Дом странных детей мисс Перегринн

Прежде чем рухнуть в бездну, человек всегда слышит тишину.

Это странное свойство психики — в момент наивысшего напряжения мир вдруг выключает звук. Исчезают птицы, ветер перестает трепать листву, даже собственное сердце, которое секунду назад готово было проломить ребра, замирает. И в этой идеальной, стерильной тишине ты вдруг понимаешь: обратного пути нет. Ты уже падаешь. Осталось только дождаться дна.

Для Джейкоба Портмана эта тишина наступила ровно в тот момент, когда он увидел глаза своего мертвого деда.

Но давайте по порядку. Потому что без порядка нет понимания .

Обыкновенный мальчик для обыкновенного апокалипсиса

Джейкоб Портман — имя, которое ничего не значит для истории. И это первая ловушка, которую автор (будь то Ренсом Риггз или я, пишущий эти строки) . Нам говорят: «Вот обычный подросток. Скучающий. Немного циничный. Работает в аптеке отца. Живет во Флориде. Солнце, пальмы, никакой магии».

И мы верим. Потому что нам хочется верить, что чудеса случаются с обычными людьми. Что в каждом из нас дремлет герой. Что если уж Джейк вляпался в историю, то и мы сможем.

Но правда в том, что Джейк никогда не был обычным. Он был отмечен с рождения. Отмечен своим дедом. Отмечен историями, которые тот рассказывал. Отмечен странным блеском в глазах старика, когда тот говорил о «детях с особенностями». Джейк рос в атмосфере медленного помешательства, которое его семья называла «любовью к дедушке».

Психиатры называют это «индуцированным бредовым расстройством». Когда один человек (индуктор) с истинным психозом передает свои бредовые идеи другому (реципиенту), который находится с ним в тесной эмоциональной связи. Дедушка Эйр был индуктором. Джейк — реципиентом.

Ирония судьбы (или замысел автора) в том, что в мире книги бред оказался реальностью. Но так ли это меняет дело? Если человек всю жизнь готовился к тому, что монстры существуют, а потом они действительно являются — это делает его счастливее? Или просто подтверждает его пожизненный невроз?

Джейк работал в аптеке. Подумайте об этом. Аптека — это храм современной цивилизации. Место, где болезни лечат химией. Где таблетки заменяют молитвы. Где боль заглушается, а не исцеляется. Джейк продавал людям забвение в блистерах. Он был привратником мира, в котором не верят в чудеса, но верят в парацетамол.

И в этот момент, когда он стоял за прилавком, пересчитывая упаковки аспирина, его дед умирал в лесу. Умирал не от сердечного приступа. Умирал потому, что пришло время передать ключи.

Телефонный звонок: Голос из петли

Звонок раздался поздним вечером. Джейк уже собирался ложиться, но трубка заставила его замереть. Он узнал голос деда. Но голос был не таким, как всегда. Он был тише. Спокойнее. И в этом спокойствии чувствовалась та самая предсмертная тишина, о которой я говорил в прологе.

«Джейк, — сказал дед. — Они пришли. Я не успеваю. Но ты должен знать: всё, что я рассказывал тебе — правда. Дом на острове. Дети. Монстры. Всё правда».

Джейк тогда не понял. Он подумал, что дед бредит. Что старый солдат, навоевавшийся во Второй мировой, наконец потерял связь с реальностью окончательно. Джейк вызвал полицию и поехал в парк.

И здесь начинается самое важное. Самый страшный момент, который определит всю оставшуюся жизнь Джейка.

Глаза, которые видели слишком много

Когда Джейк добежал до деда, тот был еще жив. Он сидел, прислонившись к дереву, и его глаза... О, эти глаза. Они были вырваны. Зияющие пустые глазницы смотрели прямо на внука, и в них не было крови. Была только тьма. Густая, вязкая, живая тьма.

Дед прошептал: «Мы не всегда будем рядом, чтобы защитить тебя. Ищи птицу на острове. В петле времени. И помни: монстры приходят не за мясом. Они приходят за душами».

