Дом в стороне

«Не подымайте на жизненном пути пыли»

— Пифагор

Голова ходит чугуном, мысли переворачиваются в адской пляске, а перед глазами расстилается сияющая тьма. Он очнулся среди колючих зарослей запущенного кустарника. Тело стонет от тяжести полученного удара. С тяжёлым кряхтением и придавленными стонами перевернувшись набок, Джеймс полуосознанно приподнял изодранную в лохмотья правую руку вверх. С трудом расслабив пальцы, он увидел, как в ладони, мрачно играя золотыми брызгами на фоне полыхающего пожарища, в своей неимоверной красоте заблестел голубой бриллиант. Фир перевел взгляд на огонь, с гулким треском и ненасытной жадностью пожирающий дом, а потом снова задумчиво повертел "Уран" в руках. Стоило ли оно того?

ЗА ВОСЕМЬ ЧАСОВ ДО ЭТОГО

Джеймс Фир неуверенно шагал по просёлочной дороге, окаймлённой с обеих сторон стеной бурной зелёной растительности, которую видимо уже без малого четверть века не трепала рука садовника. Однако сейчас его не интересовали ботанические подробности окружающей среды. Мозг Фира был всецело погружён в воспроизведение недавнего разговора с Джоном Байером.

Он раскинулся в мягком, обитом коже, роскошном светлом салоне, комфортабельного, словно материнское лоно, новенького Imperial Le Baron 1973 года. Джон сосредоточенно, с самоупоением виртуоза лихо управлялся с рулём, искусно маневрируя в городских пробках Большого Яблока. Он то и дело поминутно изрыгал различные комментарии по поводу других автомобилистов: один из них, который попытался обогнать гордость Крайслера на своей полуживой колымаге, был обозначен, как esel; другой водители, собравшийся подрезать Джона, был торжественно номинирован на премию stolto; наконец и третий оператор, ехавший, слово черепаха на день рождения тёщи, был поруган и предан поношению под наименованием stultus.

Когда черта бурной городской жизни была пересечена, искажённое от ярости лицо Байера плавно осунулось и приняло свой обычный невозмутимый вид.

—Ну что Джеймс? — слегка повернув голову вправо, как ни в чём не бывало, обратился он к своему пассажиру. - Давненько же я тебя не видел.

—Если быть точном — семь лет, — скромно уточнил Фир, делая вид, что он занят рассматриванием раскинувшегося пред ним пейзажа.

—Да, много воды утекло с тех пор, — с оттенком грусти протянул Джон, — кстати, тебя с тех пор так никто и не затмил. Молодёжь нынче уже пошла не та, что раньше — одна дрянь в голове.

—Очень жаль, — холодным тоном ответил Фир.

—Раньше хоть у людей было какое-то подобие чести, вот ты, например. Ты помнишь, как в те далёкие дни, одно твоё слово ценилось, точно расписка в банке, а теперь всякий норовит наврать с три короба и оставить тебя в дураках. А их методы? Какие же у них стали грубые и безвкусные методы, делающие их из одной лоханки с какими-нибудь громилами. Мы вот, к примеру, никогда не применяли оружия просто так, но ты превзошёл всех: даже во время того дела, я имею ввиду Нолтфордовский особняк, ты не преминул силу, хотя бы даже я, чего греха таить... —он внезапно запнулся, словно боясь закончить свою мысль.

Джеймс перестал дырявить окно и, с беззастенчивостью старого знакомого, внимательно осматривал Джона Байера. «Боже, как же он не изменился», — единственный вывод, к которому он пришёл и к которому он мог прийти. Джон был долговязым, жилистым человеком, с болезненно-анемическим видом, напоминая обтянутый кожей скелет, хотя он всегда был здоров как бык-заводчик. Венозные длинные руки цепко держались за руль машины, хотя по их внешнему виду можно было предположить, что они и стаканчик с кофе не выдержат. Лицо превосходно соотносилось с высокими меловыми утёсами его родины, которые, казалось, вошли в самый облик этого человека. Над ним высился блестящий, высокий и широкий, словно у античного мыслителя, лоб. Сверху аккуратно лежали блестящие и прилизанные волосы цвета вороньего крыла; серые глаза были постоянно напряжены, отчего он немало походил на филина. Тонкие и нервные губы цвета земляники сверху прикрывала замысловатая линия усиков, побритых на манер известного магната. Снизу этот ансамбль заключал выпирающий прямоугольный подбородок, соединённый с резкими и острыми скулами. Просто удивительно, что человек с подобной внешностью, разговаривал самым нежным и приятным голосом, какой только слышал Фир среди мужчин.

—Как там Флоренс? — внезапно спросил Джон.

—Ты ещё помнишь, как её зовут? — удивился собеседник.

На улице Байера заиграла улыбка.

—Ты же знаешь, Джимми, что я помню всё. Я знаю, что у тебя беда, поэтому и нашёл тебя, — со странным для себя чувством проговорил Джон.

—И только? — Джим скептически приподнял бровь.

—Ну, также я думаю, что ты как нельзя лучше подходишь для этого заказа.

—Обнести чужой дом?

Джон тяжело повёл усами.

— Хватит уже драматизировать, — серьёзно заметил он, чеканя каждое слово. — Ты находишься не в Бугтеатре и разыгрывать страдания молодого Вертера тебе не надо. Что вообще на тебя нашло, а? Где тот молодой и задорный малый, которого я знал? Где тот молодчик без страха и ужаса готовый броситься в пропасть ада и пасть бездны? Есть он?

—Нету, - мрачно отчеканил Фир, — вора Джима более уже нет, есть только заведующий отделом сбыта мистер Джеймс Фир.

Байер резко повернулся к нему своим занимательным лицом.

—Так ты считаешь себя бывшим вором? — глухо проговорил он.

—Не считаю, а так оно и есть.

