоке, а не плывёт по его течению, - ответил он, задумчиво глядя в лицо своему отражению. И тут ненароком заметил, куда смотрит Шишка. Оказывается, вовсе не на свою двойняшку. Мягкий, как хвоя, взор лелеял отражение Жёлудя, играющее совсем рядом…

О чём она думает, порхая хвойными ресничками? И что за томная нега в обычно колючем взгляде? Отчего вдруг расслабила плечи, как будто только со мной ей легко и… спокойно? – мысли роились под скорлупой, словно муравьи. Но почему-то путь наружу прогрызла самая нелепая из них. Лень! Ужели смолка отмыла не всю лень?!

Перепугавшись за подругу, дубок зачерпнул воды и с удалью пожарника плеснул в мечтательное лицо. Разумеется, из самых лучших побуждений. А после убедился в том, что ещё не достаточно окреп, чтобы держать удар соснового кулачка.

- Жёлудь упал… Прости, я думал, ты обленилась!

- Думал он! Заумь треклятая. А лучше б не думал. Совсем! – крикнула Шишка в ответ, раздувая щёки, - Слышишь стук?

- Стук? Кажется, нет…

- Правильно. Это потому, что у тебя нет сердца, чёрствый ты сухарь! – фыркнув безнадёжно, она стыдливо отвела взгляд, стараясь выкинуть из головы всё, что успела надумать, глядя на его отражение. Про то, какой Жёлудь умница, как наберётся он мудрости, как возмужает и как станет надёжной опорой, когда вырастет могучим дубом… - Вот именно, что дубом. Стоеросовым! – эпилогом взвыла сосновка и пошла прочь.

Долго ещё обескураженный мудрец бежал следом, принося извинения самым искренним словом и жестом. Она простит его – он знает. Иначе и быть не может. Ведь Шишка самая красивая и самая добрая шишка во всём лесу…

Именно так подумал он. Однако вслух говорить не стал, потому что нельзя торопить события. Всему своё время: и слову, и делу, и чувству. Этот урок Жёлудь усвоил. Но вот усвоила ли Шишка?

Чем южнее пролегал путь, тем сильнее припекало солнце и веяло смолой. Здесь, за рекой, с лягушками не спорил королёк, да и сами квакши поутихли, боясь выдать себя тростниковой цапле. Царящую тишину разбавлял только ветер, снующий меж редеющих деревьев. Редеющих, казалось, от жары, подобно людям в тесной комнатушке.

Зато шаг стал заметно ровнее и легче, потому как тропинка, устав петлять и подпрыгивать, простёрлась прямо, как стрела. Всё чаще здесь навстречу ходокам вместо могучих стволов поднимались странные растения на тонкой и высокой ножке. Очень похожие на…

- Одуванчики, Жёлудь! Гляди, какие огромные! Ёлки зелёные, да они в сто раз выше, чем те, что растут у нас дома. Нет, правда, это же целые деревья! – разглядывая диковинку, сосновка любопытной змейкой стала виться и петлять меж стебельков.

- Вижу-вижу, - отозвался друг, - Да только это не одуванчики, Шишка. Это травянистое многолетнее растение семейства осоковых, наукою названное тростниковым папирусом. Знакомься!

- Приятно познако… Ой, погоди-ка, ты сказал папирус? Ах! Неужто это значит, что мы почти пришли? И где-то здесь живёт твоя Колючка?

- Зачем спрашивать меня, если время даст все ответы? – усмехнулся книгочей, в который раз умилённый суетой, с которой Шишка погружается в любую новизну, - И если б ты умолкла на минутку, услышала бы звуки мастерской, где обмолачивают папирус для выделки. Колючка говорит, что этот метод не меняется веками. Представляешь? Веками! Считай, что это ремесло старо, как само время.

- Как время? Ого! Выходит, обмолачивать папирус – то же самое, что околачивать время?

- Нет, Шишечка, это другое. То, о чём ты говоришь, называется «бить баклуши». А это совсем не про Колючку. Пожалуй, чем быстрее ты увидишь мастерскую, тем скорее отпадут все вопросы. Идём!

Любопытство увлекло друзей за собой с небывалой скоростью и столкнуло под гору в конце рощи. Так и выкатились к ремесленному дворику перед забавным жилищем, что занимало полость старого, но добротного пня, очень напоминающего пузатый бочонок. Вот только вместо крышки прилажен был огромнейший лопух.

Сама же мастерская не имела крова, за исключением покровительства строгого, как часовой механизм, порядка, которому Колючка подчинила весь ремесленный процесс. Сперва, хвостом оплётши стебель, когтями чистила тростник. А после иглами щепала сердцевину на тонкие полоски. Затем полоски опускались в длинные канавки, до краешков залитые водой. И там лежали до поры, вбирая влагу. А дальше – стопками на дощатый настил, да поверх – камни, подобранные тщательно, край в край, чтобы прижать по всей длине. И наконец, слежавшиеся ленты Колючка растянула на жердях, готовая к последнему штришку…

Здесь-то нежданные гости и застали кропотливую пимплу, что склеивала заготовки в листы и весело постукивала сверху дубинкой, при этом мыча какую-то задорную песенку. Однако при виде Жёлудя умелица так и ахнула, ненароком выпустив колотушку на взмахе. И та, прочертив широкую дугу, шлёпнулась аккурат на старого доброго друга.

- Жёлудь упал! – озвучила Шишка, потому как самого летописца утопило головой в песок. Но зато в песке он нашёл пуговицу от штанов, которую пимпла потеряла накануне.

- Вот что значит упасть в нужное время в правильном месте! – уже после, сидя на крылечке, дружно посмеялись все трое.

А пока шло оживлённое знакомство Шишки и Колючки, Жёлудь вспомнил про гостинец из можжевельника, добытый в первый день пути. Жаль только, время превратило спелые ягоды в засохшую крупу.

- Это всё ты виноват, - расстроилась хвоюшка, с досадой высыпав из мешка сухари, - А я ведь не раз говорила: коль время потеряешь – не отыщешь. И вот, полюбуйтесь-ка, время сочного лакомства навсегда потеряно…

- Ежовые страсти! Так уж и потеряно? – к удивлению обоих возразила Колючка, - Время, барышня, потеряно лишь тогда, когда оно не занято делом. Потому что время без дела – всё одно, что нитка без иголки. Казалось бы, целый клубок на руках, а ничего не сошьёшь.

Вот и занялись делом все трое: Колючка растёрла ягоды, Шишка сходила по воду, а Жёлудь озаботился чайником. И некоторое время спустя друзья насладились вкуснейшим напитком из всех, что когда-либо пробовали. Потому что приготовили его вместе.

А после чаепития, подводя итог путешествию, Жёлудь справедливо начертал на свежем листочке папируса:

«Если время – вода, то дружба – чай…»

Глава 5. Паруса мечты

Мечта покорить Море падающих звёзд досталась Колючке по наследству. От дедушки, который всю жизнь собирался стать мореходом, да так и не собрался. То-то бы прадедушка Колючки подивился, когда б узнал, что в юности воплотил мечту своего сына и ходил в море под парусом в качестве первого и, собственно, единственного питомца капитана.

И хотя дедушка Колючки унаследовал от её прадедушки ключ к своей мечте – сокровенную лапопись по кораблестроению, увы, не унаследовал он должной смекалки, чтобы этот самый ключик применить. А забавно то, что должная смекалка досталась от супруги его потомку – отцу Колючки. Вот только не досталась ему мечта о мореплавании, потому как дражайший родитель юной пимплы терпеть не мог солёную воду! И оттого уговорил свою пассию – Колючкину матушку – перебраться в северную часть леса, как можно дальше от побережья. Но прежде передал смекалку дочери.

Так Колючка и стала самостоятельным древесным иглошёрстом, владея смекалкой батюшки, мечтой дедушки и трактатом прадедушки. А главное – завидным трудолюбием, которым славились все самки в их роду.

- Так вот почему ты не явилась в срок с папирусом. Ты строила корабль, чтобы впредь доставка шла быстрее! – с восторгом молвил Жёлудь, помогая подругам свернуть в рулон широченное тростниковое полотно.

- Угу, теперь понятно, зачем такой огромный лист бумаги, - подхватила Шишка, - Сперва я думала, что Жёлудь им обклеит стены, пол да мебель. А то, бывало, кончится страница, а он, увлёкшись, пишет на столе. Теперь же ясно мне, что это парус!

- Ежовые уши! Что я слышу? Это не «парус», сестрица. Это «парус мечты»! Моей мечты, - засопел картофельный нос, - Я собиралась доставить папирус морем ещё неделю назад, а заодно исполнить завет любимого дедушки. Как видите, я долго изучала лапопись и наконец научилась кораблестроению.

- Так на чём же дело встало? Я вижу здесь кучу деталей – от якоря до мачты, но все они лежат на берегу, - заметила Шишка, подтаскивая уже свёрнутую парусину к остальным частям будущего корабля, - Этот развал больше похож на обрывки фантазии, нежели на цельное полотно мечты. Почему же так вышло, Колючка?

- Потому что корабль не собрать в одиночку, хвоюшка. Как и всякой мечте, ему нужна команда, - тут пимпла красноречиво обняла друзей за плечи и добавила с плутовской улыбкой, - А всякой команде нужен капитан…

И с этими словами она гордо надела флотскую треуголку прадедушки, дырявую как решето. И пускай Колючка пуще прежнего стала походить на подушечку для иголок, но капитанского задора это не убавило. Даже наоборот – насквозь пропитанная морскими ветрами шляпа вселила в юную авантюристку дух приключений.

- Внимание, матросы! – столь же командирским, сколь и шуточным тоном воскликнула пимпла, отчего друзья вытянулись по струнке, охотно примеряя роли моряков, - Бают, что даже лучший корабль не поплывёт без воды. Однако строят его всё ж на берегу – не в море. А посему, старпом Жёлудь, мичман Шишка, слушай мою команду… Свистать всех на верфь!

Собрать и поставить парусник на воду оказалось не так сложно, как перетаскать в трюм все запасы съестного, которые приготовила колючая обжорка. Такому изобилию ягод и сушёных фруктов позавидует не только любая белка, но и хозяйственный Федерик из «Свободной минутки». Уж он-то завсегда держит угощения на любой вкус, однако не в любом количестве. Возможно потому, что его гостям не предстоит кругосветное плавание. Но глядя на то, как плотно заполнялась корабельная кладовая, можно было подумать, что пимпла и впрямь собралась обогнуть весь материк Вилдкауда.

- Засохни моя хвоя, да сколько же можно? Это корабль, а не плавучий амбар! Да мы потонем со всей этой едой, как только отчалим! Спроси Жёлудя, он расскажет тебе о балласте. Так ведь, Жёлудь? – Шишка не переставала возмущаться, давно уже потеряв счёт тюкам и узелкам, которые без продыху таскала один за другим по трапу. И книгочей даже промычал что-то в ответ, вот только речь его утонула в груде ящиков вместе с самим ответчиком, - Ну вот, гляди, до чего дошло: Жёлудь упал!

- Думаю, с аппетитом нашей подруги провизия кончится ещё до того, как мы отчалим. Так что потонуть от перегруза нам точно не грозит, - усмехнулся тот, выбравшись из-под непосильной ноши, - Но если честно, Колючка, у тебя в роду не было хомяков?

- Вот-вот. Чего доброго, схарчит нас по дороге, аки семечки.

- Ежовые узы! Ещё на борт не взошли, а уже бунт? Но может, хомяки в роду и были. Ведь хоть иглошёрстов и прозвали древесными, это не значит, что мы – деревяшки, как вы двое. Поэтому для того, чтобы радоваться жизни, мне недостаточно одной росы и дождевой воды. И будь вы знакомы с голодом, то знали бы, какой это попутчик. Гадкий. Тем более на корабле! И вот теперь мне кажется, что запасов маловато. Хм-м. Надо бы… ещё пару… ящиков… – задумалась пимпла и тотчас воцарилась тишина, в которой отчётливо хрустнули сосновые кулачки.

- Шишка права: нужда извечно тяготит мечтателей, - поспешил смирить юный мудрец, разглаживая смятый колпачок, - И если чересчур погрязнуть в ней, фрегат мечты пойдёт ко дну. Однако и Колючка не ошиблась: одними лишь мечтами сыт не будешь.

- В таком случае, что же ты предлагаешь? – спросили подруги в один голос, уже забыв о ссоре.

- Умеренность, друзья мои. Умеренность. Не верьте тем, кто говорит, будто запас карман не тянет. Ещё как тянет! Но чтобы запас не превратился в балласт, нужно всего-то соблюдать баланс.

Чего и говорить – истина непреложна. И неопровержима. Поэтому, как ни старалась Шишка, как ни пыталась отговорить Жёлудя от новой затеи, затейник на пару с Колючкой всё же соорудил небольшую, но надёжную баржу, которую впоследствии привязали к судовой корме, словно вьючного мула. И вскоре воющая в сердцах Шишка, порицая умника так и сяк, начала перетаскивать на этого «мула» добрую половину провианта из трюма, чтобы облегчить судно.