И умер.

Полиция списала всё на диких собак. Собаки, которые вырывают глаза с хирургической точностью, не трогая остальное тело? Собаки, после которых не остается следов? Врачи пожимали плечами, копы разводили руками, а Джейк сходил с ума.

Потому что он видел следы. Возле дерева, где сидел дед, земля была взрыта. И там, в грязи, отпечатались... языки. Длинные, раздвоенные, похожие на змеиные, но толщиной с человеческую руку. Они врезались в землю, оставляя борозды, словно кто-то полз на брюхе, высовывая язык, как хамелеон, только не за мухой, а за глазами старика.

Джейк никому не сказал об этих следах. Он знал: его сочтут сумасшедшим. И он почти смирился с этим безумием. Почти.

Доктор Голан: Психиатр-провокатор

В романах и фильмах часто присутствует фигура врача, который помогает герою вернуться к реальности. Доктор Голан должен был стать таким персонажем. Но стал ли?

После смерти деда Джейка отправили к психотерапевту. Стандартная процедура при посттравматическом синдроме. Голан был пожилым, лысеющим евреем с добрыми глазами и мягким голосом. Он внушал доверие. Он слушал.

Джейк рассказывал ему про монстров, про глаза, про языки в грязи. Голан кивал, делал пометки в блокноте и говорил: «Твой дед пережил войну. Он видел ужасы. Иногда психика защищается, создавая красивые сказки. Возможно, он просто поселил этих детей в своем воображении, чтобы пережить травму. А приют для сирот был реальным. Ты должен съездить туда, Джейк. Закрыть гештальт. Увидеть руины и понять: там ничего нет, кроме старых камней».

Обратите внимание на формулировку: «Там ничего нет, кроме старых камней». Это внушение. Это программирование. Голан не просто успокаивал пациента — он закладывал в него идею путешествия. Он говорил: поезжай, посмотри, разочаруйся и стань нормальным.

Но что, если Голан знал больше, чем говорил? Что, если он сам был частью этого мира? Или, что еще страшнее, частью системы, которая зачищает следы странного, отправляя любопытных в петлю времени, чтобы они либо погибли, либо остались там навсегда?

Подумайте: нормальный психиатр никогда не пошлет пациента с ПТСР в место, связанное с травмой, без многомесячной подготовки. Голан нарушил все протоколы. Почему? Потому что ему нужно было, чтобы Джейк уехал. Чтобы правда либо убила его, либо забрала себе. Чтобы проблема решилась сама собой.

Голан — это голос «нормального мира», который говорит: «Всё можно объяснить». Но на самом деле он открывает дверь, за которой объяснения заканчиваются и начинается ужас.

Отец: Слепота как образ жизни

Фрэнк Портман, отец Джейка, был орнитологом. Человеком, который изучал птиц, но не видел, что его собственный сын — птенец, готовый выпасть из гнезда.

Отношения Джейка с отцом — это отдельная трагедия. Фрэнк не верил в истории Эйба. Он считал отца чудаком, а сына — слишком впечатлительным. Когда Джейк предложил поехать на остров Кэрнхольм, чтобы найти дом, где жил дед, Фрэнк согласился. Но по своей причине: он хотел доказать, что правда всегда прозаична. Что дом — это руины. Что дети — выдумка. Что смерть Эйба — просто несчастный случай.

Фрэнк взял с собой бинокль, определители птиц и рациональность, как броню. Он собирался смотреть на пернатых, пока сын будет копаться в обломках своего детства.

Эта поездка стала путешествием двух людей, говорящих на разных языках. Фрэнк говорил на языке фактов: координаты, даты, документы, останки. Джейк говорил на языке чувств: предчувствия, страх, надежда, память.

И когда они приплыли на остров, когда поднялись по холму к руинам, когда Фрэнк достал свои бумаги и начал сверять их с картой, Джейк вдруг услышал...