—Нет-нет, — лицо Джона исказили непроизвольные подёргивания мышц, а из глубин глотки вырвалось нечто похожее на чёрный смешок. — Мы не воры, Джимми, мы — регуляторы. Разве кто-нибудь придёт обносить такого же нищеброда, как мы сами? Что нам у них взять? Бутерброд? Пять долларов? Зажигалку? Или, быть может, подтяжки?

—Если ты заглянешь в криминальную хронику, то увидишь, что да, — придёт и унесёт последнее.

Джон скорчил пренебрежительную гримасу, словно увидел просроченный талон, и демонстративно махнул рукой.

—Ей, осторожнее, — быстро заметил Фир, не дав времени своему собеседнику что-либо сказать, после того как в автокатастрофе погибли его родители безопасность в транспорте стала его больной темой, — если ты хочешь нас угробить, то продолжай в том же духе.

—Те, кто светятся в этой хронике, не заслуживают называться ничем иным, как обыкновенными ворюгами. — Видимо, он не услышал благоразумного замечания Фира, или попросту пропустил его мимо ушей. - Я же говорю о людях нашей породы — о птицах высокого полёта. Как думаешь, откуда у этих толстосумов берутся картины европейских мастеров, и, как думаешь, куда я сбываю купленные мной драгоценные экземпляры? Вот ты, например, можешь себе позволить Дега?

—Во-первых, для купли произведений искусства есть аукционы, а во-вторых...

—Не уклоняйся от темы, — серьёзно перебил его Байер, — не напускай на себя вид невинной овечки. Ты отлично понимал, что картины и прочие драгоценности, виртуозно вынесенные тобою, рано или поздно купит другой нувориш. И ради этого сноба, который не отличит Эль Греко от Караваджо, ты рисковал своей собственной шкуркой, из-за свиньи, не брезгующей покупкой краденых вещей у сомнительных личностей, хотя бы и через посредников. А потом они, развалившись в своих сафьяновых диванах с позолоченными подлокотниками из слоновой кости, и увидев по ящику, что тебя схватила полиция, первыми же тыкнут в твоё лицо окурком сигары и прогромыхают гомерическим хохотом: «так-то тебе и надо! Ворюга несчастная!» — Выругаются они и сплюнут в фарфоровую плевательницу. А откуда у них столько денег, а? — Видимо Джона серьёзно понесло на социальную проблематику.

—Заработали, — спокойно ответил Фир.

—Да, — кивнув головой, согласился Байер, — точно так же, как и мы с тобой. Каждый делец норовит обхитрить всех на свете и одному остаться в наваре. Ежели он так не делает, то только потому что боится прогореть или остаться в дураках. А что это, как не воровство, просто завуалированное красивым словом бизнес? Даже там, — он многозначительно поднял свой сухощавый указательный палец вверх, — даже там они все сидят не из-за зарплаты.

Фир с интересом последовал своим взглядом вслед за пальцем Байера. Впившись глазами в крышу автомобиля, он стал сосредоточено смотреть, словно ожидая, когда крыша разверзнется, и перед ним предстанет Олимп, где Зевс, вкупе с Аполлоном и Афиной, злодейски посматривая по сторонам, обносят Национальный Банк.

—Знаешь, сколько родственников Грант устроил в Правительстве? — Неугомонно гнал по своим рельсам Байер, словно пьяный дальнобойщик. — Какие были махинации при Тафте и скандальное дело 20-х годов, — он недвусмысленно посмотрел на собеседника, и, увидев в его глазах понимания, решил продолжить без остановок. — Если рассуждать объективно, Джимми, то ворами окажутся, в лучшем случае, около девяносто процентов жителей нашей прекрасной страны, а в худшем я и представить боюсь. Воруют все - от лавочника до клерка, и от клерка до дельца, и воруют всё - от кальки и ручки до золота и доллара, просто некоторые не стесняются ханжеской морали и честно зарабатывают себе на жизнь этим промыслом. Их то и готова окрестить «почтенная публика» этим пламенеющим клеймом — вор, хотя у самих-то рыло в молоке, — на этом заключении он сделал экспрессивный жест, иллюстрировавший его последние слова.

—Скажи, Джон, если все, абсолютно все поголовно станут ходить без обуви — ты последуешь их примеру? — Вопросил он с какой-то странной жадностью, точно голодная собака, ожидая ответа.

—Нет, конечно, — удивился Байер, — я же ведь не дурак. А зачем ты это спросил? — быстро проговорил он, нервно тряхнув головой.

Однако, уста Джеймса остался сомкнутыми, и, по всей видимости, собирались оставаться таковыми, — с равным успехом можно было брать интервью у «Мыслителя» Родена, хотя, по всей видимости, даже там было больше шансов.

Внезапно, обескураженного Джона поразила неприятная догадка: он только что, словно доверчивый малец, попался в примитивнейшую ловушку сократовского типа. Ежели он признался, что ходи все дикарями, он бы ревностно придерживался привилегии цивилизованного человека, неся знамя обуви всем смертям назло, то, значит, если все воруют, и он придерживается данного обычая, освещённого веками, то в этом нет абсолютно никакого извинения, и он всё равно продолжает оставаться преступником.

У человека есть поистине удивительная способность: идти против истины там, где она, казалось бы, совершенно самоочевидна и не требует доказательств, и, даже будучи разбитым в пух и прах аргументами противника, не переменять свою закосневшую и несостоятельную кочку зрения на доказанное его оппонентом действительное положение вещей. Чем же обусловлено подобное алогичное поведение? Зачем, вместо того, чтобы взять на вооружение истину, мы исхитряемся в собственных умобреднях, создаём сложнейшие софистические построения, от которых бы сам Горгий пришёл бы в неистовый восторг? Ответ, как всегда, чрезвычайно пошл и понятен: человеку легче опекать установившуюся в нём привычку, чем перековываться под новые понятие, выкидывая старое барахло на свалку сознания, как отживший свой век мусор, и чрезвычайно наивное желание, во что бы то ни стало сохранить своё «лицо», или, иными словами, не дать кому-либо шанса задеть наше честолюбие. Отсюда и идут все беды человечества — косность и надутое тщеславие. Мало кто может этому противостоять, и они, воистину, достойны похвалы.