Тем временем старпом Жёлудь выполнял другое не менее важное поручение капитана Колючки. А именно – держал ведёрко с краской, пока пимпла старательно выводила кончиком хвоста яркие буквицы на бортах парусника. А чтобы Шишке было не так скучно, друзья в голос завели известную морскую песенку:

- Море оттого и велико, велико, что не брезгует и ручейком, ручейком…

И уже через час «Мечта» расправила паруса навстречу влекущей неизвестности открытого настежь моря, что поёт в унисон с мечтателями.

«Что такое капля в море? И что такое море, если не множество капель?

Множество капель, слитых в единую – бескрайнюю, как надежда и бездонную, как отчаяние. Аккурат меж этих горизонтов и суждено плыть «Мечте» одной маленькой пимплы.

Расплавленным на солнце жемчугом стелется водная гладь – солёная от слёз тех, чья мечта потонула под грузом невзгод, в буре страха или безучастии штиля.

А внутри исполинской капли подобно сердцу пульсирует синяя бездна. Она толкает к берегам тонны воды и пенящихся волн. В такие часы мы слышим рокочущий голос моря, способный покрыть трещинами прибрежные скалы. А иной раз безмолвие моря столь зыбко, что топит в себе любой звук.

Когда море молчит, мы каждой клеточкой тела чувствуем трепет перед его тихой мощью, что до поры покоится в пригоршне земных ладоней. Но чтобы ухватиться за их край, не хватит и самых зорких глаз. Наверное, так выглядит безбрежность.

И находясь меж небом и землёй, один вопрос всплывает роковой: взаправду ли корабль наш плывёт или как время, встал, и не идёт?..

Ответа нет. Лишь дрейфует на водной глади ярким пятном золотое солнце, похожее на желток яичницы. Возможно, в следующий миг какой-нибудь морской гигант решит ей поживиться. Он даже не заметит, как проглотил вместе с нею и нас – крошечных букашек на морской капле…»

- Так, Жёлудь, или ты завязываешь, или я завязываю тебя. В морской узел, - и без того нервничая в чуждой шишкам стихии, пригрозила смолка.

На что книгочей туго сглотнул и сей же миг утопил лапопись Колючки на дне походного мешка. От греха и от Шишки подальше.

- Ну, Шишечка, будет тебе! Это ведь не я написал. Это слог прадедушки нашего капитана. Жутковато, признаю. Однако тем, кто держится берега, бояться нечего. И именно поэтому так интересно читать строки того, кто заплывал подальше. В самом деле, как же ещё сравнить его впечатления с нашими?

- А хочешь сравнить, что потонет раньше: порожняя бочка или напичканный болтовнёй жёлудь? – задавила Шишка, скрывая за ворчанием наваждение, будто их вот-вот утянет на дно какая-нибудь каракатица. А может быть перевернёт волной и разнесёт о рифы? Или (самое страшное!) они сядут на мель, где со временем их поглотит не бездна в капле, а бездна в брюхе ненасытной пимплы.

Иначе говоря, Шишка впервые в жизни испугалась, как боятся при виде ястреба ненавистные ей белки. И оттого не желала признаться в этом даже себе самой.

- Бояться не стыдно, - прочавкала Колючка с высоты «вороньего гнезда», где уже битый час уписывала финики за обе щёки. Она полностью угадала чувства юной морячки, поскольку разделяла их в полной мере, - Мой прадедушка писал, что бесстрашные моряки тонут чаще, потому как излишне самонадеянны. Страх же подобен флюгеру, что упреждает о грядущих штормах. Главное, чтобы страх не стал якорем на шее. К слову, о флюгере: что-то ветер крепчает…

Пимпла подтянулась на предлинном хвосте, которым оплетала рей мачты, и повела картофельным носом в направлении морского виднокрая. Оттуда и веяло сердитым дыханием косматых туч, издали похожих на грозовой фрегат.

- Не к добру это. Ох, не к добру… - насупилась она, облизывая пальцы после лакомства, - Эй, там, внизу, слушай мою команду! По местам, ать-два!

Море – это дом ветров. Здесь уживаются самые разные ветры: весёлый попутный и упрямый встречный, умеренный пассат и лихой шторм, тёплый зефир и холодный памперо, влажный шинук и пыльный сирокко, ласковый бриз и свирепый бора. Любому из них моряк рад по-своему. Однако никто не мечтает о встрече с двумя враждебными братьями, имена которым – тайфун и торнадо.

Эти пираты извечно спорят меж собою о том, кто из них сильнее. И когда они рядом, море волнуется так, словно блюдце с водой дёргают в разные стороны. Тогда волны достигают небосвода и выплёскиваются из ладоней земли, сбрасывая с морского полотна всех и вся, словно крошки со скатерти. А потом говорят, что море топит корабли. Однако виноват всегда ветер!

И сегодня «Мечте» довелось познакомиться с одним из этих братьев…

- Морские ёжики! На нас идёт Тайфун. Полундра! – прокричала Колючка и ловко соскользнула по мачте на палубу, - Мичман Шишка, подготовить поворот через оверштаг! Старпом Жёлудь, правьте к берегу!

- Отставить оверштаг! – возразил тот, - Во время шторма безопаснее в открытом море. Ведь чем ближе к берегу, тем выше волна. Сначала нас посадит на мель, а затем опрокинет!

- Жёлудь прав – у берега нас разнесёт в щепки, - кивнула Шишка, заглядывая в тростниковую подзорную трубу, - Однако и в море хлебнём горюшка. Отсюда вижу, как оскалились рифы. И если пойдём навстречу шторму, нас может швырнуть прямо на них!

Слушая речи команды, Колючка насупилась и решительным движением надвинула треуголку на глаза. В конце концов, это её «Мечта», а значит последнее слово за капитаном.

- Тысяча ежей! Зажаты в тиски. Не можно нам ни к берегу, ни в море. А коли так, внимание, матросы: идём на рифы! – огорошила она, но поспешила объясниться, - Если верить карте прадедушки, в этих скалах есть «игольное ушко». А кораблик у нас невеличка, авось проскочим!

- Да ты в своём уме?! Это же всё равно, что прыгать через волчью пасть! – возразила Шишка.

- Может быть, может быть. Но если за тобою мчится белка, ужель не спрячешься за волчьими зубами?

- О чём она, Жёлудь?

- О том, что рифы, по крайней мере, укроют нас от волн. А там будем вертеться, как уж на сковородке. Давай, мичман, взяли! Пора обуздать боковой ветер.

- Держать правый галс! – подытожила пимпла.

- Да чтоб вас смыло с вашими словечками. Есть, держать правый галс!

Выставив сосновое ворчание в противовес рычащему шторму, друзья вывели паруса так, чтобы поймать нарастающий ветер. Рывок! И едва шквал попался, словно лютый зверь, ему не осталось ничего другого, кроме как покорно тянуть «Мечту» в сторону скалистого лабиринта.

Тайфун наползал, обдавая холодом и тряся буйными кудрями чёрных туч. Яростно теребя морское полотно ветряными руками, он подбрасывал кораблик на складках волн всё выше и выше, не уставая заплёвывать колючими брызгами. Парусина же хлопала крыльями, как перепуганная птица, которая мечтает только об одном – поскорее сорваться с мачты и улететь отсюда! И чем ближе «Мечта» подплывала к рифам, тем громче смеялись чайки и щёлкали клешнями толстобокие крабы.

- Эй, сухопутные! Вам никогда не преуспеть – кишка тонка! Вы здесь чужаки и годитесь лишь на корм рыбам! Плывите же сюда, плывите, глупые мечтатели. Кладбище затонувших кораблей ждёт! Пусть ваша «Мечта» разобьётся о скалы реальности! – галдели насмешники, рассевшись на коралловых когтях, словно зрители в маленьком театре большой драмы.

Пока у кого-то есть мечта, всегда найдутся те, кто счастлив позлословить. Или же те, кто говорит, что может сделать лучше. На деле же устами их вещает собственная трусость. А посему не нужно слушать их – пусть говорят, что могут лучше. Грош цена! Ведь тот, кто может – не болтает языком. Он делает. И как только добивается успеха, все чайки-хохотушки умолкают, а злоречивых крабов разгоняют волны.

Кстати, о волнах. Вскоре буря разыгралась так сильно, что даже крабы испуганно забились в щели меж камней. Буруны нарастали, предрекая неизбежность девятого вала – так моряки называют самую высокую волну, перед которой не устоять ни единому судну. И если друзья не успеют укрыться в рифах, «Мечте» конец!

- Нужно увеличить скорость, иначе хлебнём так, что за всю жизнь не отплюёшься! – предупредил Жёлудь.

- Ускориться? Но как? Я уже сбросила весь балласт! – закусила хвост Колючка.

- Да что ты? Весь? Правда-правда? А как же плавучий амбар?.. – и тут Шишка недобро посмотрела на презренную баржу из брёвнышка, что волоком тащилась следом, цепляясь за волны и увязая в них, будто плавучий якорь. Очевидно, именно баржа не даёт кораблю набрать скорость.

Наверное, в этот момент в янтарных глазах смолки заплясали маленькие чёртики, размахивая крошечными топорами, потому что Колючка поняла всё без слов. Но возмутилась во весь голос:

- Нет! Хвоюшка, не смей! Ежовые запасы! Даже не думай о... – пимпла не договорила, потому что Шишка и не думала. Она была из тех, кто действует.

Меткий удар каменным топориком обрубил канат, и гружёная баржа тотчас канула в жадных когтях разнузданной стихии.

- Не переживай, капитан: иногда нужно бросить всё лишнее, чтобы сохранить самое главное, - приободрил Жёлудь и крепче налёг на штурвал, - А теперь держитесь! Сейчас начнётся морское родео!

Порог скалистого вала угрожал жёстким столкновением, однако набранная скорость и прилив помогли «Мечте» проскочить над каменной челюстью. И всё же без потерь не обошлось. В последний миг коралловый монстр откусил кораблю рулевой хвост! А значит, судно потеряло ручное управление. Но не потеряло матросов, а это намного важнее.

- Штурвалу конец! Экипаж, слушай мою команду! – прокричала Колючка, споря с рычанием бури, - Идём по ветру! Теперь вся надежда на парус. Держать лавирование через полный бейдевинд! Будем вилять, как маркитантская лодка, иначе пропадём!

И они виляли – меж острых гребней, чудом избегая прямого удара. Ладони стёрлись об канаты, в голове звенело от ветра и штормило от качки, а глаза щипало от солёной воды. И хотя в пределах каменной гряды волны не болтали так сильно, как снаружи, сами рифы то и дело бодали и царапали борта, а шквал урагана настырно кусал уже заметно потрёпанную парусину.

Силы таяли на глазах, как морская пена. С каждым поворотом выравнивать крен становилось труднее. С каждой царапиной судно стонало всё громче. И с каждой неудачей мечта покорить море казалась всё призрачнее. Но несмотря ни на что мечтатели не сдавались и продолжали вести «Мечту» заданным курсом, нащупывая узкий коридор надежды в смыкающихся челюстях безнадёги. Даже тогда, когда ураган опрокинул капитана и сорвал ведущий парус…

Чтобы взбодриться ранним утром, Колючка с детства приучила себя начинать день с мятного чая. Вот и теперь ноздри приятно защекотал его густой аромат. И тогда пимпла, жадно засопев картофельным носом, приоткрыла глаза. Кто это заварил чай, пока она спит?

Взор упёрся в потолок капитанской каюты. Лапы нащупали под собой уютный гамачок. И хотя в голове ещё выли морские сирены, а в горле кололись морские ежи, в остальном ничто не мешало Колючке радоваться пробуждению. К тому же любимый чай живо смоет послевкусие минувшей бури.

Бури? Последнее, что помнила Колючка – это падение за борт. Но будь всё так, проснулась бы она в своей каюте? Выходит, лютующий шторм был только сном? Хвостом нащупав кружку, морячка стала запивать раздумья чаем. Что делать, коль приснился дурной сон? Правильно – нужно всего лишь посмотреть хороший сон.

Решив так, пимпла отставила напиток и, закинув в рот сушёный абрикос, прикрыла бусинки глаз листочками век. А затем, сонно чавкая, поплыла вокруг света на своей ненаглядной «Мечте»…

Вот только уплыть далеко ей не дали. Ведь как только грёза достигла палубы, навстречу ей выскочили не то писк чайки, не то мычание морской коровы. Раздражённо вздохнув, засоня вновь подняла ресницы, точно паруса, взяв новый курс – на явь.

- Ежовый кошмар, ну что там опять? Акула? Или чайки бомбят? Ох, сейчас я им покажу, для чего ежу иголки… – встревоженная, Колючка натянула треуголку и поспешила на выход.