Голоса из-за стены реальности

Смех.

Детский смех, доносившийся из-под земли, из-за стены, из ниоткуда.

Джейк замер. Фрэнк продолжал говорить о птицах, о гнездовьях, о миграциях. А за его спиной, прямо в воздухе, звенели голоса детей, играющих в саду.

— Ты слышишь? — спросил Джейк.

— Что? — отец поднял бинокль к глазам.

— Смех. Дети.

— Здесь нет детей, Джейк. Здесь вообще никого нет, кроме нас и чаек.

И в этот момент Джейк понял: он слышит не ушами. Он слышит душой. Та самая странность, которую дед передал ему по наследству, проснулась. Она не была суперспособностью из комиксов. Она была проклятием. Проклятием видеть то, чего нет, и слышать то, что молчит.

Фрэнк ушел к скалам наблюдать за птицами. А Джейк остался у руин. И тут он увидел её.

Бомбу.

Ржавую, старую, проржавевшую насквозь авиабомбу времен войны, наполовину вросшую в землю. И возле неё — свежие следы. Человеческие следы, ведущие прямо к бомбе и... обрывающиеся.

Джейк подошел ближе. Бомба была цела. Неразорвавшаяся. Она пролежала здесь 70 лет, ожидая своего часа. И сейчас, глядя на неё, Джейк почувствовал странное притяжение. Бомба звала его. Она была не просто снарядом. Она была дверью.

Он лег на траву рядом с бомбой. Закрыл глаза. И вспомнил деда. Вспомнил его слова: «Ищи птицу на острове. В петле времени».

Второе рождение: Из огня да в полымя

Когда Джейк открыл глаза, мир изменился.

Руины исчезли. Вместо них стоял огромный, величественный дом. Викторианская готика, башенки, шпили, резные карнизы. Сад был ухожен, трава подстрижена, цветы благоухали. Солнце светило, но как-то странно — оно будто застыло в зените, не двигаясь.

Джейк встал, отряхнулся и пошел к дому. Сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что сейчас произойдет что-то, что разделит его жизнь на «до» и «после».

Дверь открылась сама собой. В прихожей пахло пирогами и старой мебелью. Из гостиной доносились голоса.

И тогда она вышла.

Мисс Альма ЛеФэй Перегрин.

Черное платье, высокая прическа, острые черты лица, глаза, в которых горел огонь вечности. Она смотрела на Джейка не как на незваного гостя, а как на того, кого ждали семьдесят лет.

— Джейкоб Портман, — произнесла она. Голос её звучал, как колокол. — Внук Эйбрахама. Мы ждали тебя. Но предупреждаю сразу: если ты войдешь, обратного пути может не быть.

— Я уже вошел, — ответил Джейк. — И я никуда не уйду, пока не узнаю правду.

Мисс Перегрин улыбнулась. Это была странная улыбка — в ней смешались материнская нежность и холодная оценка мясника, прикидывающего, сколько выйдет котлет из теленка.

— Тогда добро пожаловать в Дом странных детей, — сказала она. — Надеюсь, тебе здесь понравится. Здесь так уютно. Здесь так безопасно. Здесь так... вечно.

Эмма, или Дежавю любви

Первой, кого Джейк увидел среди детей, была девочка в тяжелых ботинках. Она стояла в саду, держа в руках цветок, и смотрела на него с таким выражением, словно перед ней стоял призрак.

— Эйб? — прошептала она.

— Джейк, — поправил он. — Внук Эйба.

Девочка подошла ближе. Ботинки её оставляли глубокие следы в земле. Она была невероятно красива — фарфоровая кожа, светлые волосы, глаза цвета утреннего неба. Но в этих глазах плескалась такая тоска, что Джейку стало не по себе.

— Я Эмма, — сказала она. — Эмма Блум. Твой дед... мы были... мы любили друг друга.