Джон Байер решился не продолжать более разговор в этом русле, так как нынешнее развитие ставило его в весьма щекотливое и неудобное положения, поэтому он сказал:

—А помнишь, Джеймс, как мы с тобой впервые познакомились?

Фир медленно повернул голову к Джону, который, что есть мочи делал вид, что поглощён созерцанием дороги, и в молчании несколько секунд внимательно смотрел на его висок, ожидая, когда он, наконец, покажет ему свои глаза. Не дождавшись, он испустил глубокий вздох, зарылся глубже в сиденье, и тихо, но чётко произнёс.

—Конечно, помню.

Уильям Джеймс Фир родился на свет в 1938 году от Рождества Христова. Некогда его семья была довольно состоятельна и успешно торговала сельскохозяйственным оборудованием, однако, Великая Депрессия положила конец этой американской идиллии раз и навсегда, впрочем, как и сотням миллионам другим маленьким миркам на этой земле. Чтобы выжить, Уилсону, отцу Джеймса, пришлось пойти на металлургический завод, добывать насущные крохи за полную физическую самоотдачу и работу на пределе сил. Респектабельную квартиру пришлось продать, а семье переселится из Манхэттена в Бруклин, в мелкую дрянную коробку, единственные достоинства которой заключались в наличии стен, потолка и пола. В таком месте и предстояло начать извилистый путь своей жизни новоявленному человечку. Джеймс рос послушным, но немножко плутоватым и ловким на руку мальчиком. Каждое воскресение он, вместе с родителями и старшей сестрой, ходил на мессу (семейство Фиров перекочевало в Нью-Йорк из Южных Штатов и, соответственно, были католиками), где уже в раннем возрасте поражал всех чуткостью своего слуха, указывая на мелкие недочёты и фальшь в игре органа.

Когда он подрос, его любимым занятием стало слоняться по набережной с сверстниками в жгучей праздности, вовсю свою мощь требующую, чтобы её удовлетворили, что и выливалось в различные мелкие «шалости», которые и стали для Джима первой школой жизни. Потом он пошёл уже в настоящую, юридически оформленную школу, где у него тотчас начались проблемы с одноклассниками из-за его маленького роста. Не в силах дать врагам физический отпор, он пошёл на хитрости: тайком брал вещи обидчиков и прятал их в укромные места, сея в их сердцах леденящий ужас получить нагоняй от родителей за потерянную вещь. Никому не могли прийти в голову мысль, что этот всегда смирный мальчишка мог пуститься на подобное вопиющее вероломство, заставлявшее завидовать самого маэстро Макиавелли. Так он обучился мастерству рук. Несмотря на то, что от подобных манипуляций его доза унижений не уменьшалась, он, однако, чувствовал тайное удовлетворение в том, что его рука мщения настигнет их самым неприятным образом. Время шло, Джеймс догнал своих однокашников в высоте и, наконец, дал им достойный отпор. Наверное, не случись беда, Фир бы отправился в Университет, благо его интеллект позволял ему это, обучился бы книжной премудрости и стал аким-нибудь достойным членом общества, но история не знает вероятностей — ей ведомы лишь факты.

Когда Джиму стукнуло восемнадцать, его отец получил тяжёлую производственную травму, спасая одного из своих соработников, и лишился возможности обеспечивать семью — начальство завода обустроила всё так, что Уилсон в бумагах был сам виноват в несчастье, поэтому он увидел выходное пособие с обратной стороны луны и радовался тому, что владелец «соизволил» не привлекать его к уголовной ответственности за халатность. Юное пылкое сердце Джеймса вскипело недовольством. Подобно вулкану, носящему в глубине своих недр роковую магму, он некоторое время носил обиду в своей душе, скрывая ото всех невыносимое желание мести. Однако всему на этом свете есть терпение и конец. Однажды один из знакомых Джеймса в шутливом тоне рассказал ему историю его отца от третьего лица, не ведая о родстве Фира с ним. Более терпеть он не мог, — позорить честь своей семьи он никому не даст, или он докажет правоту отца или... он ещё не придумал что, но точно совершит нечто ужасное.

Тёмной ночью, когда небо было укрыто в чёрный саван из рваных облаков, а по застывшим улицам бродили лишь подозрительные люди в кожаных плащах и бездомные животные, он прокрался на завод в кабинет директора. Не без труда отыскав запасной ключ, он, к своей неописуемой радости, обнаружил бумаги, оправдывающие отца в глазах Закона и Общественности. Дрожащими, вспотевшими от волнения руками, он дерзновенно похитил документы из мрачного и зловещего, как ему тогда казалось, кабинета и, вернувшись домой, всю оставшуюся ночь проворочался без сна, представляя в своих грёзах как он спасает семью от позора и голода.

Спозаранок он тихо собрался, взял бумаги и юркнул на улицу. Быстрыми шагами он добрался до завода, звучным баритоном напевая «Sixteen Tons», и уверенно зашёл в кабинет директора. В ответ на вопрос о причине визита, он нагло протянул документ, чуть не приложив бумагу к запотевшим круглым очкам директора. Вытянутое лицо сухощавого старикашки перекосило так, словно он ощутил на кончике языка порцию цианистого калия. Думаю, не стоит рассказывать, что этот поступок повлёк на юную голову Фира ураган бедствий. Мгновенно было заведено новое уголовное дело — кража со взломом, и уже Джеймс оказался под молотком Немезиды. Администрация завода приложила все усилия, чтобы повернуть дело в свою сторону: пару встреч с блюстителями правопорядка, несколько крепких рукопожатий, после которых к рукам стражей порядка прилипало несколько зелёных бумажек, — и дело готово.