Но что же она увидела? Потешнее картины не бывает! Опёршись руками о бочку, на палубе стоял, оттопырив седалище, старший помощник капитана. А позади него, поплёвывая на руки-веточки, кряхтела и пыжилась мичман Шишка, выдёргивая из летописного задка длинные иголки пимплы. И каждую из них Жёлудь провожал жалобным писком, а иной раз и крепким дубовым словечком.

- Знаешь, что я тебе скажу, Колючка? – бросил он капитану, - Никто не мечтает, чтобы на него упал жёлудь или шишка. Это правда. Но чтобы на него упал иглошёрст – врагу не пожелаешь. Ай!

- Да ладно тебе, дубок, ослабь уже свой вершок. Храбрецу, спасшему капитана, причитать не к лицу. Эх, Колючка, видела бы ты этот подвиг! – хихикнула Шишка, вытаскивая последнюю иголку.

- Ай! Да какой там подвиг? Судно качнуло, Колючка упала – на меня. И так уж вышло, что я деревяшка. Так что иголки её впились крепко. А уж из воды нас выловила ты, Шишечка, - смутился тот, но вмиг был задушен в объятиях.

- Иглошёрсты тонут, а деревяшки – нет! Спасательный ты наш болванчик, - сказала на это мичман.

- Так это был не сон… - радуясь вместе с ними, пимпла потрогала на лбу своём шишку, которую раньше не заметила, - Выходит, мы прошли? Прошли сквозь бурю? Вот это да! Море… чистое, спокойное море!

Мечтательный взгляд её подпрыгнул к солнцу, а затем нырнул в искрящуюся бирюзу, которой нет ни конца, ни края. Зато есть красавцы-дельфины. Оные весело плещутся невдалеке от корабля. Или же купаются в небосводе? И те же небеса бороздит кораблик мечтателей? Как отличить, где низ, где верх, когда плывёшь по огромному зеркалу? Наверное, лететь среди облаков – это почти то же самое, что и плыть вместе с их отражением…

Словом, всё было так, как и писал прадедушка Колючки. Воплощённая мечта в каждом вздохе! А ещё – попутный ветер, чьи бархатные ладони поглаживают колючие щёки.

- Ветер! – тут ликование сменилось испугом, стоило Колючке посмотреть туда, где раньше деловито раздувался спинакер – ведущий парус «Мечты», - Только не это! Сперва рулевой хвост, а теперь парус... Ежовые огрехи! Я ведь не успела сделать запасной. А без него нам остаётся только дрейфовать, отдавшись на милость течения... Всё пропало! Мы собьёмся с курса!

- Отставить панику, капитан. Незачем рвать на себе иголки, - осадила Шишка и хлопнула напарника по плечу, - Мы с Жёлудем уже всё придумали. Правда, дубок?

- Ну-у… да, но… кхм! Только помни: ты обещала, что не будешь смеяться, - отчего-то зардевшись, потупился главный судовой изобретатель, - И ты, Колючка, не смейся тоже, ладно? Уж чем богаты, тем и рады, так сказать…

С этими словами книгочей распустил кушак и… и следующие полчаса Шишка с Колючкой хохотали так раскатисто, что новый спинакер мог стоять и без ветра. Но если поначалу обида раздула щёки летописца, то вскоре их сдул его же звонкий смех. Любо-дорого смотреть! Да и как тут не развеселиться, когда вместо паруса на краспице развеваются необъятные панталоны в горошек? Знать, правду говорят, что в хозяйстве и бычий хвост – верёвка.

Удача сопутствовала друзьям в открытом море, охотно раздувая паруса «Мечты». И маленькое судно, наполненное песнями, смехом да вкусностями, бороздило исполинскую каплю, не оставляя за собой ни следа. Ни следа там, где прошли уже сотни кораблей до парусника пимплы. Возможно, именно это и делает море таким особенным? Ибо оно не хранит следов прошлого, всегда открытое для новых начинаний.

И каждый здесь первопроходец. А значит, каждому нужна удача? Вот только удача одна на всех и оттого не поспевает всюду. Так и сегодня она вдруг покинула «Мечту» Колючки в самый неподходящий момент, чтобы помочь кому-нибудь другому. Штиль. Абсолютный штиль воцарился над водой. Однако же не под водой – даже без ветра корабль продолжал движение. Только вот не в том направлении…

- Ежовые блохи! Мы отклонились от курса почти на сорок градусов. Течение уносит на восток! – воскликнула капитан, сверяясь с компасом, - Так. Что мы имеем? Есть парус, но нет ветра. Есть поток, но нет руля. Плохо. Даже хуже, чем варенье из шишек.

- Нет ничего хуже, чем варенье из шишек! – скрипнула Шишка, хмуро глядя на спинакер, повисший как портки на верёвочке. Хотя почему это «как»? Не иначе как ветру стало тесно в подштанниках Жёлудя.

Шутка была колючее иглошёрста. Но старпом остался глух, как безветрие, сковавшее паруса «Мечты». Тем временем солнечный диск успел нырнуть за виднокрай уже наполовину и теперь напоминал водяную мельницу. Сколь быстро лопасти её сумеют вычерпать остаток дня? Оглянуться не успеешь, как ночь опрокинет лунную чашу, разлив по морскому простору студёное молоко.

К счастью, с наступлением темноты корабль прибило к ветрами забытому острову где-то на стыке двух морских течений. Здесь друзьям предстояло скоротать ночь, любуясь звёздами и греясь матросскими байками.

- Легенда гласит, что один король мечтал покорить море, - начала Колючка, развалившись на палубе вместе с остальными, - Однако море окатило его волной на своём берегу. Тогда монарх рассердился и приказал волне остановиться. Но та окатила его снова. Обескураженному королю не осталось ничего другого, как отойти подальше от воды…

- И всё? Неужели он так легко отказался от своей мечты? – с досадой спросил Жёлудь.

- Не отказался. Король построил корабль и отправился покорять море. Но не покорил. И тогда через год снова отправился в плавание. И опять – год за годом он покидал гавань в надежде покорить море и даже не заметил, как море само покорило его. Уже давно покорило его сердце.

- Какая красивая легенда, - признала Шишка, любуясь созвездием Галеона, - Но значит ли это, что не всем мечтам суждено исполниться?

- Даже если так, мечты нужны нам. Нужны, как воздух, - возразил книгочей, - А в трудные времена нужны вдвойне. Ведь именно мечты помогают поднимать паруса снова и снова. Даже когда в них не дует ветер...

- Ой, глядите, падающая звезда! Можно загадать желание, - от волнения у Колючки вздрогнул хвост.

Тогда друзья переглянулись. И загадали. Молча. Каждый своё, не подозревая о том, что в итоге загадали единое. Чтобы мечта Колючки осуществилась. Жёлудь даже предложил сойти на берег и развести сигнальный костёр из папируса, которым так дорожил. А Шишка заявила, что не пожалеет и хвойного платья – одного из бесценных подарков её матери. Каждый был готов пожертвовать самым дорогим ради мечты пимплы. И тогда Колючка поняла, что все её мечты уже исполнились, поскольку рядом с ней такие верные друзья.

Однако жертвовать самым ценным не пришлось, ведь то же самое течение, что накануне обрекло моряков, ныне принесло им ключ к спасению. Ключ, робко постучавший в борт корабля...

- Да это ведь наш паром, – сверкнули янтарные глаза, - Жёлудь, смотри! Шляпень!

- Да не шляпень, а шапель. Шлем, то бишь, - напомнил книгочей, также сияя от улыбки, - Уж не ведаю, какими судьбами он доплыл сюда, но это наяву. И даже весло на месте…

- Весло! – ахнули в голос все трое, - Точно! Мы можем сделать вёсла!

Вот и решение проблемы. Нет спору – всегда хорошо, когда у мечты есть паруса и ветер фортуны сам несёт её к успеху. Но разве можно всецело доверять ветреной удаче? Никак нельзя. Ибо она переменчива. А вот море так же глубоко в штиль, как и в шторм. Оттого-то иной раз весло стократ надёжнее паруса, потому что веслом ты гребёшь сам. Да, это труднее. Но зато судьба твоей мечты в твоих руках!

Колючка убедилась в этом, когда сиротливый островок остался далеко позади…

Глава 6. Светоч истины

Истина где-то рядом. Вот только это самое «рядом» чаще всего либо совсем не рядом, либо настолько рядом, под самым носом, где даже не подумаешь искать. И хотя каждый ищет истину, загвоздка в том, что истине до этих поисков нет никакого дела. Похоже, её вполне устраивает оставаться потерянной. И пока некто рыскает в округе, она мирно спит под перьевым одеялом тумана. Как спал берег Долины одуванчиков, меньше всего ожидая, что какой-то кораблик начнёт бодать его мокрым и холодным носом, будто приставучий барбос, выпрашивая завтрак.

Но разве барбос виноват в том, что голоден? Вот и экипаж «Мечты» был голоден. Гребцы изголодались по отдыху и почве под ногами. Да и сам парусник ждал не дождался пристани, чтобы наконец-то сбросить груз тяжёлого якоря. Однако истина упрямо скрывалась в тумане со всеми благами, словно жадный ребёнок с любимыми игрушками, которыми ни с кем не хочется делиться.

А хуже того – на подступах истина разбросала множество подводных камней. То ли спихнула их в воду, когда ворочалась во сне, то ли сделала это нарочно, чтобы прищемить любопытные носы, так и норовящие сунуться под её балдахин сонного забвения.

Но какова бы ни была истина, едва киль «Мечты» налетел на один из камней, корабль сам чуть не канул в забытье.

- Ежовые колючки! Полный стоп! – незамедлительно скомандовала пимпла, соображая, когда именно успела сменить треуголку на черпак, - Слушай мою команду: полный назад! Не жалеть вёсла! Ать-два, взяли! Ать-два, взя-а-а…

И снова корабль присел на прибрежный риф, вздыхая от усталости так, что эхо его вздохов разлилось по всей гавани.

- Самый полный стоп! – крикнула Колючка, вцепившись в фальшборт.

- Да полнее уж некуда, капитан! Дурацкий туман. Ничего не видно! – огрызнулась Шишка, чем дополнила общую какофонию.

И пока внимательный к мелочам старпом слушал гул вокруг, ему вдруг показалось, будто за этим шумом кроется нечто важное. Казалось, он услышал голос истины.

- Не видно? Ну, конечно же. Ведь истину глазами не увидишь!

- Что? О чём это ты, Жёлудь? Очередная книжная заумь?

- Никакая ни заумь, Шишечка, а самая обыкновенная морская навигация, - загадочно улыбнулся тот и, подтянувшись на такелаже, громко прокричал в гущу тумана, - Эй, туман, расступись! Брег родимый, отзовись! – и так несколько раз.

- Кажется, я поняла, - оживилась Колючка и остановила Шишку, которая уже собралась огреть буйного по темечку, - В своей лапописи прадедушка называл такой приём эхолокацией. Понимаешь, хвоюшка, так моряки определяют расстояние до берега в непроглядный туман. Слушай внимательно, сейчас Жёлудю ответит эхо.

И эхо ответило:

- Слышу-слышу, дубравник! Гребите чуть правее, пока вконец не расшиблись!

С десятым плеском весла сквозь туман подмигнули огоньки. Обозначая границы отмели, они растянулись вдоль береговой линии, словно праздничная гирлянда в честь возвращения моряков. Похоже, некто поднял светлячков для доброго дела! И сам встал во главе их мерцающего парада. Но кто же этот добродетель? Кто стоит там, на горбатом, как верблюжонок, мысе, и подаёт сигнал так ярко, будто стянул с небосклона путеводную звезду?

Кем бы ни был этот живой маяк, он учтиво подсказывал, где можно причалить, не боясь споткнуться об очередной риф. Нет – пренебречь столь лучистым радушием было бы не только невежливо, но и неразумно. Поэтому, достигнув мыса, друзья бросили якорь и пересели в шлюпку, сделанную из полого брёвнышка. А там уж несколько широких гребков и вот он – берег, до которого успели напеть лишь первый куплет про «дом, милый дом».

И как только лодочка заскребла по мелководью, зарываясь в золотистый песок, словно устрица, мореходы поняли, что нет истины дороже, чем возвращение домой! Здесь свежий бриз радушно встретил путешественников, сдувая усталость и разгоняя туман. Жёлудь так обрадовался земле, что первым спрыгнул на берег, где и рассыпал следы горячих поцелуев. А после, заливаясь смехом, устроил настоящий салют из песчаного конфетти, подбрасывая высоко над головой целые пригоршни.

Земля… как же, оказывается, сладко пахнет земля!

И пока Шишка с Колючкой вытаскивали шлюпку из воды, маяк погас, водворяя момент истины. Теперь троица чётко различала на вершине мыска знакомую рыжую фигуру и чёрно-бурый хвостище, которым Тикку махал, точно флагом.

