Дом у опушки леса

Солнце висело высоко, безжалостно яркое, заливая теплым светом серое небо. По пустынной дороге, петляя между брошенными машинами, медленно двигался старый микроавтобус — выцветший, покрытый слоем пыли и въевшейся грязи.

Справа тянулся лес — густой, почти черный на фоне блеклого горизонта. Слева же зияла мертвая панорама города. Многоэтажки, похожие на бетонные гробы, стояли с пустыми глазницами окон. Из некоторых всё ещё поднимался белый дым, будто город тлел изнутри. Узкие улочки были завалены хламом: разбитые витрины, перевернутые мусорные баки, обугленные каркасы автомобилей. Пешеходу здесь не пройти, не то что проехать.

И всё же город не был пуст.

Михаил, сидевший за рулём, скрипнул зубами, заметив вдалеке копошащиеся фигуры. Стайка «вечно голодных» разрывала что-то — возможно, очередного безумца, рискнувшего зайти сюда.

— И зачем они лезут? — пробормотал он, резко дергая головой в сторону. — Теперь это их территория. Мёртвых.

Микроавтобус свернул в тихий район — несколько шестиэтажек, окружённых чахлыми деревьями. Здесь было странно чисто: машины аккуратно оттащены к обочинам, крупный мусор убран. Как будто кто-то старался поддерживать порядок.

Михаил заглушил двигатель, вышел и потянул носом воздух. Пахло пылью, гарью и чем-то кислым. Он поправил рюкзак за спиной, проверил нож на поясе. Его облик выдавал в нём человека, давно живущего на грани: выцветшая оранжевая ветровка, потрёпанные джинсы, грязные волосы, собранные под кепкой. И странная деталь — плюшевый медвежонок, болтающийся на ремне.

Тишина.

Только ветер шевелил листву на детской площадке, где на ржавых качелях застыла обугленная фигура. Она будто вросла в металл, став частью пейзажа. Лишь на мгновение — шорох, вспышка движения — и между разбитых бутылок мелькнул маленький зверёк, исчезнув так же внезапно, как и появился.

Мужчина достал из рюкзака кусок трубы, сжал в руке и вошёл в подъезд.

Лестница встретила его затхлым холодом. Первый этаж. Три двери.

39-я квартира.

Дверь скрипнула, впуская полосу света. Внутри — хаос. Перевёрнутая мебель, разбитые стёкла, бурые разводы на стенах. И капкан. Ржавый, с засохшими пятнами. Рядом — тонкая леска, натянутая поперёк коридора.

Ловушка.

Михаил отстранился. Следующая дверь. То же самое. Разграблено, разворочено, везде следы борьбы.

37-я квартира.

Он нажал на ручку. Заперто. Снял перчатку, постучал костяшками.

— Эй... — голос звучал глухо, словно приглушённый самой тишиной. — Там кто-то есть?

Ни ответа, ни шороха. Михаил приложил ухо к двери.

И тогда — дыхание. Тяжёлое, прерывистое.

— Я знаю, что вы там, — его голос прозвучал глухо, будто сквозь пелену. — И вы живой. Мертвяки бы уже ломились в дверь.

Тишина.

Потом — шорох, едва уловимый.

— Вы... хороший человек? — голос за дверью был женский. Не испуганный, но настороженный.

Михаил медленно выдохнул.

— Что за вопрос?

— Отвечайте! — резко бросила она.

— Мэм... — он провел ладонью по бороде, смахивая несуществующую пыль. — Хорошие люди давно умерли. Я просто выживаю. Устраивает?

Молчание.

Он постучал костяшками пальцев по металлу.

— Вы убивали людей? — её голос стал ледяным.

Михаил замер.

— Какие-то странные у вас вопросы...

— Отвечайте!

— Ладно... — он прикусил губу. — В наше время либо ты ходишь среди живых, либо кормишь мертвых. Я ещё дышу. Как и вы.

За дверью — тишина.

Ноги затекли, и Михаил опустился на ступеньку, рюкзак грохнул рядом.

— Это ты на машине приехал? — внезапно спросила она, тон чуть мягче.

— Да.

— Остановился у моего подъезда.

— ...Да.

— Вокруг десятки таких же домов. Почему этот?

Он замер.

— Если скажу, что случайно — поверишь?

Только эхо ему ответило.

— Ладно... — Михаил сжал кулаки. — Эта квартира... моя. Вернее, была. До того, как всё рухнуло. Я пришёл за одной вещью.

— Какая?

— Не скажу. — он резко поднялся. — Но если не верите — в зале висит портрет. Может, ещё цел.

На нём — мужчина в чёрном костюме, красной бабочке. Ухоженная щетина, короткие волосы. Будто из другой жизни.