Однажды, в один ничем не примечательный день, когда Джеймс Фир томился в холодной и пустой камере, мрак которой разрезал луч света, жизнерадостно просачивающийся через решетчатое оконце, словно из другого мира, обвиняемому объявили, что к нему сейчас войдёт посетитель. Джеймс воспринял эту весть без особого энтузиазма: «Верно, опять придёт какая-нибудь ищейка копать под меня, — ну и пусть! Мне уже терять нечего», — подумал он, с горечью вспоминая о своих родителях, испытавших новый, ещё более тяжкий удар. Через пару секунд он заслышал шум в коридоре. Шаги отчётливо разносились в ушах, уже привыкших к постоянной тиши. Тяжёлая, металлическая дверь, кряхтя и пыхтя, как будто просыпаясь от столетнего сна, медленно отошла в сторону. Мягкий свет потоком ввергнулся в камеру. На пороге был высокий, долговязый человек с квадратным выступающим подбородком и высоким лбом.

Он что-то шепнул жандарму, указывая рукой на Фира. Внимательно выслушав посетителя, он почтительно ему поклонился и отстранился прочь. Медленным, эффектным шагом визитёр вошёл в камеру, держа в правой руке деревянный стул. Металлическая дверь захлопнулась.

—Джон Байер, — вежливо представился неизвестный, ставя стул на землю.

—Джеймс Фир, — машинально ответил в ответ узник.

—Знаю, — улыбаясь бесстрастной улыбкой ответил Джон. Удобно усадив своё тело в стул, закинув нога на ногу, он уткнулся в неё локтем, подпиравшим подбородок, и сказал:

—А теперь, мой мальчик, ты расскажешь мне всё, как было. До мельчайших подробностей, и, может быть, я тебе помогу.

Фир недоверчиво на него покосился.

—А с чего мне вам доверять? — в лоб спросило он.

Джон внимательно оглянулся по сторонам, будто бы что-то ища.

—Насколько мне кажется, — внушительно промолвил он, — других альтернатив у тебя нет.

—Как прозорливо, — с нескрываемой язвительностью ответил Джеймс, — если только... вы дадите мне клятву? — страстно спросил юноша, сверкнув глазами, что палящими угольями.

«Господи, какой же это ещё наивный мальчик, раз он верит в подобные вещи, но, раз ему так легче..» — стремительно пронеслось в голове Джона.

—Обещаю, — не моргнув глазом заверил он.

Джеймс помолчал несколько минут, видимо, думая с чего начать, а потом робко заговорил.

—Был час ночи, тайком ускользнув из дома, я захватив с собой несколько инструментов...

—Каких, — перебил его Байер.

«Видимо, придётся ему всё-таки рассказать всё», — мрачно подумал он, глубоко вздохнув. И рассказал.

Через день, принеся свои глубочайшие извинения, Джеймса выпустили из камеры, к его невыразимому удивлению. Полагаю, не стоит описывать той сцены, которая разыгралась в квартире Фиров, когда младший сын целым и свободным вернулся домой, — не одна самая многовещанная вития не сможет достойным образом описать это торжественно.

А дело приняло новый, совсем неприятный и полностью неожиданный для завода оборот. Точно чья-то невидимая рука перевернула всё вверх тормашками. Внезапно разразился громкий скандал, газеты начали своё любимое дело — сенсационные разоблачения и травлю, люди громко осуждали бессердечное начальство за их вопиющий поступок. Дело было в кармане. Фиру выплатили с лихвой пособие, принесли извинения, обязалась за свои деньги оплатить лечение Уилсону, да и в довесок принести моральную компенсацию выраженную в денежном эквиваленте.

Прошёл месяц. Джеймс уже начал забывать о таинственном посетителе, предполагая, что более он его в дальнейшей жизни не увидит, как неожиданно, он застал в своём любимом кафе мистера Байера, пожиравшего его внимательным взглядом. Оглянувшись, Фир заметил, что кроме него, в всегда многолюдном кафе, более никого нет. В зале отчётливо носился ароматный запах свежеприготовленного эспрессо.

—Не ожидал? - спросил Байер Джеймса, когда тот поздоровался. — Ну как, я вижу эта историю улажена с лихвой?

Фир в ответ молчаливо кивнул, недоумевая про себя, что надобно этому странному человеку.

—Скажи честно, малыш, ты хотел бы сделаться квитом и при этом уничтожить мистера Страва, владельца всей этой шарашкиной конторы? — Без долгих предисловий выпалил Байер.

Карие глаза ответили убедительней самых горячих слов.

—Хорошо, очень хорошо — тонкие губы Джона сложились в довольную улыбку, — есть один человек, большей человек, скажем так, и он тоже желает повалить Страва на обе лопатки, раздавить, смешать с грязью и заставить молить о пощаде, которой, разумеется, ему не видать, как китайцу отдыха. Он знает, что эта старая обезьяна участвует в финансовых махинациях, однако, шимпанзе хорошо заметает следы, и поэтому поднятое было дело мертво висит на одной точке. Без посторонней помощи тут не обойтись, малыш.

— А чем могу помочь я? — удивлённо воскликнул Джеймс, забыв о осторожности.

—А ты как раз достанешь эти бумажонки, компрометирующие его деятельность. Мы подозреваем, что они лежат у него дома, — невозмутимо ответил Байер, одновременно поджигая зажигалкой сигареты «Dunhill». — ты показал свою расторопность и смекалку, и Большой Мистер думает, что ты, — он чуть не ткнул дымящейся сигаретой в лацкан его пиджака, — годишься, как никто другой. Ты молод, неизвестен криминальному миру, а мордашка у тебя такая, что подумать на такого ангелочка что-нибудь подобное можно только в последнюю очередь.

—Вы забыли, что я совсем недавно был в обвиняемых, — сухо отрезал он.