- Эгей, жуки-плавунцы! С возвращением в родные пенаты! Земля встречает своих непосед! – радостно крикнул бельчонок и в несколько прыжков оказался на пляже.

- Так, значит, это было не эхо… Нам отвечал ты, Тикку! Но как ты различил нас в тумане? – удивилась Шишка.

- Да тут такое дело, знаешь… Наперво я растерялся. Ведь когда услыхал голос Жёлудя, зовущий родной берег, то не поверил ушам. Всамделишно, с чего бы это Жёлудю быть в море? – подумал я. Разве что допёк болтовнёй Шишку и научился летать с её лёгкой руки, ха! А кроме шуток охватила меня и тревога. Однако стоило взойти на мысок, как увидал я в тумане светоч истины, который разом прогнал все сомнения. Это был фонарик на вашем корабле! Ну, думаю, приплыли… Тотчас же разбудил светлячков да и сам огоньком стал маячить. Так оно всё и было.

- Не поверишь, Тикку, но в этом тумане ты тоже стал светочем истины. Для нас троих, - с теплотой подчеркнул Жёлудь, пожимая беличью лапку, - И это прекрасно, что истину не обязательно искать за семью морями. Достаточно посмотреть друг на друга.

Внемля доброму совету, зверёк посмотрел на пимплу, чья истина была ему неведома.

- Не кусается? – тихо, как мышь, спросил он.

- Только если ты спелый фрукт, - усмехнулась на это Шишка и представила Колючку пугливому товарищу.

Под сенью одуванчика всё было как прежде. Словно Жёлудь с Шишкой ушли только вчера. С умытых росою лугов веяло прохладой. Маленький домик посиживал на взгорке, заслушавшись тем, как стрекочут кобылки, да любуясь морской синевой. А ветерок мягко чесал ковыли, зарываясь в копны их пальцами, будто в кошачьи меховые животики. Воистину тишь да гладь. Лишь изредка старый канюк царапнет покой своим писком. И опять никаких треволнений...

Как жаль, что сию красоту был вынужден Тикку обречь горькой вестью. Пречёрной вестью о том, как вернулся в родимую пущу, где застиг не родимый запах. Едкий запах беды, выжимающий слёзы.

- Пожар, друзья мои. Пожар! – разразился следопыт, едва побратимы вошли в сени, - Самолично видал я, как в лесу близ горы Седой распустился цветок огневой. И теперь лепестками своими жжёт и душит угодья лесные.

- Цветок, говоришь? И кто же его посадил? – вопросил летописец с живейшим интересом.

- Да кто же ещё, если не господин Хрустальной горы?!

- Господин Хрустальной горы? Дракон, то бишь? – Шишка насмешливо вскинула бровь, - Право же, Тикку! Что за детские сказки? Огонь завсегда сеют люди!

- Не в этот раз, хвоюшка. Я сам видел, как дракон пролетал над лесом. А следом повалил такой дым, что и угореть недолго. Тогда я бельчат – хвать! – и бегом оттудова. А ежели не верите на слово – вот!

И Тикку с пылом швырнул на стол прозрачный, как слеза, кристалл, которым давеча и сигналил с берега.

- Пред вами семечко из драконьих садов – я не выдумал! Полежи такое на солнышке, языки огня так и прут, что твои сыроежки. Ещё бабка меня поучала: коль увидишь оное семечко, не зевай – лопухом накрывай. Вот и накрыл я, покуда огонь не проклюнулся.

- А потом сам же им на солнышке размахивал? Храбрец, однако! – похвалил Жёлудь и пристальнее осмотрел загадочный кристалл, - Сказать по совести, бабуля твоя не ошиблась: поймав лучи палящего светила, сей камушек усиливает жар, являя пламя на сухом покрове. Поелику, друзья, это не что иное, как линза. Хрустальная линза, - определил без словаря, сверкая знаниями не хуже, чем упомянутая линза – гранями.

- Вот! Хрустальная – значит с Хрустальной горы, вотчины дракона. А коли так, дракон и виноват. Истина! – тут же взвился Тикку, но Шишка осадила.

- Кончай выть – не волком уродился, - сказала она строго, - Как по мне, драконом здесь и не пахнет. А вот людьми – смердит. Ведь человек якшается с огнём! И постоянно спорят огнищане за власть на разных берегах. Ты вспомни, Жёлудь, переправу близ корчмы. Немало ратной утвари намыло, а значит, выше по течению шёл бой. И в том бою пожар зашёлся злой…

Хмурясь, Шишка водрузила на стол наконечник стрелы.

- Виновны люди. Истина!

- Ежовые оплошки. Будь истины ваши Луной, не видать нам полнолуния, как своих ушей. А всё оттого, что и та, и другая истина – неполные. А ведь истины, кроме абсолютной, не бывает, - взяла слово до того молчавшая Колючка, - Вот скажите, зачем дракону жечь родимую пущу? А людям – палить родную землю? Не вяжется, правда?

- Тогда в чём, по-твоему, истина? – разом спросили бельчонок и смолка.

Но вместо ответа Колючка положила на стол…

- Ой, простите, это финик. Забыла съесть, - смутившись, обжорка сунула финик в рот, - Так вот о чём я хотела сказать: однажды в дальней части моего леса упала комета. Пожар был, мама дорогая! А затем пришли муравьи да растащили огонь по кусочкам.

- Огонь по кусочкам? Муравьи? Да разве такое возможно?! – дружно отвисли челюсти.

На что Колючка явила взорам один из таких кусочков. Самый настоящий огонь! Вот только холодный и твёрдый.

Нет дыма без огня, как нет истины без вопросов. Ибо правильные вопросы, словно трут, разжигают огонёк интереса. А уж интерес озаряет путь к истине до самого конца.

Однако в данном случае всё оказалось несколько сложнее, потому как разгадка лесного пожара скрывалась в сундуке под тремя замками. Именно так Жёлудь нарёк три допущения о причинах огненного зарева, что изложили сотоварищи. И чтобы отпереть сундук истины, друзьям предстояло проверить каждое из них.

- К любому замку есть ключ, а ко всякой разгадке – ключевой вопрос. Так что начнём с вопросов, - подытожил летописец, убирая в мешок артефакты один за другим: клюв стрелы, драконий хрусталь и застывший огонь, - Смолка, начнём с тебя.

- Кто виноват? – начала подбирать ключик Шишка, сердито сжав кулачки, что так и чесались набить виновникам шишек, - Кто в ответе за то, что лесная страна покрыта ожогами? Вот в чём вопрос!

- Что делать? – засопела Колючка, вздыбив иголки на широкой спине, - Как побороть разгульное пламя? Вот в чём вопрос!

- Кого оставим? Здесь… в безопасности… ну, чтобы приглядеть за бельчатами. Вот в чём вопрос! – с надеждой проскулил Тикку, дрожа при одной лишь мысли, что придётся иметь дело с огнём.

Однако его не услышали, потому что бельчата, разбуженные голосами, принялись носиться по дому, как ошпаренные. Видать, на свой манер сообщали, что и без няньки отлично проведут время. А значит, упования Тикку остаться дома растаяли, как дым.

Засим, оставив крохам наказ не отворять незнакомцам, друзья подвязали мешки да онучи и вчетвером зашагали по муравьиной тропе к вратам подземного царства, чтобы испросить у королевы муравьёв секрет застывшего огня. Ведь если прежде отважным букашкам удалось сдержать всегложущее пламя, то они совладают с ним и впредь.

Истинно – первым делом надобно унять лесной пожар. А уж потом искать виновных.

А чтобы в пути шагалось легче и бодрее, распевали задорные песни, тянули друг друга за руки и даже пытались набрать ход, играя в чехарду. Однако эту затею бросили очень быстро. Жаль только, что не удалось так же быстро вытащить колючки из хвоста Тикку. Долго ещё после этого пимпла чувствовала себя белой вороной в компании пушистого друга. Белой колючей вороной. Впрочем, никто её не винил.

Истина, как считал Жёлудь, заключается в том, что порой и пушистая ласка бывает не такой ласковой, как колючая пимпла. Сама же Колючка, привыкшая к тому, что все сторонятся её иголок, никогда об этом не задумывалась. Но вдруг поймала себя на мысли, что рановато её прадедушка поставил точку в своей лапописи. Похоже, Колючке предстояло нацарапать там ещё очень много полезных советов. Ведь истина так велика, что её не объять в книге одной жизни – лишь в летописи целых поколений. Как и поступал Жёлудь.

Что же касается следопыта, Тикку твёрдо стоял на своём, уверяя, будто единственная истина – это выживание. И не было такого хищника, такого охотника или такой угрозы, которые бы разубедили в этом опасливую белку. Ну а Шишка оставила свои думы при себе, предпочитая словам – поступки. И в этом была её истина.

- Ветер так не метёт, как вы языками, - укорила она болтунов, когда солнце перевалило за полдень, а взгляд упёрся в гору.

И в какую гору! Не гора, а исполинский гранитный ёж. С дырочкой в правом боку, прямо как в старой потешке. Вот только Шишке было не шуток, потому что аккурат в эту саму дырочку и протиснулась муравьиная тропа…

- И что вы на это скажете, досточтимый следопыт? – зыркнула люто на белку, - Если это врата в подземное царство, тогда я, должно быть, одуванчик? Жёлудь! – надтреснутый голос предупредил о том, что надтреснутым вот-вот сделается не только голос, - Не кажется ли тебе, мой дорогой сказочник, что «Врата» звучит чересчур широко для такой узенькой щёлочки?

А вот об этом сын дубравы заранее не подумал. Впрочем, никто не подумал. И очень даже зря. Поскольку истину нельзя соизмерить. Она относительна. Ведь что для муравья дерево, то для белки – прутик; что для муравья море, для пимплы – лужа; что для муравья врата, для Жёлудя с Шишкой – просто маленькая трещинка в основании скалы…

Выход есть всегда – так мнят добряки и Жёлудь в том числе. Но что насчёт входа? Ведь для того, чтобы выйти, хорошо бы сначала войти! Но как, если ходок должен быть с ноготок, дабы ступить в подземные чертоги?

Памятуя и другую истину, как раз для героев, Тикку предложил пойти в обход. Взять да обогнуть гору. Авось упрятал гранитный великан другой лаз с обратной стороны. И тогда друзья разделились. Но к собственной досаде не обнаружили вход ни слева, ни справа, ни чёрный, ни парадный. Лишь сумерки нашлись, упав на плечи следом за усталью.

А когда солнце с головой укрылось мглистым горизонтом, к усталости прибавилась тревога. И было отчего. Ведь если лаз не обнаружился засветло, о поисках в ночи можно забыть. Как вдруг случилось то, чего никак не ждали – гранитный ёжик подмигнул! Где-то на откосе, чуть выше вздёрнутой скалистой носопырки мерцала синеватым огоньком округлая пещерка, которую днём было попросту не видно.

- И не удивительно. Ведь ежи, пусть даже и гранитные, бодрствуют ночью, – поучительно заявила Колючка и, взобравшись на уступ, свесила друзьям свой длиннющий хвост. Стало быть, вместо верёвки. Так что вскоре один за другим все четверо вскарабкались наверх. Осмотрелись.

Пещера оказалась лежбищем диковинного мха, чьи усики ловят солнечных зайчиков днём, а ночью отпускают вволю порезвиться. Этот же мох служил гроту лёгкими – именно благодаря ему воздух здесь не протух от подземных газов. Колючке даже показалось, будто мох пахнет так же, как её любимые пряности. Вот и стала она, зажмурив глазки, сопеть носом да шарить по углам в поисках лакомства.

Лакомства, само собой, не обнаружила, но зато нашла самый тёмный закуток – единственный не озарённый мхом. Хотя «солнечные зайчики» в этот закуток ныряли. Однако же там и пропадали без следа. Это подсказало Жёлудю, что темнота скрывает под собою зев туннеля. А значит тот уходит в глубину подгорного королевства. Но как бы спуститься туда без опаски?

- Слушайте, а вы когда-нибудь видели, как муравьи держатся друг за друга? Во время переправы, например, через ручеёк? – спросил Жёлудь, заглядывая в тёмную нору, - Может и нам так попробовать? Вот только мы обвяжемся верёвкой. И если один вдруг сорвётся, остальные его удержат. Что скажешь, Колючка?

- Ежовый жребий! Разочек протянула вам хвост помощи и тут же сели на шею! – возмутилась пимпла, - Между прочим, беличий хвост ничем не хуже, а то и лучше моего.

И хотя никто, особенно сам Тикку, не стал отрицать этого, но всё же, как ни крути, а кое в чём хвост белки уступал хвосту иглошёрста. Например, в длине, чему носитель первого теперь не мог нарадоваться.

- Истина в том, сударушка, что иногда уступать в чём-то другим бывает очень кстати. Проиграть, чтобы победить, я бы так сказал, - довольный тем, что его пушистую гордость не тронут, следопыт хрустнул пальцами и принялся обвязывать товарищей хвостом Колючки.