За дверью шаги. Тяжёлые, волочащиеся.

— Ха... Красавец, — её голос вдруг дрогнул. — Это... твоя семья? Жена и дочь?

— Да... — слово вырвалось хрипло.

— Они... с тобой?

Молчание.

— Ох... прости... — прошептала она.

— Не надо. — он резко провёл рукой по лицу. — Хорошие люди давно там, где нет боли. А такие, как я, ещё ползают.

— Понимаю...

Вдруг — грохот, звон разбитого стекла.

— Чёрт! — её крик пробил тишину.

— Вы в порядке?! — Михаил рванулся к двери.

— Нет, блин, конечно не в порядке! — рык сквозь боль. — Ты когда-нибудь наступал в капкан?!

Он стиснул зубы.

— Извините... — она выдохнула. — Я тут уже три дня. Нога... будто гниёт.

— Почему не ушли?

— Дверь заперта на ключ. А с окна... — голос сорвался. — С такой ногой не получиться спрыгнуть.

— С вами еще кто-то был?

— Да...

Михаил невольно напрягся.

— Точнее Были... — её слова прозвучали горько. — Но они сбежали. Даже не искали...

Он закрыл глаза. Хорошо.

— Я могу помочь.

Тишина. Потом — шаги. Ближе.

Стук в дверь.

— Да... помоги... — шёпот, полный отчаяния. — Боль... невыносимая...

За металлом — всхлип. Он обыскал карманы. Пусто. Цокнул языком.

— Держитесь. Я вернусь.

— Куда?! — её голос резко взлетел. — Это же твоя квартира! Открой её!

— Ключей нет. — Михаил уже спускался. — Но неподалеку видел строй магазин. Что-нибудь найду.

— Хорошо... — пауза. — Меня зовут Нина.

Мужчина накинул рюкзак.

— Михаил.

Микроавтобус пронесся мимо строительного магазина, даже не сбавляя хода. На парковке мелькнула фигура — бледная, в белом платье, пропитанном бурыми пятнами. Длинные чёрные волосы слипались на изуродованном лице, а с костлявой руки свисала прозрачная рукавица, будто кожа слезла чулком. Михаил резко крутанул руль, объезжая перевёрнутую фуру, и даже не оглянулся.

Мёртвый город остался позади. Дорога пустела с каждым километром — меньше машин, меньше хаоса. По бокам тянулся сосновый лес, густой и тёмный. Между стволов иногда мелькали тени — медленные, неуверенные. Они уже не бросались в погоню. Просто смотрели.

Вскоре микроавтобус свернула с трассы, углубившись в чащу. Михаил заглушил двигатель, оставив машину между кустами голубики, и двинулся по едва заметной тропе. Воздух здесь был другим — свежим, с горьковатым запахом хвои. Он шёл медленно, внимательно глядя под ноги.

Ловушки.

Ямы, прикрытые ветками. В одной — труп с грудью, пробитой кольями. В другой — обглоданные кости.

Наконец, впереди показался дом.

Одноэтажный, бревенчатый, будто вырастающий из земли. Массивная дверь посередине, два крохотных окна — одно заколочено фанерой.

Тишина.

Затем — стон.

Глухой, протяжный, будто из-под земли.

Михаил замер, потом потянулся к двери.

— Уже иду, — пробормотал он и вошёл внутрь.

Запах ударил в нос — затхлый, сладковатый, с примесью гниющей плоти. Внутри было почти темно, лишь узкая полоска света пробивалась через не заколоченное окно. Он сделал шаг — и тут же услышал рычание.

Что-то шаркнуло по полу.

Михаил моргнул, нахмурился от вони, и на ощупь открыл полку. Холодные пальцы скользнули по его рукаву.

Щелчок зажигалки.

Пламя свечи дрогнуло, осветив комнату.

Письменный стол. Чугунная печь. Кровать, обложенная наточенными ветками и деталями от капкана.

И клетка.

Железные прутья, а за ними — маленькая бледная рука, царапающая воздух. Пальцы в крови, ногти сломаны в попытках дотянуться до него. Каждый взмах заставлял пламя метаться.

Михаил медленно поднял взгляд.

Девочка.

Светлые волосы, розовая куртка в бурых пятнах. След укуса на плече. Она прижималась к прутьям, сдирая с лица последние клочки кожи. Белые, мутные глаза смотрели в никуда.

Рядом, на полу, лежала женщина — та же светлая шевелюра, коричневое пальто. Ржавая труба торчала из глазницы.

Мужчина глубоко вдохнул.

— Семья, я дома...

Он развернулся к столу, взял связку ключей. Перебрал их, пока не остановился на одном — с цифрой «37».

— Скоро мы поедим.