—Был, а теперь же, если ты не забыл, все обвинения сняты, а вдоввсоек принесены нижайшин извенения и фонтан из расшаркиваний — ловко парировал Джон.

—Ладно, — он посмотрел на суетливо бегущие наручные часы, — у тебя есть минута на размышление: можешь отдать долг, помочь восторжествовать справедливости, наказать негодяя и впридачу получить хорошую сумму или же...

—Согласен, — неожиданно для себя выпалил Джеймс, тайно всё ещё продолжая колебаться в душе, ведь предгаемое ему дело отчётливо отдавала нешуточной опасностью.

—Ну, вот и отлично. Мне нужно идти, — хлопнув в ладоши, бегло заговорил Байер, быстро пытаясь докурить сигарету, — завтра, здесь ты опять меня застанешь за этим же столиком, в это же время. Тогда мы обсудим все детали операции. Ясно? — И, не дожидаясь ответа, Джон Байер вскочил, резко развернулся на каблуках и исчез в дверях кафе, оставив Джеймса наедине с самим с собой... и со своим будущим...

В двухтонном гиганте американского лёгкого автопрома повисло неловкое молчание, лишь только приглушённый гул работы двигателя разрезал тишину. Нервно облизнув губы, Джон быстро зашарудел вокруг себя и, непонятно откуда — физики до сих пор ведут дебаты по этому вопросу, — достал кассетный магнитофон с заправленной магнитной лентой. Поставив современное чудо техники на возвышение, он щёлкнул пальцем, и в просторном салоне бодро заиграл "Mack The Knife" в легендарном исполнении Бобби Дарина — одна из его любимых песен, новейшую музыкальную моду он категорически отказывался признавать.

—Вернёмся к делу, Джон, — разрубил царившее молчание Фир, — можешь не изощряться в словесных махинациях — у меня, как ты помнишь, образцовая память. Поэтому я возвращаясь к прежнему вопросу: зачем я тебе понадобился, если это «плёвое дело» состоит в том, чтобы обнести пустующую домину и вынести оттуда блестящий камешек? Бояться, что тебя кинут ты не можешь — всем известно, что шутки с тобой плохи. Так в чём же дело? — с силой спросил он, настойчиво буравя Байера выжидательным взглядом.

Тяжело вздохнув, Джон поставил аппарат на круиз контроль и запустив руку в потайные недра, достал оттуда Colt 1911M, и небрежным жестом, словно дешёвый сувенир, пихнул его Джеймсу.

—Тебе понадобится, — мрачно объявил он.

Не без трепета Фир принял милый подарок. Повертев его в руках, он вдруг вскрикнул:

—Это же «Ленивый Ник»!

Я его хранил его все эти годы, — думал, когда-нибудь да пригодится... Джеймс, — внезапно быстро затарабанил он, — ты знаешь, как ты мне дорог, и поэтому я не могу оставлять тебя более в неведении и умалчивать. — Секундное молчание, видимо, Байер собирался с силами. — Я уже много кого посылал на это задание — ясное дело, такая лёгкая добыча, но возвращались не многие, да и те были не совсем в ладах со своей кукухой, судя по им рассказам — задумчиво добавил он. — Посему мне понадобился решительный, опытный и верный человек, который готов ринутся в опасную авантюру, — я сразу же понял, что без твоей помощи не обойтись. Ведь, насколько я знаю, у тебя опять проблемы.

—И что же они рассказывали? - Небрежно обронил Джеймс, пытаясь не выдать интереса и пропуская мимо ушей последнюю фразу.

—А, глупости всякие, -—отмахнулся Джон, — что-то о пропадающем свете, как будто там до сих пор работают генераторы, о разных «существах», которые их преследовали, ну и прочую фантасмагорию.

—Так зачем же ты дал мне пистолет? — Вполне резонно спросил Фир.

—В монстров я не верю, но, может быть, там поселилась шайка отморозков, которые попросту запугивают нежданных пришельцев. Но, теперь-то мы дадим им достойный отпор, — с воодушевлением закончил он.

—Угу, — скупо буркнул в ответ Джеймс.

—На задних сиденьях находятся все необходимые приспособления: фонарик, набор отмычек, военная рация — не спрашивай откуда — и прочее. Всё это барахло прикрепишь на этот чёрный пояс. Так... перчатки тебе не нужны, — продолжал перечислять Байер, разглядывая одетого в коричневый жилет цвета палевого ореха и тёмно-серые перчатки Фира. — Ах, да, — он легонько стукнул себя пальцем по лбу, — на время операции безвозмездно дарю фомку.

—Огромное спасибо, — шутливо отблагодарил Джеймс.

—Хотя поместье Сворда действительно странное место, — без видимого перехода заговорил Джон, словно продолжая невысказанную мысль, — в завещании старика был пункт, который гласил, что все его дети и родственники должны покинуть дом, оставив мебель, картины и книги, ровно через четыре дня после того, как он смотается из этого бренного мира, в противном случае, вместо наследства они получат большой вкусный кукиш без масла и станут подобны птицам небесным. И представляешь что? За все эти двадцать лет в этом особняке мебель как стояла во времена Еноха, так и стоит по сей день — даже мародёры не притронулись, хотя там одно кресло стоит больше чем твоя почка с селезёнкой вместе взятые. Весь дом заполнен механизмами — оно и понятно, учитывая род занятий Сворда — и защитными системами -— даже окна и те пуленепробиваемые и открываются только изнутри. Кстати, вот мы почти и приехали, — внезапно заявил он, вытянув вперёд шею, точно гусь увидевший впереди соблазнительного маленького ребёнка, которого так и любо ущипнуть.

—А рация зачем? — осведомился Джеймс, когда Imperial, затормозив, плавно остановился на обочине, возле которой начиналась грунтовая дорога, обсаженная тополями, и уходившая куда-то в горизонт.