Когда же страховка была готова, начался спуск по опыту муравьёв. Вот только Жёлудь не учёл, что каждый муравей не тяжелее пушинки, чего нельзя сказать о четвёрке лесных путешественников. И стоило Жёлудю поскользнуться на лишайнике, как началось то, что называют падением домино…

Падая, дубок утянул за собой Шишку, а уж та дёрнула Тикку, которому оказалось куда труднее удержать двоих. Но ещё труднее было удержать троих. Оная забота и выпала на долю хлопотливой Колючки, что держалась на самом верху. Вестимо же, не ветви держат древо, а древо – ветви. И если уж древо падает, то пропадать его бедным веточкам! Вот Колючка и держалась. Из последних сил.

- Я слышала, в таких случаях верёвку отсекают, чтобы упасть самому, но спасти тех, кто сверху. И сейчас иного пути я не вижу! – заявила храбрая сосновая веточка, уже потянувшись за вострым, как нож, наконечником стрелы, - Мы с Жёлудем деревянные, авось не расшибёмся. А вот Колючке с Тикку без нас полегче станет…

- Отставить героизм! Ты обычно не думаешь, Шишка. Вот и не начинай! Это опасно! – пимпла не на шутку испугалась. И как знать, может быть, нарочно отпустила корешок? А теперь впервые в жизни радовалась тому, что упадёт. Воистину, лучше упасть, чем остаться. Остаться без хвоста!

Словом, под занавес этой маленькой драмы все четверо покатились по длинному серпантину туннеля, набили шишек, намяли бока, охрипли от визга. Но не погибли. Ни разу. Не считая Жёлудя, который вспыхнул от стыда ярче, чем светится ковёр уже знакомого всем мха. Дело в том, что юному мудрецу было ужасно стыдно за близорукость своей затеи. И оттого затейник втянул голову в плечи, как черепашка, ожидая, что сейчас его станут ругать. Однако…

- Ну что, колобки, намяли желобки? В кои-то веки упал не только Жёлудь! – Шишка, которая иной раз давала на орехи и за меньшие огрехи, внезапно залилась смехом.

И остальные рассмеялись тоже, несмотря на ушибы и ссадины. Даже Тикку, что посреди этой кучи-малы натерпелся от пимплы больше прочих, хохотал изо всех сил. А всё почему? Да потому что истинная дружба – это поддержка не только наверху, но и после самого громкого падения.

Эхо подхватило смех и унесло в глубину подземелья – туда же, куда вскоре убежал и звук шагов. Однако ни то, ни другое не верталось обратно, как давеча и солнечные зайчики. Оттого и запал путешественников угасал с каждым пройденным футом, сгущая краски тревожной истины – они идут в никуда…

Неужели после всех стараний друзей ждёт не былинный Мураград, а кошмарная безвесть, что пожирает и свет, и даже звук? Едва ли пощадит она непрошеных гостей.

Тем не менее, отряд продолжал идти в неизвестном направлении, стиснув зубы. И по мере того, как пространство сжимало ладони морщинистых стен, крепли и объятия безмолвия. Совсем не такого, как морской штиль. Если тишь морская простилалась на множество вёрст, то здесь, в тесноте подземелья, тишина давила до звона в ушах. И когда бы ни чавканье вечно голодной Колючки, звон этот стал бы невыносимым.

Туннель же уводил всё дальше. Всё реже на пути встречался мох. И ещё реже – мох светящийся. Наконец, опасно пахнуло серой. И когда желание повернуть назад схватило друзей за воротники, навстречу им беззвучно вышел хмурый привратник подземного царства – слепой мрак. Словно неизбежность, он неподвижно застыл перед чужаками и распахнул непроницаемые крылья во всю ширь, обрекая взоры упереться в плотную, как стена, темноту.

- Ежовые тропы! Никогда не встречала такой густой тьмы, как здесь, - прошептала Колючка в замешательстве, - Тикку, ты что-нибудь видишь?

- Как крот! – признался следопыт, ощупывая покатые стены, - Нам нужен свет. Срочно нужен свет! Колючка, давай запалим твой застывший огонь, как фонарик?

- Никакого огня! – возразил Жёлудь, - Или не чувствуете запах серы? Одной искры хватит, чтобы этот тоннель превратился в печь.

И пока отряд роптал пред безликим мраком, дочь сосны воздела наконечник стрелы, словно меч.

- А ну расступитесь, трусишки! Сейчас я проткну эту чёрную тряпку, и мы спокойно продолжим путь… - напряжённая пауза прочила свирепую атаку, - Да сгинет мрак!

Жёлудь подался вперёд, чтобы схватить вояку за руку, однако поймал лишь темноту. Шишка уже ринулась в бой, размахивая грозным оружием. Но после того как споткнулась о первый же камушек, поняла, что этот противник ей не по плечу. Однако упрямства в ней было не меньше, чем отваги. Поэтому, бойко вскочив на ноги, смолка продолжала колоть и рубить налево и направо, в итоге обречённая сражаться с собственной усталостью. Недаром бают: сколько не топчи тень, а стопчешь собственные пятки. Это продолжалось до тех пор, пока клинок Шишки случайно не подстриг кисточки на ушах Тикку. Отчего следопыт шарахнулся и оттоптал Колючкину лапу.

И вот тогда началась общая свара: Колючка взъелась на Тикку, Тикку – на Шишку, а Шишка… Шишка кляла мрак белым от накала голосом.

Но разве не споры высекают искру истины, что суть есть свет во тьме? – думал Жёлудь посреди всей этой неразберихи. Впрочем, они же – споры – и множат сумрак заблуждений, если каждый слепо гнёт свою линию. Так и теперь, пока друзья ссорятся, мрак набирает силу. Без оглядки на совесть он превратил голоса их в бесплотное эхо! И слов уже не разобрать. Одно рычание. Подобно злому чародею, мрак слепит недопониманием. А это первое, что губит дружбу.

Капля за каплей раздумья Жёлудя дали проклюнуться росточку одной пригожей идеи. И тогда он зажмурился так сильно, что вдруг увидел ясно, будто днём…

- Мрака нет! – воскликнул сын дубравы.

Однако его не услышали. Ни первый раз, ни последний. Вот и пришлось дубку сделать то, что жёлуди умеют лучше прочих. Жёлудь упал! Упал прямо под ноги драчунов, разом скомкав всю потасовку. Да так вязко, что и кулаком не взмахнёшь.

- Мрака нет, - повторил мирно, дождавшись тишины, - Мрака просто нет, понимаете? Это пустота. Бесплотное ничто. Потому и ссора ваша ни о чём. Запомните: единственный мрак, что нужно побороть – маячит не перед глазами, а в нашей голове.

И эта истина зажгла… увы, не свет, но уши, что теперь пылали от стыда. Благо, этого оказалось достаточно, чтобы развеять мрак. Вернее – умопомрачение. Товарищи простили друг друга и пожали лапы.

- И впредь не размыкайте, - припечатал Жёлудь, - Так и пойдём, держась за руки. А чтобы мрак вас больше не смущал, закроем все глаза.

Возможно, последнее было лишним. А может, и нет. Ведь лучше перебдеть, чем недобдеть. Меж тем идти так пришлось долго. Очень долго. Порой спотыкались о спящие камни и натыкались на плечи крутых отворотов. Порой заходили в тупик и вертали обратно. Пока, наконец, не столкнулись с надтреснутым голосом Федерика.

- Сказал бы «провалиться мне под землю!», да ведь я уже под землёй, - ахнул изумлённый хорёк, - Клянусь всем временем мира, что за нелепицу вы здесь учудили?!

И тогда сотоварищи открыли глаза. Но сей же миг зажмурились обратно, потому что едва не ослепли от острого свечения. Откуда вдруг? Да просто в этой части подземелья рос целый лес лучащихся грибов. Как знать, сколь времени прошли друзья вслепую, когда вокруг давно уже светло?

Это подвело Жёлудя к выводу, что порой, спасаясь от мрака заблуждений, рискуешь не заметить светоч истины. Поэтому бывает очень кстати, когда есть чей-то взгляд со стороны.

Удивление скитальцев пожало лапу удивлению хорька, после чего рукопожатием обменялись и сами попутчики. Оказывается, Федерик шёл в Мураград затем, чтобы выменять у муравьёв застывший огонь за парочку свободных минуток. Но не успел делец пояснить – для чего, как Тикку обрушился на него с укором.

- Застывший огонь? Ага! – пискнул следопыт, - Так вот она какая – истина! Пожар тебе на лапу, вероломный хорь, чтоб зверьё потеряло жилища и сбежалось к тебе на постой. То-то потом скажут, какое злачное это местечко – трактир «Свободная минутка». Ух, безжалостный хищник! И помыслы под стать!

- Орехи, значит, трескаешь, а ума с горошину? – насупился хорёк, - Да, я хищник. И облазив каждую нору, нигде не нашёл другой истины, кроме той, которую съел, потому что оказался ловчее. Я определённо хищник! Но почему же сразу безжалостный? Очень даже жалостный. Между прочим, мне до сих пор жаль табуреточку, которую ты, бесшабашный грызун, испортил в моей корчме. А ещё пеняешь мне на вредительство! Ну, сейчас я тебя проучу, мелкотравчатый…

Федерик так вздыбил шерсть на загривке, что Тикку от испуга едва не отбросил хвост, будто ящерица. Однако стоило пимпле встать между ними, как хорёк пригладил загривок обратно. Он и правда облазил все норы в округе и оттого зарубил на носу, что никогда не стоит лезть поперёк иглошёрста.

- Ежовые свары! Да мои сородичи мягче, чем ваш норов. Уймитесь уже, ворчливые мякиши, - примирительно сказала Колючка, сграбастав обоих в тесных объятиях, - Тебе, любезный Федерик, я смастерю новую табуреточку. Лучше прежней! А тебе, Тикку, надо бы поумерить свою беличью прыть. Как можно обвинять кого-то, не докопавшись до истины?

- Колючка права. Разве мало нам лесного пожара? Остыньте, братцы, - улыбнулся Жёлудь, - Верно говорят, что истина одна, а путей к ней много. Мы спустились под землю в поисках муравьиного града, однако впотьмах заблудились. И теперь как никогда нуждаемся в свободной минутке твоего, Федерик, времени. Может быть, ты проводишь нас к мурашам, раз уж нам всё равно по пути?

А чего тут думать? Жёлудь прав. К тому же новая табуреточка звучит почти так же хорошо, как новая кроватка, которую Колючка тоже согласилась смастерить. Засим пронырливый хорёк помирился с белкой и резво повёл друзей сквозь мерцание грибного леса. А вскоре взорам открылась чарующая панорама Мураграда…

Нагромождённая в сталактитовом гроте из песчинок и цветной гальки, словно груда пуговиц, горой возвышалась муравьиная крепость. А вкруг неё колоннами под своды тянулись исполинские грибы, увенчанные шляпками с зубцами, будто башенки. И с оных башен, словно праздничные ленты, струились водопады света, исполненные перламутра с бирюзой. Но кто это купается в лучах? Головки чьи проклюнулись сквозь стены? То самоцветы и бериллы всех мастей.

Без преувеличения, пришедшим с поверхности друзьям казалось, будто они внутри фонарика, где всюду увлекают в плавный хоровод цветные огоньки. Вот истинная красота подземья. Неугасающий фонарик в извечной темноте…

- Право слово, не это ли светоч истины? – зачарованно молвила Шишка.

- Он самый. И остро пахнет бражкой по доброму рецепту муравьёв, - принюхался трактирщик, но тут же фыркнул, - Постойте-ка. Всамделишно, а где все муравьи?

В самое яблочко. Если это Мураград, то почему же вокруг ни души, ни лапки, ни усика? За ответом направились прямиком во дворец, ибо всем и каждому ведомо, что королева муравьёв никогда не покидает своих покоев. Так и теперь она была на месте и радушно встретила гостей. Угостила по-королевски да выслушала по-братски. А затем...

- Я искренне рада вам, жители поверхности! И уважу ответом, - благодушно молвила королева с высоты одинокого трона, - Но сперва я должна остеречь вас, ибо истина способна не только озарять. Её свет волен обжигать. Именно поэтому мои далёкие предки дали истине страшное имя – Пайрапетра. Та, что дарует жизнь и та, что жизнь отнимает. Она воистину владычица огня во всех его проявлениях. И прямо сейчас под Седой горой на севере леса Пайрапетра тысячами забирает жизни моего народа, что вышел на борьбу с её пламенной армадой.

- Пайрапетра? Звучит и впрямь как треск огня, – брови Жёлудя подпрыгнули, а листочки на голове свернулись в трубочки, - Но разве однажды муравьи не дали ей отпор? Там, в тростниковом лесу, вам удалось заключить огонь в эти глыбы... - и тут летописец протянул королеве застывший огонёк Колючки, чем вызвал кривую ухмылку на мордашке Федерика.