И тут Джейк понял всю чудовищность ситуации. Эмма выглядела на шестнадцать. Но она любила его деда семьдесят лет назад. И сейчас она смотрела на внука и видела в нем того же Эйба. Те же глаза, тот же запах, тот же голос.

— Ты останешься? — спросила Эмма.

— Я не знаю, — честно ответил Джейк.

— Останься, — попросила она. — Пожалуйста. Я не могу снова потерять его. Не могу снова потерять тебя.

И в этот момент Джейк понял, что попал в ловушку. Не в ловушку монстров или времени. В ловушку чужой памяти. Он стал заменой. Эрзацем. Живым памятником деду.

Портретная галерея проклятых

Мисс Перегрин провела для Джейка экскурсию. Она представила ему детей. И каждый из них был ходячей трагедией.

Бронвин, девочка с чудовищной силой. Она могла поднять автомобиль, но не могла обнять мать, потому что раздавила бы её. Она жила в вечном страхе своего дара. Её сила была её тюрьмой.

Миллард, невидимый мальчик. Он существовал, но его не видели. Чтобы с ним общались, он должен был раздеваться и раскрашивать себя краской. Он был вечно голоден до внимания, вечно одинок в толпе.

Хью, мальчик с пчелами в животе. Буквально. В его груди жил рой, который вырывался наружу, когда Хью злился или боялся. Он не мог плакать — пчелы вылетали. Не мог смеяться — пчелы жужжали. Он был инкубатором собственных эмоций.

Фиона, девочка, управляющая растениями. Она пахла землей и мокрыми листьями. Она говорила шепотом и тянулась к темноте. Она была ближе к природе, чем к людям. И эта близость пугала.

Клер, самая младшая. Милая девочка с кудряшками и бантиками. Но когда она повернулась спиной, Джейк увидел второй рот. Рот на затылке, с острыми, как иглы, зубами. Клер улыбнулась передним ртом, а задний... задний облизнулся.

— Не обращай внимания, — сказала Клер. — Он иногда живет своей жизнью. Я называю его Проглот. Он любит сладкое.

И это было страшнее любых монстров. Потому что монстры — они снаружи. А у этих детей монстры были внутри. В прямом и переносном смысле.

. Тайна третьего сентября

Вечером, когда дети разошлись по комнатам, мисс Перегрин пригласила Джейка в свой кабинет. Там пахло чаем и старыми книгами. На стенах висели часы. Много часов. И все они показывали разное время. И все они тикали не в такт.

— Ты заметил, да? — спросила она. — Здесь всегда одно и то же время. Один и тот же день. Третье сентября 1940 года.

— Петля времени, — кивнул Джейк. — Дед рассказывал.

— Это не просто петля, Джейк. Это убежище. В тот день на остров должна была упасть бомба. Немцы бомбили военные заводы, но одна бомба сбилась с курса и летела прямо в этот дом. Я не могла допустить гибели детей. И я остановила время. Заморозила этот день. Теперь бомба вечно падает, но никогда не упадет. А дети вечно живут, но никогда не взрослеют.

— Это же... прекрасно, — сказал Джейк. — Вы их спасли.

Мисс Перегрин посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом.

— Спасла? Или заперла? Иногда, Джейк, я сама не знаю ответа. Они счастливы. Они в безопасности. Но они никогда не узнают, что такое старость, что такое смерть, что такое... жизнь. Жизнь за пределами этого сада. Твой дед выбрал жизнь. Он ушел. И я не виню его. Но он оставил здесь своё сердце. Эмму.

— А если я захочу уйти?

Мисс Перегрин улыбнулась той самой страшной улыбкой.

— Ты можешь попробовать. Но помни: снаружи ждут не только монстры. Снаружи ждет реальность. А реальность, Джейк, гораздо страшнее любой твари. Потому что реальность не прощает забвения. Ты вернешься туда, где твой дед мертв, где отец не верит тебе, где ты сам — всего лишь пациент психиатра. Здесь же... здесь ты герой. Здесь ты нужен. Здесь тебя любят. Хотя бы за то, что ты похож на другого.