—Я буду тебя курировать, и, если случится какая-нибудь беда, я попытаюсь тебе помочь.

—Думаешь?

—Уверен, — успокаивающе заверил Джон. — Кстати, — остановил он собравшегося уже было выйти Фира, — если уже что-нибудь и приключится нехорошего, то, будь покоен, я позабочусь о Флоренс и твоих ребятишках... Когда все кончишь, — здесь будет стоять серый форд с белой крышей. Удачи! — крикнул он напоследок, прежде чем мощный двигатель унёс его машину, точно мираж, в асфальтовую даль дороги, оставив Джеймса Фира наедине с самим собой и новыми инструментами.

Пронзительный крик ворона, степенно пролетевшего над головой Фира, вывел его из задумчивости. Он обнаружил, что стоит перед массивными ажурными воротами, за которыми вдалеке виднеется, собственно говоря, сам особняк с прилегающими территориями.

Не долго раздумывая, Фир ловко, словно обезьянка, перелез через забор, вместе со своим инструментарием, даже не повредив брюки об острые шипы, венчающие верхушку забора.

Стряхнув несуществующую пыль, он внимательно оглянулся, рассматривая открывшуюся территорию. Почему-то он невольно вспомнил Касанду из «Гражданина Кейна» Орсона и согласился сам с собой, что некоторое сходственно, определённо, имеется.

Исполинский участок имел прямоугольную форму и по всему периметру был тщательно обнесён забором, уходившим так далеко, что увидеть его конец с того места, где сейчас стоял Джеймс, было невозможно. Всё пространство прямоугольника, за исключением центра, была разбито мощёными дорожками тёмно-серого цвета на различные правильные геометрические фигуры, в основном параллелограммы: ромбы, квадраты, трапеции, прямоугольники. В тех местах, где дороги пересекались, образую небольшую площадь, высились или изящные фонтаны, изображающие аллегорические сцены, или же воздушные белые беседки, некогда сверкавшие белизной, а ныне почти полностью поглощённые лозой, которая, выйдя из зоны трельяжа, заключила всю конструкцию в удушающий зелёный плен. Вся территория была разделена невидимой рукой на две части: в первой, передней, находились исключительно изящно подстриженные кусты и декоративные деревья, вовсе не загораживавшие от зрителя раскинувшийся пред ним помпезный особняк, во второй же, задней, располагались уютные насаждения различных деревьев: палисандров, клёнов, вязов, орехов, яблонь, вишен и прочих, причудливо сгруппированных в захватывающие композиции. Отрадно представлять, как под этими благородными созданиями некогда прогуливались владельцы этих мест, неспешно ступая по плиткам дороги, укрытые сенью могучих деревьев. Какие, наверно, трогательные сцены происходили на этих лавочках, стоящих вплотную к роскошной яблоне; какая красота открывалась здесь весной, когда природа, при помощи садовника, выставляла на обозрение людям свои пышные богатства. Теперь же одичавшие деревья, точно рыбы, вытащенные из воды, испуганно поглядывали по сторонам и угрюмо покачивались под гнётом неистового ветра.

Щедрой рукой архитектора по самым уютным и тихим уголкам этого парадиза были разбросаны, теряясь средь зелени, романтические гроты, удобно обставленные для приятного времяпровождения. Среди деревьев сада, в одном из квадратов, павильон, выстроенный в неогреческом стиле — именно здесь хранилась большая часть картин Сворда. Наискосок от него, в одной из трапеций, находящейся уже в передней части, расплылось во всю свою мощь большое рукотворное озеро неправильной формы, вытянутое в длину и сужающеюся к своим закрученным концам. Как говорят, в мутных водах этого запущенного водоёма всё ещё резвятся потомки некогда завезённых сюда рыбок, впрочем, Фир решил это не проверять эмпирическим путём.

Пространство же передней части было разбавлено полями для различных игр: крокета, гольфа и других аристократичных увеселений, однако сейчас постороннему наблюдателю трудно было различить, где и что происходило, так как под влиянием неумолимого времени, почувствовавшая волю трава разбушевалась и равномерно покрыла всю поверхность участка. В одном из прямоугольников мило теснился небольшой каменный дом, подозрительно напоминающий ферму Марии-Антуанетты, в котором прежние жильцы любили уединяться по томным вечерам, всецело предаваясь гложащим их думам наедине. Где-то вдалеке должны были стоять известные на весь Штат конюшни, однако, как ни всматривался Джеймс, увидеть их ему не удалось.

Подлинной жемчужиной и сердцем владений Сворда был его дом «Имменс-Холл», по названию которого именовалось и остальное поместье. Пожалуй, в Восточных Штатах не было особняка прекраснее, чем это архитектурное чудо, будто бы воплотившее в себе весь дух Старого Мира. Здание было воздвигнуто из небытия силой мысли тогдашней архитектурной знаменитости — Артура Тейлора, которому в этом способствовало целое полчище подчинённых зодчих.

Дом состоял из двух трёхэтажных главных корпусов, лежавших на горизонтали и обращённых фасадо к входу в поместье, параллельных друг к другу, и из соединявших их двух крыльев, также параллельных друг к дружке. Голубой фасад, растянутый на сто метров и разделённый двумя ризалитами, был исполнен в претенциозном эклектичном стиле, сочетавшим в себе смесь барокко, классицизма и ренессанса. Внушительный карниз, самоотверженно ограждающий стены постройки от разрушительного действия дождя, ощетинился субтильным парапетом, на котором торжественно позировали статуи известных оружейников; внизу же цоколь здания был целиком испещрён грубыми рустами, упрямо смотревшими на посетителей. Главный вход скрывался под могущественной сенью монументального портика, поддерживающего треугольный фронтон, в тимпане которого символически восседало Богатство, Мудрость и Сила, окружённые робким рядом почтенно склонившихся просителей. Выше, прямиком из крыши, стремительно вылетал изумрудный купол, словно стремясь пронзить небесный свод блестящим медным шпилем. По сторонам от портика фасад на уровне второго и третьего этажа прерывался, обнажая лоджии, укрытые от внешнего мира спинами белоснежных сдвоенных колонн коринфского ордера. Сразу же за лоджиями начинался ансамбль полуциркулярных окон, увенчанных чередующимися лучковыми, треугольными и разорванными сандриками, раскреповками и филёнками, искусно вписанными в композиционное единство, благодаря чему насыщенный декор не рябил в глазах. Окончания флигелей, украшенные разорванными лучковыми фронтонами, поддерживаемыми прелестными кариатидами, которое будто выплывали из стен, фланкировали центральный корпус, логически окончив архитектурный ансамбль своим веским словом.