- Так вот в чём дело, – хихикнул тот, перехватив речь вместе с огоньком, - А я-то всё гадал, что вы забыли в муравейнике? Братец Жёлудь, какой же ты всё-таки простачок!

Освободив язык от слов, хорёк лизнул огонёк и зажмурился от… боли? Несчастный обжёгся! Но тогда почему улыбается? Нет. Похоже, Федерик зажмурился не от боли, а от удовольствия.

- М-м, вкуснотища! – облизнулся сластёна, - Вот за этим я и шёл. А вы тут сгущаете краски, мол, истина горька. Да курам на смех! Истина в том, что ваш застывший огонь – это очень даже сладкие леденцы из сахарного тростника…

- Леденцы?! – хором ахнули друзья, а охочая до лакомства пимпла – громче всех. Как же она не догадалась? И столько хранила сей артефакт в кармане, не ведая, что хранить его надобно в животе!

- Леденцы. Они самые, - утвердил хорёк, - Как и сказала королева: Пайрапетра дарует жизнь. Для мурашей это означает, что без огня не будет леденцов, а без сладкого – достойного потомства. Да и люди без огня жить не могут.

- Леденцы… - уронил Жёлудь следом за надеждой, - Выходит, муравьи не усмирили пожар в то далёкое лето? Они проиграли битву. И чтобы расплодиться вновь, принесли королеве леденцы из жжёного сахара. Не верится, что мы прошли весь путь лишь для того, чтобы ожечься светом истины!

- Зри вглубь, юный мудрец, - улыбнулась королева, - Мой народ верит, что истина, будто солнце, озарит любые вопросы. И всё же есть в мире области тьмы, сокрытые от лучей светила, не так ли? Это глубокие, как подземелье, тайны, что не откроются тому, кто ищет только на свету. Дабы изведать их, ты должен забыть о солнце и зажечь иной светоч истины. В своём сердце…

Кажется, сказанное королевой понял один только Жёлудь. А остальным пришёл на помощь Федерик.

- Короче говоря, истина горька лишь для тех, кто не умеет её готовить! – переложил он на свой лад и с удовольствием лизнул застывший огонь ещё раз.

Глава 7. Летопись земли

«Среди всех книг, трактатов, фолиантов мира есть одна нерукотворная летопись. Единая для всех, кто жил, живёт и будет жить на свете. Она берёт зачин от сотворения мира и многоточием уходит в неизвестность будущего. Но не найдёшь ты в ней привычных букв и цифр. Язык её читается иначе. И хоть в ней непростое содержание, понять его способно и дитя.

Ступить на травяной ковёр ногой босою, рукой коснуться дерева живого, вдохнуть цветов душистый аромат, услышать гомон птиц и рокот моря, куда нырнёт заворожённый взгляд. Скользить по озеру, что веки льдом сомкнуло, где на ресничках иней заблестел. И снежной любоваться шубой, в которую мороз его одел. А по весне услышать звон капели и музыку на ветряной свирели… Земля – как много в этом слове! Как мало слов, чтоб передать восторг.

Историю хранит кора земная, как дерево, что испокон веков мир крошечный корнями обнимает, даруя материнскую любовь…»

С ничуть не меньшей любовью Шишка дёрнула летописца за колпак.

- Закругляйся, виршеплёт! Нам ещё топать и топать, - напомнила она, кивая в сторону Хрустальной горы, - Если мы правильно поняли, совладать с огнём Пайрапетры под стать лишь такому же факиру. Хотя я всё ещё сомневаюсь, что ваш дракон существует.

- Сомневается она, - Тикку обиженно махнул хвостом, - То есть, какая-то муравьиная Пайрапетра – не вымысел, а дракон, которого я лично видел – вымысел? Да что вообще могут знать муравьи? У них же голова размером с семечко!

- Муравьи живут в земле, а земля хранит все знания мира, - сгладил Жёлудь и убрал недописанный свиток в сумку, - Лучше задумайтесь, как убедить дракона помочь нам. Ведь если он верен огню, то с чего бы ему идти против Пайрапетры?

- С того, что у дракона есть хвост, который я с радостью укушу, если он вздумает упорствовать. Или вы забыли, что больше всего змеи боятся хорьков? А кто есть дракон, если не большая змея? – сложил Федерик как дважды два и хлопнул Тикку по плечу, - Давай-ка, братец-следопыт, блесни талантом! Необходимо поспеть к Хрустальной горе как можно скорее. Время дорого.

- Ну, это мы запросто. Сейчас так помчим, что шерсть опалишь! – приободрившись, бельчонок распушил хвост и припал к земле. Уж в лесу-то он посноровистее будет, нежели под землёй. Здесь каждая тропка знакома.

И вот прямая, как стрела, дорожка повела живописным маршрутом вдоль моря, сделав один единственный поворот – у дельты Коротышки. Здесь-то солнечный диск и закатился под Хрустальную гору, словно монетка под комод. И не удивительно, ведь гора эта по праву считается самой высокой точкой в землях Вилдкауда. И хотя до заката было ещё далеко, перед сапогом этого древнего великана простилалась тень сумерек. Даже пахло здесь как-то по ночному, как если бы скиталица-ночь дневала в шалашах местных ельников.

Подвязав онучи перед долгим восхождением, пятеро друзей зашагали по монолиту горного плато, похожего на каменную скрижаль. Только необъятную. И в отличие от песчаной дорожки, по которой отряд шёл вдоль моря, плато это не хранило следов их маленького похода, отдавая предпочтение оттискам куда более масштабных событий. Промоины великих потопов, разломы роковых землетрясений, гребни вулканических извержений, и даже проросшие однажды сквозь базальт реликтовые деревья – всё это и многое другое читалось на плато мироздания, лежащего прямо под ногами маленьких героев.

И чем дольше Жёлудь читал эти письмена, тем больше сомневался в своих силах. Кто он такой в сравнении с исполинами эпох? Разве ножкам его по силам отпечатать в неподатливом камне новую главу истории? И что сумеет перо его супротив кресала вечной, как мир, Пайрапетры?

- Впервые разум тяготит, а не возносит меня, - вздохнул юный мудрец, завидуя Шишке, которая всегда шла на подвиги с лёгкостью и отвагой, свойственным героям, не бьющимся о стену тяжких дум, - И правда, порой лучше не думать, а просто действовать. Но всё же, если подумать, то раз уж такие крохи, как муравьи, не жалея брюшка сражаются с огнём, разве могу отступиться я – сын дубравы? Рукописи не горят, летописец. Рукописи не горят, - упрямо бубнил он, напоминая себе, что надобно взращивать в сердце не жалость, а мужество.

Чтобы остановиться на вершине, нужно сделать тысячи шагов по склону. Так гора испытывает храбрецов, что бросили ей вызов. Шаг за шагом подъём становился всё круче, а фигурки деревьев внизу – всё мельче. Где-то там цветочным платком друзьям махало желание бросить всё и вернуться, лишь бы голова перестала кружиться от высоты, пронизанной ветром, а ноги и лапы – гореть от борьбы с тяготением. Казалось, будто к поясу привязаны камни, и чьи-то незримые руки давят на плечи с самого небосклона. Но чем тяжелее путь, тем слаще отдых. И едва подошёл час привала, жизнь снова показалась мёдом. Хотя бы ненадолго.

Отряд с наслаждением развалился на небольшом замшелом пятачке, что угостил прекрасным видом на море. Море… теперь такое далёкое море. И здесь Колючка не без вздоха напомнила спутникам о том, что древесные иглошёрсты – не горные козлики. Они лазают по деревьям, а не скачут по скалам! Даже прыткий Тикку признался, что без деревьев прыжки даются ему куда хуже. Что же до Федерика… хорёк громко захрапел, что можно трактовать и как полное довольство, и как абсолютное недовольство всем происходящим.

- Мы с тобой тоже не рождены для гор, Жёлудь, - пригорюнилась Шишка, отпив из бурдюка, - Посмотри вокруг. Эта история писана не нами! Каменюкам неведомо, как растут дубы и сосны. Неведомо, какие у нас потребности. Потому-то в этих краях мы чужие.

- Ошибаешься, Шишечка. Горы зовут тех, чья душа им по росту, потому что камни не хуже нас с тобой знают, что такое расти. Или ты думаешь, что эта гора сразу была великаном? Вовсе нет. Она росла из земли век за веком, как и всё прочее в этом мире. Поэтому у камня и дерева гораздо больше общего, чем может показаться. Ты сама увидишь это, когда мы взойдём на вершину.

- Вершина… - взор смолки ухватился за неё, подтягивая за собой дрожащие ножки, - Сколько ни смотрю на эту твою вершину, а она уходит всё выше и выше!

- Это горы. Здесь каждый шаг может не только приблизить к цели, но и отдалить от неё. Однако незачем смотреть на вершину – ты лучше смотри под ноги. Потому что тот, кто видит лишь цель и не замечает путь, заведомо обречён на падение.

- Твоя душа точно по росту этой горе, дубок, - улыбнулась сосновка, почерпнув из речей друга больше сил, чем из бурдюка с водой, - Эгей, верхолазы, подъём! Сама вершина к нам не соизволит.

- Это ты Федерику скажи. Хорьки так щёку давят, что хоть на трубе играй – не добудишься! – заметил Тикку, безуспешно расталкивая матёрого сплюшку.

Но стоило Колючке взять сон Федерика в свои лапы, как скалолазы продолжили путь. И не кто иной, как хорёк-бодрячок мчался впереди отряда, задав такого стрекача, что едва не отрастил крылья. Воистину иголки пимплы творят чудеса…

Однако на сей раз Колючка малость перестаралась, потому как Федерик достиг вершины раньше остальных. И уже там, лихо перемахнув через уступ, внезапно растворился в загадочном слепящем сиянии. Что бы это могло быть?

- Драконьи огни! – испугался Тикку, - Ах, бедный Федерик! Разве мог я, травоядный, когда-то подумать, что буду оплакивать хищника? Но покуда здесь так опасно, нам лучше возвраща-а-а! – попятившись назад, трусишка наткнулся пониже хвоста на колючую пимплу, отчего и взлетел, аки птица, вслед за пропавшим хорьком. И тоже исчез в таинственном сиянии, не издав более ни звука.

- А белка-то наша – летяга, - пробурчала смолка, тяжело переставляя ноги по склону, - Эх, разве могла я, Шишка, подумать, что буду оплакивать белку? Но что если Тикку не выдумал, и наверху взаправду векует дракон?

- Значит, скоро Колючка узнает, будет ли древесный иглошёрст оплакивать пару деревяшек, – усмехнулся Жёлудь, отмеряя последний шаг до вершины.

Солнце укрылось облаком, когда подъём остался позади. И теперь друзья твёрдо убедились, что последний шаг – самый трудный, потому что в нём тяжесть всех предыдущих шагов. Но стоило ходокам преодолеть эту преграду, как вершина склонилась перед ними, вздыхая порывом ветра. Ваша взяла! – сообщал великан этим вздохом. Примите долгожданную награду...

Весь мир. Весь необъятный мир! Вся ширь лесной страны Вилдкауда легла у ног, пестря цветным ковром из лоскутов. Весь мир… весь мир, как на ладони! Как сухофрукты на ладони пимплы, голодной от волнения.

Но не успела сласть коснуться языка, как Жёлудь закричал – ложись! Да припозднился. Сияние застало их врасплох. Едва солнце вновь пробилось сквозь облако, косые лучи его стрелами прошили драконьи самоцветы, что громоздились на вершине хрустальной короной.

- Не смотрите на них, не то ослепните! Отходим назад, все назад! – велел Жёлудь, отвернувшись от кристаллов. Вот только назад было уже некуда, потому что и с той стороны воссияло колючее зарево.

- Укуси меня белка, это же дракон! – вскрикнула Шишка перед тем, как зажмуриться снова.

- И он увил хвостом наших пушистиков! – успела заметить Колючка, пока сияние не ослепило и её. Пришлось натянуть на глаза треуголку так глубоко, как не прячется в своей раковине даже улитка.

Меж тем дракон приближался, что-то грозно шипя на своём непонятном змеином наречии. Зато возмущения Тикку о том, что напрасно ему не верили – ясно и внятно звенели на всю округу. И лишь один звук выбивался из общей симфонии ужаса. Это был безмятежный храп Федерика, опять забывшегося зыбким сном…

И хотя веки друзей сомкнулись так плотно, как смыкаются самые плотные ставни, назойливые огненные пятна просачивались внутрь, чтобы нагло плясать перед глазами. И пляски эти опасно кружили голову. А это весьма опасно, когда окоём вершины угрожает падением сквозящая пропасть. Вот и пришлось героям застыть на месте, как вкопанным, чтобы ненароком не свалиться.