Первая ночь в петле

Джейку выделили комнату. Она оказалась бывшей комнатой Эйба. Всё сохранилось так, как было семьдесят лет назад. Книги на полках, одежда в шкафу, фотографии на стене. На одной из фотографий молодой Эйб обнимал Эмму. Они смеялись. Они были счастливы.

Джейк лег на кровать и долго смотрел в потолок. За окном стоял вечный полдень. Солнце не двигалось. Птицы пели одну и ту же песню. В коридоре слышались шаги детей, которые никогда не станут взрослыми.

И тут он услышал шёпот.

— Джейк... Джейк... не спи...

Голос доносился из стены. Тихий, скрипучий, похожий на скрежет старого дерева.

— Кто здесь? — Джейк вскочил.

— Я... та, кого здесь нет... та, кого забыли... берегись сокола... берегись её улыбки... она не та, кем кажется... она держит нас здесь не из любви... она держит нас здесь, потому что боится одиночества... она самая странная из всех... она не может умереть, но и не может жить... она застряла между мирами... как и мы все... беги, Джейк... пока можешь...

Голос затих. Джейк бросился к стене, но она была целой. Ни щелей, ни трещин.

Он выбежал в коридор. Там стояла Клер. Девочка с двумя ртами. Передний рот улыбался. Задний — жевал.

— Ты слышал её? — спросила Клер.

— Кого?

— Ту, что в стенах. Её звали Элоиза. Она была здесь до нас. Она тоже была странной. Она умела проходить сквозь стены. Однажды она ушла в стену и не вернулась. Мисс Перегрин говорит, что она сбежала в большой мир. Но иногда по ночам она шепчет. Она говорит, что стены — это тоже петля. И что из неё нельзя выйти. Никому. Даже ей.

— Почему ты мне это рассказываешь?

— Потому что ты мне нравишься, — улыбнулась Клер. — Ты пахнешь свежим мясом. Проглот это очень любит.

И она ушла, оставив Джейка в коридоре, залитом вечным полуденным солнцем.

Утро, которого нет

В доме не было ночи. Солнце висело в зените, и дети жили по расписанию, которое придумала мисс Перегрин. Завтрак, обед, ужин — всё в одно и то же время. Всё по расписанию.

За завтраком Джейк сидел рядом с Эммой. Она кормила его тостами и смотрела влюбленными глазами. Но Джейк всё время ловил себя на мысли, что она видит не его. Она видит Эйба. Она гладит его руку и вспоминает, как гладила руку деда.

— Расскажи о нём, — попросил Джейк.

— Он был сильным, — сказала Эмма. — Не физически, как Бронвин. Духом. Он мечтал увидеть мир. Он говорил, что нельзя жить в одном дне вечно. Что время создано для того, чтобы идти вперед. Даже если впереди война и смерть. Он выбрал смерть вместо вечности.

— И ты не обижаешься?

— Я? — Эмма удивилась. — Я люблю его. Я всегда буду любить. И тебя я тоже люблю. Потому что ты — его часть. Его кровь. Его душа.

— Я — это я, — жестко сказал Джейк. — Я не Эйб. Я Джейк. И я хочу жить своей жизнью, а не повторять чужую.

Эмма отвела взгляд. Её глаза наполнились слезами.

— Ты прав, — прошептала она. — Прости. Я не имею права. Просто... когда ты застрял во времени, все чувства тоже застывают. Я до сих пор люблю его так же сильно, как в день нашей первой встречи. И эта любовь никуда не делась. Она просто ждала. Ждала тебя.

Странность Джейка

Мисс Перегрин сказала, что у Джейка тоже должна быть странность. Потому что иначе он не смог бы видеть дом, не смог бы войти в петлю. Но странность пока не проявилась.

— Ты видишь тварей, — сказала она. — Это уже странность. Обычные люди их не видят. Но это только начало. В тебе дремлет что-то большее. Что-то, что передалось от деда. Возможно, ты тоже сможешь управлять временем. Или видеть будущее. Или воскрешать мертвых. Время покажет.