«И всё это плавает в крови», — мрачно подумал Фир, с жадным интересом осматривая бывшие владения известного магната, человека, которого он мысленно сравнил c Чарльзом Фостером Кейном, — оба они были, к слову, из весьма схожих семей, оба вступили в первый брак по трезвому расчёту, хотя, сказать по правде, первая жена Сворда так его женой и умерла, по естественным причинам, разумеется; многие говорят, что он тогда уже успел к ней привязаться и сердечно сокрушался об этой горькой участи. Второй же раз он вступил в союз с одной малоизвестной актрисой — Мэри Пэйдж, которую также благополучно пережил на пять лет. От первого брака у него появился сын Чарльз и дочь Джин, от второго же близняшки Фред и Мэри, а также любимая младшая дочь — Сьюзен. Путь своей бизнес-империи Фрэнк Сворд начал с желаниями производить полезную бытовую технику, которая за счёт своей технологичности и доступности должна была улучшить жизнь великого множества жителей Нового и Старого света, а в конце концов получилось непревзойдённое военное предприятие, ставшее главным подрядчиком армии и силовых структур США. Этим и объясняется та отчуждённость, которая настигла Сворда в последние годы его жизни. Подобные события он, как человек дальновидный, предвидел заранее и поэтому поспешил в годы своего расцвета соорудить свою твердыню — будущее место его последнего затвора.

Внезапный визг портативной рации вывел его из задумчивости. Из динамика донёсся голос Джона:

—Приём-приём, как слышно? Надеюсь, ты ещё не разучился пользоваться со времён Корейской войны?

Фир отцепил достаточно новую рацию производства «Фрэнсорд Индастриз», — того самого детища Сворда, благодаря коему он и заслужил столь скверную репутацию.

—Ну, как тебе владения старика? Неплохо, правда? Если что, вокруг нет ни единой души на расстоянии пяти миль, хотя неподалёку есть завод «МедКор», но добраться до него отсюда весьма проблематично.

Пока Байер говорил, Джеймс уже медленно зашагал по центральной дороге прямиком к «Имменс-Холлу».

— Впрочем, учитывая, что он был любимцем оборонки, то предпринятые им меры предосторожности вполне понятны. Ладно, пройдём к делу. Буклет, который я высылал на дом, ты прочитал, и объяснять ценность «Урана» смысла нет. Подробной картой особняка, увы, похвастаться не могу. Это, между прочим, меня очень удивляет. Как я не искал, сколько бумаг не перерыл, но найти хотя бы несчастный чертёж и то не удалось. Видимо старик умел прекрасно укрывать информацию от посторонних глаз. Но, несмотря на это, мне всё же известно, где должен лежать наш бриллиант. Как ты знаешь, после смерти Сворда, а верней, после вскрытия завещания, его потомки были вынуждены покинуть родительское гнездо и переселится в новый дом, купленный отцом за три месяца до печального события, который находился на Лонг-Айленде. Помимо этого, как обнаружилось впоследствии, кабинет Сворда оказался наглухо запечатанным, а стальная дверь исключала всякую возможность вскрытия силой... — Тут он внезапно замолчал, испытывая догадливость Джеймса.

—И как вы мне прикажете её вскрывать? Термоядерным взрывом? Приём.

—Зная натуру старика я смело скажу тебе, что ключ от этой заветной комнате покоиться в его чертогах, — он всегда был мистификатором, да и не по его характеру было уничтожить подобные вещи. Кабинет находится во втором корпусе на третьем этаже, — продолжал разъяснять Байер, — пройти туда ты сможешь через правый флигель, на втором его этаже есть проход, который ведёт к лестнице, она-то тебя и доставит в нужное место. Вопросы есть? Приём.

Пока Джон занимался наставлениями своего пособника, Фир прошёл большую часть пути, и теперь, проходя мимо, разглядывал грандиозный центральный фонтан, разрезающий парадную дорогу пополам. Он был выложен из белого мрамора в форме чаши с пониженными краями, состоявшей из трёх каскадов, искусно оформленных в виде причудливых ракушек. Из верхнего каскада выглядывала голова дельфина, некогда бившая мощным водяным потоком, а ныне представлявшую из себя обветренную частицу былой роскоши, грустно возвышающуюся на фоне сурового свинцового неба

—А ты не знаешь, Джон, правдивы ли слухи о том, что Фрэнсис Сворд помог своему зятю отправиться на тот свет? Приём. — Зная не по наслышке впечатляющую эрудицию Байера в семейных делах элиты Нью-Йорка, Джеймс решил развлечься во время пути и услышать подтверждение или опровержение древней сплетни.

Приёмник несколько секунд молчал, а затем из него врывался слегка озадаченный голос Байера:

—Извини, Джеймс, но ты обратился не по адресу. Если тебя интересует причина смерти Роберта Трейтора, то обращайся в детективное агентство, хотя, наверное, и те тебе не смогут ни в чём помочь — это произошло двадцать лет назад, улик нет, очевидцев преступления не было, а старик, между прочим, умудрился скончаться на третий день после произошедшего. Так что даже не надейся вырвать эту тайну из цепких лап Сворда — он унёс её вместе с собой в могилу. Приём.