- И что дальше? Так и будем стоять, пока дракон не изжарит нас в угли? – процедила сосновка сквозь зубы и нащупала край утёса носком сапога, - Не знаю, как вы, а я прыгаю! Авось приземлюсь на уступ.

- Не смей, Шишка! Не вздумай прыгать! А вдруг на уступе гнездо? Набьёшь птенцам шишек!

- Что-что?! Неужели чьи-нибудь шишки заботят тебя сильнее, чем твоя собственная? Да я за тобой на край света, а ты… Ты-ы… Дубовое сердце! – с каждым словом сосновый голос трещал всё сильнее, будто дрова в растопленной добела печи. А с последним возгласом Шишка и вовсе вспыхнула, махнув кулаком наугад. И даже попала. Вот только не припомнила она, чтобы Жёлудь когда-то шипел, как змея, даже после сильнейшей затрещины…

Так и повергли злославного аспида. А наряду с тем поверглось в облака и солнце, наконец перестав жечь глаза через горный хрусталь. И тогда все узрели воочию господина Хрустальной горы – могучего крылатого дракона!

Правда, не такого уж могучего, не такого уж крылатого и не такого уж дракона, строго говоря. Потому как воздушный змей оказался обыкновенным ужом. А если точнее – золотистым полозом с перевязью, что держала на себе крылья из листьев и прутиков. Что же касается рогов, то и здесь сказка – ложь. Ибо вместо рогов носил ужик корону из веточек, заплетённых на манер корзинки вокруг небольшого кристалла. И такой же кристалл зачем-то торчал из змеиной пасти.

- И это былинный дракон? – Тикку на всякий случай протёр глаза, но от этого полоз не стал ничуточку драконистее, - А как же…

- Да ч-щего вы, братс-сы-сестрис-сы? – выплюнув кристалл, прошипел змейс-с, - Совс-сем умиш-шком тронулис-сь? – тут он помотал головой, чтобы зрачки наконец перестали разбегаться во все стороны.

- Это мы-то умишком тронулись? А не ты ли схватил Тикку и Федерика? – Шишка притопнула.

- А ес-сли бы не с-схватил, то с-собирать вам друс-сей по кос-сточкам на дне утёс-са. Я их спас-с! – возразил на это крылатый шипун, но дочь сосны не унималась.

- Положим, спас. Но отчего же не сказал нам, когда мы только появились? – насупилась она.

- А ты хоть с-слово бы молвить с-смогла, будь в пас-сти такенный крис-сталл?

- Ага! – тут же подхватил Тикку, чья догадка всё-таки подтвердилась, - А зачем ты эти самые кристаллы глотаешь, м? Уж не затем ли, чтобы сеять в пуще пожары? Не увиливай, змей! Всё мы знаем про твои огненные семечки!

- Семеч-щки? – захлопал глазами полоз, - Ес-сли ты про линс-сы, то каюс-сь, виноват. Выпус-стил пароч-щку, пока на С-седую летал. Но в лес-су живут с-сумерки, тени, а с-среди таковых с-солнца не хватит на ис-скорку. Зато на пике С-седой горы с-солнца для огня хоть залейс-ся. А как же инач-ще с-сразить Пайрапетру?

- Ничего не понимаю, - Колючка, наконец, выглянула из-под шляпы, - Как может одно пламя погасить другое? Знать, Шишка крепко тебя треснула, Шипун, раз ты несёшь такую околесицу…

- Тем не менее, Шипун прав, - возразил Жёлудь, глядя на Седую гору, увенчанную плотной снежной шапкой, - Огонь ведь рождает воду. И если растопить снег линзами, лавина сойдёт аккурат на...

Затаив дыхание, друзья проследили за взглядом книгочея – туда, к подножью Седой, откуда поднимался над лесом дымный хвост Пайрапетры. И тогда все поняли замысел воздушного змея. Он глотал линзы и с помощью крыльев переносил их с Хрустальной горы на Седую, чтобы в одночасье залить огонь Пайрапетры талым снегом.

- Значит, даже дракон пытается остановить лесной пожар… - растроганная, Шишка разжала кулачки и, не сдерживая смоляных слёз, обняла змеиную голову, - Прости меня, Шипун. Теперь я понимаю, о чём говорил Жёлудь. У гор и деревьев действительно много общего: и те, и другие не только растут, но и твёрдо стоят на родной земле. Стоят за неё!

Время сгорало в огне Пайрапетры, раздирающей летопись земли с азартом котёнка, что тиранит фантик. Медлить нельзя! Лесная страна ждёт своих героев! А значит, небо зовёт воздушного змея. Однако Шипун понимал, что переправить весь отряд ему не по силам – крылья попросту не выдержат такого веса и полёт обернётся падением. Вот тогда спасать придётся уже самих спасателей. Тем более и сам летун заметно прибавил в весе, проглотив столько хрусталя, что сверкающие кристаллы едва не валились из пасти. Но разве обременит его такая мелочь, как Шишка и Жёлудь?

Решив так, дракон усадил крошечных ездоков на спину и дал сигнал остальным, как условились. Тотчас же Тикку, Федерик и Колючка подхватили Шипуна за крылья да с весёлым улюлюканьем понесли к самому краю плато, переходя на бег и ускоряясь с каждым шагом.

- Три… два… один... Пу-уск! – скомандовала пимпла и вот уже взгляды провожают воздушного змея, чьи лиственные крылья мягко скользят по воздушным потокам, удерживая курс на снежную вершину.

Переправа началась. Ветер неистово загудел в ушах. И вторя полёту дракона, на лоне земном, словно палец чтеца, бежит по лугам-страницам, идёт по тропе-строке да плывёт по реке-строфе крылатая тень, пересекая летопись земли в обрамлении лесного орнамента. А меж тем под солнечным балдахином небес лучатся восторгом глаза маленьких человечков – Шишки и Жёлудя, коим выпало редкое счастье прочесть эту дивную летопись в высоты птичьего полёта.

Кстати, о птичках:

- Внимание! Утки по левому борту! – предостерёг дубок, и Шипун ловко вильнул в сторону, минуя крякающий клин. Однако же неловко выронил из пасти хрустальную глыбу.

- Минус-с крис-сталл, - обронил он следом, - Пожалуйс-ста, глядите в оба! С-сигнальте с-саранее!

- Ай, слева! Слева бегемоты! Сейчас замнут! – вдруг завопила Шишка.

- Какие ещ-щё бегемоты? Это же прос-сто облака!

- А? Ой… - только и сказала дочь сосны, а после рассмеялась. Настроение друзей также пошло на взлёт. Ибо с доброй потешкой и дело спорится.

Меж тем полёт продолжался, и книгочей с обожанием оглядывал летопись земли.

Подумать только, ведь совсем недавно на этих бескрайних просторах маленькие герои печатали собственную историю. Печатали почерком уверенных шагов, пройдя непростой и опасный путь, на котором успели связать дружбу Заговорённой нитью, найти Верное направление, спасти Узелок судьбы, преодолеть Течение времени, расправить Паруса мечты и зажечь Светоч истины. И если жизнь – это книга, которую каждый пишет сам, друзья написали такую историю, что вдохновит и подарит улыбку задолго после того, как в ней будет поставлена точка.

Это история о семи мудрствах Вилдкауда. Семи, если не позволить Пайрапетре сжечь самую главную из них – саму Летопись земли! И когда до Седой горы осталось крылом подать, друзья отчётливо увидели в лесу бугрящийся от дыма ожог, похожий на волдырь в опалённом папирусе. Именно здесь расправил свои алые лепестки огнецвет лесного пожара. И именно здесь, окружённая пламенем, стоит Вечнозелёная…

- Матушка! Только не это! – с ужасом выпалила Шишка, разом позабыв все обиды на мать, что прочила дочь свою белкам, - Жёлудь, что нам делать? Матушка в кольце огня!

- И не только она, - откликнулся тот, заглядывая в окуляр хрустальной линзы, - Я вижу на ветвях серебристую белку. И готов поспорить на любимую книгу, что это матушка бельчат, которых мы спасли близ пихтача.

- О, горные круч-щи, какой кош-шмар! И Пайрапетра – тому кош-шмару имя, - с тяжёлым сердцем отпустил Шипун, - С-столько горя и лиш-шений принес-сла огнеликая. Друс-сья! Не быть нам с-самими с-собой, ежели мы оплош-шаем. Мы прос-сто обязаны ос-становить Пайрапетру. С-сейчас или никогда! А пос-сему – держитес-сь – иду на пос-садку…

- Жёлудь, постой! Ещё не время прыгать! – замахала рукой сосновка, заметив, как летописец сползает по змеиному хвосту.

- Не время. И объяснять тоже некогда. Просто доверьтесь мне! – ответив коротко, Жёлудь выдернул из крыла один листочек да парашютиком полетел куда-то в сторону. Кажется, в то место, где Пайрапетра резвилась чуть ранее, оставив за собой лишь выжженную землю.

- Какого дуба, Жёлудь?! Что ты забыл на пепелище? Пайрапетра в другой стороне, ты, дубина! – только и крикнула Шишка, не успев даже сказать, как сильно боится за эту дубину и мечтает лично представить своей матушке как самую добрую и славную дубину на свете…

Однако не время для праздных мечтаний. Время лишь для решительных действий! Смолка перехватилась покрепче, тесно припав к змеиной шее. Дракон же прицелился и начал заходить в крутой вираж, пикируя к снежной вершине. Ветер свистел, желая удачи. И когда крылатая тень пала на серебристое плато, Шипун сжался, словно тюбик да исторг из пасти россыпь сверкающих кристаллов, метко усеивая ими снежную шапку вдоль и поперёк. Вот только линзы имели свой вес, а посему тонули в сугробах одна за другой. И вместе с ними тонула надежда залить пожар талым снегом…

- Ёлки зелёные… Линзы! Они провалились в снег! Давай, Шипун, не зевай: надо срочно достать их на солнце, иначе всё пропало! – не дожидаясь ответа, Шишка удало спрыгнула на горный пик и начала мести белые хлопья руками-веточками.

Следом приземлился и полоз. Он принялся рыть и копать, будто снежный червяк, пока хвост не посинел от холода. Да и сосновые руки быстро покрылись слоем инея. Увы, но всё что нарыли друзья к тому времени – это пара кристаллов, которых никак не хватит, чтобы растопить снежную вершину.

- Да гори оно с-синим пламенем! – не выдержал Шипун, - С-слиш-шком долго, хвоюш-шка. Пока мы здес-сь роемс-ся, Пайрапетра с-спалит твою матуш-шку и ринетс-ся дальш-ше. Боюс-сь, про линс-сы можно забыть. Ищ-щем другой спос-соб. Думай!

Однако Шишка была не из тех, кто думает. Она была из тех, кто действует. Это Жёлудь любил поразмыслить о том, о сём, разглядывая облачных барашков в ясный полдень или считая светлячков душистой летней ночью. Он мог часы напролёт сидеть за письменами или читать запоем, приходя на обед только к ужину. Ох, как же порой раздражал сосновку этот буквоед! Всегда такой рассудительный и правильный, знающий и понимающий, добрый и терпеливый. А ещё несносно болтливый…

- Да что б ему треснуть! Не знаю я, что делать, Шипун, просто не знаю! – вспылила Шишка, топча и утюжа снег сапогами, - Вот был бы здесь Жёлудь, он бы нам живо посоветовал, мол, так да сяк. Сделайте то, не делайте это. Высыпал бы мешок пословиц и ещё полмешка прибауток. И болтал бы, болтал, болтал, как будто слова могут свернуть горы. Но ведь это не так! – вкрай осерчав, она повысила голос настолько, что эхо его проняло вековечный сон снежной горы.

Право же, кому в радость слушать чей-то гомон во время сладостной неги? Вот и седоглавый великан засопел, загудел, заворочался, раздражённо подёрнул плечами да сорвал с чела снежную шапку, чтобы разом стряхнуть надоедливых букашек.

И тогда лавина с грохотом понеслась по склону табунами белоснежных скакунов, только успевай седлать! Что и сделали сотоварищи. Рокот разливался по округе, будто гул кавалерийского рожка. Да так боевито, что сама земля вздрогнула от испуга. Даже Пайрапетра обернулась огненной кошкой, дабы вскочить на макушку дерева и глянуть – не почудилось ли? Но нет. Сверкая ледяными кольчугами, мчит навстречу ей снежная рать, ведомая Шишкой на белогривой пурге.

- Клянусь смогом, какая отвага! По душе мне такие герои, по вкусу. Превосходно горят! – зашипела огненная кошка, брызжа голодными искрами.

Но если Шишка и дрогнула, то единственно от бешеной скачки. Глаза же взирали без страха, решительно целясь туда же, куда и копьецо из вострой сосульки. Прямо в жадную пасть Пайрапетры! И словно на воинском гобелене вился подле наездницы крылатый змей.

- Ну, держись, Пайрапетра, негодница! Не жечь тебе больше деревья, не сеять гибель! Я – Шишка Сосновая, дочерь лесов Вилдкауда, вызываю тебя на бой. Гаси её, Шипун!