— А если моя странность в том, что я — замена? — горько усмехнулся Джейк. — Пришел на место деда, чтобы Эмма перестала плакать?

— Возможно, — серьёзно ответила мисс Перегрин. — Иногда странность заключается не в способностях, а в предназначении. Ты здесь не просто так. Ты здесь, чтобы завершить то, что начал Эйб. Чтобы защитить этот дом. Чтобы спасти нас.

— От кого?

— От тварей. Они идут. Я чувствую это. Они знают, что ты здесь. Ты — новый. Ты пахнешь свежей кровью. Ты пахнешь будущим. А они ненавидят будущее. Они хотят, чтобы всё остановилось. Чтобы время умерло.

Прогулка на край петли

После завтрака Эмма предложила показать Джейку границы петли. Они вышли из дома и пошли по дорожке к обрыву. За обрывом было море. Но море тоже застыло. Волны висели в воздухе, готовые разбиться о скалы, но так и не разбивающиеся.

— Где кончается петля? — спросил Джейк.

— Везде, — ответила Эмма. — И нигде. Видишь ту скалу? Если ты дойдешь до неё и повернешь назад, то через час снова окажешься у дома. Петля замкнута. Мы живем в пузыре, из которого нет выхода.

— Но дед вышел.

— Дед был особенным. Он смог разорвать петлю. Но для этого ему пришлось оставить часть себя здесь. Часть души. Поэтому он так и не был до конца счастлив в большом мире. Он всегда тосковал. Всегда оглядывался назад. Понимаешь, Джейк, даже если ты уйдешь отсюда, ты никогда не уйдешь по-настоящему. Петля остается в тебе. Ты будешь видеть сны об этом доме. Слышать голоса детей. Чувствовать запах пирогов мисс Перегрин. Это навсегда.

— Тогда зачем уходить?

— Чтобы жить, — просто сказала Эмма. — Чтобы стареть. Чтобы умереть. Чтобы твоя жизнь имела смысл. Здесь смысла нет. Здесь только вечное повторение. Как пластинка, которая заела.

Она сняла свои тяжелые ботинки и взлетела. Ветер подхватил её, и она парила над обрывом, легкая, как пух. Джейк смотрел на неё и чувствовал, как сердце разрывается от нежности и ужаса одновременно.

— Поймай меня! — крикнула Эмма и бросилась вниз.

Джейк кинулся к краю обрыва, но Эмма не упала. Она зависла в метре над землей, смеясь.

— Я всегда падаю, но никогда не разбиваюсь, — сказала она. — Это моё проклятие. Я слишком легкая для этого мира. Мне нужны тяжелые ботинки, чтобы просто стоять на земле. А без них я улечу в небо и никогда не вернусь.

— Это ужасно, — прошептал Джейк.

— Это странно, — поправила Эмма. — Мы все здесь ужасные. И все здесь прекрасные. Мы — дети, которых боится мир. И мы — дети, которые боятся мира. Мы идеально подходим друг другу.

Возвращение отца

Когда Джейк вернулся к руинам (а для него прошел уже целый день, а для отца — всего пара часов), Фрэнк сидел на камне и смотрел в бинокль на птиц.

— Ну что, нашел что-нибудь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нет, — соврал Джейк. — Ничего. Только камни и ржавую бомбу.

— Я же говорил, — вздохнул Фрэнк. — Твой дед был фантазером. Никакого дома, никаких детей. Просто руины. Поехали домой. Хватит с нас этого острова.

Джейк оглянулся. Там, за холмом, где только что стоял величественный викторианский особняк, снова были только развалины, заросшие плющом. Петля закрылась. Дети исчезли. Эмма исчезла.

— Я вернусь, — прошептал Джейк ветру. — Я обязательно вернусь.

Ветер ничего не ответил. Ветер тоже застыл в петле времени.