—Ладно, — расстроено пробормотал Фир, увеличив темп передвижения. — А что за механизмы ты имел ввиду, я уже не в первый раз о них слышу, но ты никак толком не можешь мне объяснить в чём толк. Приём.

—Видишь ли, Джимми, — голос Джона неуверенно звучал из рации, — что механизмы есть, мне известно из рассказов очевидцев — твоих предшественников. Но, что они конкретно из себя представляют эти амёбы рассказать не в состоянии — им, видите ли, страшно даже упоминать о этом «проклятом» доме. Чёртовы трусы, — не без злости выговорил он, — только и твердят, что, после того кошмара, который они пережили, никакое золото мира уже более не интересует их. Так что здесь я тебе ничем помочь ни могу, извини. Ты так там, подходишь уже? Приём.

—Да.

—Ладно, вытаскивай фомку — придётся тебе немного поорудовать — входные двери заколочены. Каждый раз их вскрывает мой новый агент, но эти чёртовы доски всегда возвращаются на исходные позиции. Так что ты так поаккуратней — не хватало мне ещё твои похороны оплачивать. — Как будто куда-то сильно спеша, он быстро окончил. - Ладно, если что — я всегда на связи.

Джеймс остался один в тишине уже подходя к входному портику. Когда расстояние к дому заметно сократилось, то взору открылись ранее не виденные им подробности фасада — жадно раскиданные по фасаду гирлянды, по всей видимости, архитектор решил ими не увлекаться, чтобы не засорить общее зрительное впечатление, также стали заметны и маскароны с замковыми камнями. Когда Фир вплотную приблизился к портику, и, ступив на первую ступеньку, оторвал глаза от декора, то неожиданно увидел пред собой двух массивных львов, словно стоявших на страже покоя заброшенного жилища.

Пройдя мимо них, он подошёл к центральному подходу, обрамлённому наличником, и, взяв в руки монтировку, уверенно начал отрывать доски от внушительной двери. Проявляя отчаянное сопротивление, взбунтовавшиеся пиломатериалы постепенно, один за другим, сдавались с треском отлетая и звучно бухаясь о пол. В самый разгар работы, когда вошедший в раж Джеймс уже собирался с силами, чтобы докончить остатки лесного легиона, он услышал за спиной истерический смех. Холодные мурашки в панике забегали по его крепкой спине. Не давая невидимому посетителю шанса окончательно застать его врасплох, он, слегка двинул головой, молниеносно, точно хищник из африканского вельда, отскочил в сторону, попутно с этим повернувшись в воздухе на стовосемьдесят градусов, и быстро попытался обнаружить хохотуна. Только маститый чёрный ворон, ранее пролетавший над его головой, с важным видом сидел на белом льве, внимательно разглядывая Фира своими бездонными, как ночь, глазами.

Испугавшийся было Джеймс в неописуемом облегчении провёл рукой пол бу. Однако, тут же его омрачила другая мысль: «С чего это ворон расхохотался и кто его, собственно говоря, этому научил?». Этот вопрос был также неразрешимым, как и первый, о убийстве Роберта, ведь, хоть птица и умела пародировать человеческие звуки, но осознанно ответить она была не в состоянии. Он решил не беспокоить Джона по этому пустяку, и потянувшаяся было к рации рука беспомощно повисла.

Вернувшись к рабочему месту, Джеймс Фир возобновил расчистку пути, предоставив сумрачному ворону право смотреть ему в спину своим холодным взглядом. Наконец последняя доска, ограждающая дверь, была отъята. Фир улыбнулся, с удовольствием разглядывая результат своего труда. Ещё миг и он войдёт в сокровенные царство Сворда. Он мысленно перенёсся обратно в Нью-Йорк, к своей семью, он закончит это дело, последнее дело и тогда...

—Уходи! — внезапно прокричал какой-то голос у него за спиной, странно произнося звуки.

Джеймс вновь обернулся. Чёрный ворон лениво взмахнул в небо, потрясая воздух своим предостерегающим криком. Фир молчаливо смотрел ему в след.

—Не нравится мне всё это, — с унылой физиономией выговорил он.

—Джимми, ты как там? — Резко заговорила рация. — Уже зашёл в дом? Приём.

-Нет, только собираюсь. Джон, у меня тут произошло одно странное событие.

—Какое же? — решился спросить Байер после секунды молчания.

—Я только что наблюдал говорящего ворона.

На другом конце связи вырвался вырвался облегчённый вздох.

—Фух, а я то думал, что произошло действительно нечто серьёзное. Ты разве никогда не читал Эдгара По, Джимми, я же сам помню, как всунул тебе сборник его стихов. Ни вижу ничего удивительного в говорящем вороне, вот если бы это был голубь — то да, это было бы странно, а так... — он замолчал.

—А то, что птица, обитающая в безлюдном месте смеётся истерическим смехом и говорит «уходи» тебя не смущает? — с лёгким налётом сарказма спросил Джеймс.

—Может он понаслушался тех придурков, которых я сюда присылал, и решил взять на вооружение их звуки. Помню, один из твоих предшественников, когда пришёл ко мне долго смеялся нервозным смехом, может он и научил птицу этому искусству?

—А птица, как гений пернатого мира, выучилась этой премудрости с первого раза? Джон, чтобы попугай заговорил его штудируют целые месяцы, а тут дикий ворон. Улавливаешь суть?

—Ну... допустим не один только мой подопечный смеялся подобным образом, просто некоторые были ммм... слишком возбуждены, чтобы их подпустили ко мне. Да и тем более, — бегло прибавил он, — чего только не случается в природе.

—Только не такое, — не переставал настаивать на своём Фир.

—Слушай, ты кто? - раздражённо спросил Байер. — Классный специалист или трусливая баба, хотя, зачем я оскорбляю женщин?..

—Ладно, — недовольно сдался Джеймс, — я иду.