Ответом стал трескучий смех огня, обещая жаркую битву.

Запах гари душил, а от дыма слезились глаза. Тут и там взвились сонмы оранжевых искр. Знамо дело – враг не из пугливых! Немало бравых героев вписали в историю когти Пайрапетры. И теперь эти самые когти валом валят обугленные деревья на пути белой рати.

- Попробуй-ка, пройди мои стены, никчемная букашка! – ревела огнеликая из своей чёрной крепости.

На мгновение Шишке показалось, что – всё. Всё закончится быстро и плохо. Разве вышибить эти ворота толщиной с вековой кипарис? Разве взять эти стены из смога, даже пусть на крылатой пурге? Едва ли…

Однако тревоги её смыло в один миг, едва оползень накатил на подножье, где была кладовая Седой. Родники! Дюжины подземных ключей вскрылись под копытами лавины и тотчас устремились следом. Бурля и пенясь, они на ходу хватали ледяные палицы, чтобы поддержать наступление.

- Держис-сь за меня, Шиш-шка! – посоветовал змей и не прогадал, ведь скорость лавины возросла вдвое, а то и втрое. И теперь уже впору дрожать Пайрапетре…

- Плотнее строй! Задайте им жару! – затравленно шипела владычица огня, когда стену накрыло потоком и снесло, будто карточный домик.

И вот пламенное войско подняло багровые копья навстречу серебристой армаде. Огонь и вода сошлись на страницах истории за право написать конец или новую главу земной летописи. Но сколько бы ни шипела, сколько бы ни ярилась Пайрапетра, не миновала её участь всякого пламени. Под натиском белой армии стяги чёрного дыма превратились в пар, а полчища угольков – в черепки, утонувшие в пепельных лужах.

Села в лужу и огнеликая. Право же, коли обычные кошки боятся воды, то огненные кошки – подавно! Едва острый гребешок волны состриг пламенные когти, Пайрапетра пустилась наутёк, уронив свой обугленный трон. Шипя и воя от брызг, она стремительно гасла, но ещё стремительнее мчалась к сосновому лесу в последней надежде. Ещё пара прыжков через жжёную пустошь и запрыгнет она на дерево. Да не просто на дерево, а на матушку храброй Шишки – Вечнозелёную Сосну!

- Не спеши, кисуля! – остудил голос Шишки, летящей следом на воздушном змее. И тут же с крепкой сосновой руки взметнулось ледяное копьё, угодив точно в огненный хвост. Так что злодейка простёрлась ниц, пришпиленная сосулькой.

- Шишка-глупышка! Ты ничего не знаешь! Но дай я тебе расскажу… - проскулил чахлый огонёк Пайрапетры, что таяла на глазах вместе с ледышкой, - Можно отсрочить погибель, но не можно её избежать. Ибо то, что дарует жизнь, властно её отнимать. Не думай, что ты победила, я снова восстану в огне. И летопись этого мира зарою в холодной золе, – закончив стих, всемогущая Пайрапетра оскалилась в последний раз, прежде чем угаснуть от касания крошечной капельки…

Тем временем Жёлудь приземлился поодаль – на речной мысок. Туда, где Тихоня обнимает кудлатый бережок горестно и печально, словно мать почившего сына. Да и как Тихоне не кручиниться, когда прежде цветущие нивы теперь почернели от сажи? Когда солнце зашторено траурным дымом. Как не рыдать, когда ранена земля когтем огненным? Однако же не когтем Пайрапетры…

И о том поведала летопись земли:

Сложилось так, что издавна сюда на водопой сходились звери. И было это чудо из чудес, когда такие розни – волк и заяц, лис и куропатка, рысь и мышь – бок о бок собирались без опаски и жажду утоляли в знойный день. Однако же сей райский уголок стал камнем преткновения для прочих – непримиримых столь же, сколь родных. Речной мысок не поделили люди! И огнищане распаляли их вражду – от трений меж господ летели искры ссоры, пока не полыхнул пожар войны...

- За что? За тот клочок земли, что принимал, души не чая, всех? Не требуя взамен ни жертв, ни подношений, а лишь добрососедских отношений? За что? Ответь мне, человек! – впервые Жёлудь осерчал не в шутку, когда запечатлеть очам пришлось побоища ужасную картину, усеянную пеплом вдоль и сплошь.

Здесь. В пылу сражения между людьми и родилась Пайрапетра. Поднялась над полем брани гибельным огнецветом, выжигая из книги жизни имена тех, кто посмел взрастить сей опасный цветок. И более здесь не за что схватиться тоскующему взору. Кроме безмолвных мечей, в чьих булатных очах застыло навек отражение закопчённого небосвода. Именно здесь была написана чёрная глава земной летописи – чёрным огнём из воронёных пушек…

- Зачем, человече? Скажи мне, зачем?! – стенал летописец, скорбно припав к выжженной земле.

Человек склонил голову, терзаемый злостью и жалостью. Но не потому, что руки его покрывали ожоги. И не потому, что испорчен добротный кафтан. Нет, человек жалел не себя. На себя он мог только злиться. И хотя лицо человека было перепачкано сажей, Жёлудь без труда узнал его. Это был Дубрав. Тот самый охотник, что неволил бельчат возле пихтовой рощи, а после стал лесником и другом всех лесных зверей.

- Ты знаешь, - начал он севшим голосом, - Ты знаешь, я пытался унять пламя. Но огонь оказался проворнее. Я едва всю реку не вычерпал, заливая его языки. А они всё лизали деревья, оставляя одни угольки. Озаренье пришло лишь теперь, что не в ту колотился я дверь…

Он умолк, разглядывая руки, которых больше не узнавал. А затем обернулся к холму, где, выдыхая чёрный дым, криво ухмылялась развороченная залпом пушка.

- Зачем? – повторил Дубрав вопрос Жёлудя, - Как сказал мой любимый поэт: «Затем мы терпим свой недуг, что исцелиться недосуг, ведь совесть тем не докучает, кто малодушием страдает». Думаю, затем, что великие умы человечества придумали чёрный огонь. Порох…

- Великие умы человечества? Какая беспросветная глупость! – вкусив негодования горький плод, Жёлудь тут же подавился, - Великие умы человечества придумали грабельки, леечку и всё то, что оберегает жизнь, а не губит её!

- Мудрое лесное семечко. Ты снова прав, а я опять ошибся. Не порох стал причиною беды. Всему виною засуха, дружок, - вздохнул печально егерь.

- Какая ещё засуха? Намедни тучи выжало, будто мокрую тряпку! По долам до сих пор вода стоит.

- Не о том речь, дубравник. Наша засуха не на земле. Она в людских сердцах…

- В людских сердцах? – взвесил Жёлудь, гадая о том, как горестно, должно быть, живётся с чёрствым сердцем, - И не смягчает их весёлый летний дождь? А слёзы? Скажи мне, сколько слёз должно пролиться, чтобы смягчилось человеческое сердце?..

Так и стояли они – вдвоём посреди голого пепелища, обратив мрачные взоры свои на людские крепости Верхней и Нижней Межи, что грудились по разные стороны речного мыска, вдали друг от друга, на разных берегах, но всё ещё на одной Земле...

Вода делает камни острыми, а землю – живой.

Так и теперь разлились по земному лону ручьи талого снега, что бежали серебристыми змейками с подножия Седой горы. Попутно добивая угольки, обрамили они озерцом ствол Вечнозелёной Сосны, на которой радостно прыгала с ветки на ветку матушка-бельчиха. Наконец-то кошмар позади и обнимет она своих ненаглядных бельчат! Давайте же, змейки-ручейки, стирайте чёрные кляксы с земной летописи! И змейки стирали. Оставляя дорожки слёз, ручьи смыли горький пепел с румяных щёк земли. А достигнув крутого мыска, навек унесли в реку времени жгучую боль утраты.

И только одна змейка не устремилась к водам Тихони. Та самая змейка, чешуйки которой искрятся не серебром, но золотом. Это был Шипун, на чьей спине сидела венценосная Шишка, держа во вскинутой руке остывшую головешку Пайрапетры.

- Победа, Жёлудь, победа! Спеклась наша знойная барышня! Сгорел пирожок! А ну-ка, Шипун, тормози, – соскочив с полоза, сосновка швырнула головешку в реку да сжала летописца в объятиях столь тесных, что Жёлудь едва не треснул. И лишь потом заметила человека, - Ты погляди, какая встреча! Не тот ли это охотник, которого мы проучили у пихтача? Это за ним ты сюда полетел?

- Да, за ним. Вот только не охотник он более. С той поры, как набила ты ему шишку мудрости, Дубрав стал самым верным заступником леса. Так что доверяй ему как себе самой, - улыбнулся дубок, но не так солнечно, как раньше. Недавнее открытие продолжало жечь сердце и точить изнутри, словно термит, - Без сомнения, он наш друг. И этот друг раскрыл тайну Пайрапетры в землях Вилдкауда. Это огнищане. Это они проторили дорогу огненному зверю. Видишь ли, Шишка, уж такая нынче пора, что у людей засуха в сердце.

- Не у всех, - возразила та, поднимая взор, чтобы впустить в отражение глаз своих нового друга, - И вот что я скажу тебе, Дубрав: пока хотя бы у одного человека в сердце живой родник, а не душный пустырь, мир будет цвести, а летопись – продолжаться. Так ведь, человече?

- Так. Всё так, Шишка. Только научи, что нужно делать, и я сделаю! – Дубрав воспрянул духом.

- А разве непонятно? Ха! Вестимо, что делать… Творить жизнь! – запрыгнув на подставленную руку, Шишка подтянула за собой и Жёлудя, - Ну что, дубок, подсобим? Научим человека тому, на чём белый свет держится?

- Подсобим, а как же! Насколько хватит наших крошечных силёнок, - хихикнул тот, поравнявшись с подругой на руке Дубрава, - В конце концов, кто ещё научит людей творить жизнь, если не её семена?

Вот теперь Шишка узнавала его – того самого Жёлудя, который прошёл с ней рука об руку сквозь огонь и воду, и ещё многие опасные приключения. Она узнала того, чья улыбка завсегда приближает рассвет и будит жаворонка даже в самом тёмном лесу. Он и теперь завёл свою дивную трель где-то за рекой, дабы навсегда заглушить треск догорающих углей.

- Выходит, напрасно я извёл столько чернил на свои письмена? – усмехнулся летописец, в то время как егерь копал небольшую ямку, - Тут не чернила нужны. Летопись земли пишется деяниями.

Вдруг Жёлудь ощутил, как на ладони его сомкнулись сосновые пальчики и мягко накрыл их в ответ ладонью свободной руки. Так же мягко, как некоторое время спустя их с Шишкой накроет плат жизнь творящей земли. А до тех пор…

- Послушай, Шипун, - дубок откинул с плеча длинный колпак, - Не только добрые дела крепят мир, но и добрые вести. Поэтому я хочу попросить тебя об услуге. Пожалуйста, лети и скажи Колючке, Тикку, Федерику и остальным лесным жителям, чтобы с весной обязательно приходили сюда, на это самое место, дабы прочесть новую главу земной летописи...

И Шипун полетел сей же миг. Облетел змей воздушный все земли Вилдкауда, разнося по свету добрую весть об исходе Пайрапетры и рождении нового начала. И пришли по весне, чуть сошёл снег, старые друзья на речной мысок, где давеча бушевал пожар, а теперь поднимали белые свои головки первые подснежники. Явились друзья и на следующий год, когда Дубрав заложил здесь домишко из пёстрого камня. И через две зимы снова пришли погостить. И потом. И опять, но уже с детёнышами, что стали резвиться да озорничать среди молодых деревьев…

Приходили сюда и людские полчища. Снова подняли стяги, вывели полки, выкатили пушки и подолгу стояли так, на воскресшую землю глядючи. Да только ни к заре, ни к закату не запел боевой рог, не сверкнули сабли вострые, не зашлись огнём самопалы грозные. А наутро повернули рати восвояси, глубоко зарыв топор войны пред ликами павших собратьев, что взирают теперь с каждой травинки, с каждого соцветия и с каждого живого стебелька.

По крайней мере, в это верил Дубрав, что жил здесь и заботился о молодой роще уже множество лет кряду. Он верил, что засуха в людских сердцах наконец прошла и наступила долгожданная пора цветения. Но на всякий случай повесил окоём рощи таблички, что возвещали всем и каждому:

«Ты входишь в заповедный лес Вилдкауда. А выйдешь в заповедный Мир. Так будь же добр там, как здесь».

Ну, а ежели не верит кто, пойдите да взгляните сами – домик сей и поныне стоит в том лесу. Пустив корни в родимую землю, живёт он под сенью могучего Дуба и вечнозелёной Сосны, что заплелись в объятиях крепких, как дружба, и мягких, как одуванчик…

Продолжение следует!