Домашнее чтение. Заметки.

Знаете, я никогда не читаю книги ради собственно сюжета. Мне не интересно, как герой будет выкручиваться, строить козни, искать выходы, копать входы и обыгрывать коварного противника. Скучно мне это и всё. Я люблю другое. Я люблю, когда все проблемы и противники внутри одной головы и все сосредоточено вокруг них. То есть, мне интересна психология и философия персонажей, остальное — просто удачно направленный свет при изготовлении их портретов. Важно, но не решающе и уж точно не самоценно.

Вот «Завет» — как раз такая книга. Там, в общем-то, ноль интриги: мы знаем, что будет с главным героем. Знаем с первых строк: его смерть — факт, о котором нам сообщает в письме герой-повествователь. Убийца перед нами появляется лишь на пару строк позже. Единственный вопрос, который остаётся не отвеченным, — как именно умер тот, кого обозначают как «Ваш брат». На этот вопрос, впрочем, по ходу текста непрямо ответит сам главный герой, который тоже знает, что не вернётся с войны, и даже, кажется, не боится этого. Да, конечно, речь о войне, об устройстве Германии того времени, о людях, ему послуживших. И о тех, кто был вынужден с ними жить и умирать.

Умирает «Ваш брат», к слову сказать, достойно во всех смыслах: чистым, побритым, в свежей сорочке, приставленный после боя к двум новым наградам, защищая чужую женщину и (или, если угодно) чужой сон после боя. То есть, конечно, нечто большее, чем только это. Ведь правильный выбор — это всегда нечто большее, не так ли? Это философия одного грамма, о которой хотел написать этот герой, если бы вернулся живым с войны.

Философия одного единственного грамма украденного у голодного солдата масла. Украденного часа чужого сна. Злого слова, брошенного подчинённому. Одной единственной грязной пьянки. Всего одного неправильного поступка — тут, там, здесь — превращающего жизнь в грязное болото.

И, в противовес, наверное, всё-таки и одного грамма воли, чувства собственного достоинства, доброты к ближнему — одного грамма того, что может потом прорасти и раскрыться прекрасным цветком в нашей или чьей-то ещё жизни. Того, что может повлечь за собой других — тех, кто тоже однажды выберет не грамм подлости, а грамм милосердия — здесь и сейчас.

Да, я с самого начала знала, что главный герой умрёт. Я видела, как он к этому идёт. Я, в конце концов, видела, как объем текста впереди тает. И всё равно его смерть отозвалась во мне болью. Потому что она не просто была неоспорима внутри текста, она была неизбежна согласно всему, что я могу себе представить. Потому что так устроен мир, в котором каждый день нужно выбирать между граммом подлости, обещающим выгоду здесь и сейчас, и граммом добра, обещающим часто только новые трудности — сейчас, сегодня, завтра, всегда. Тем более, на войне.

Да, герои вроде «Вашего брата» не меняют историю и не строят Рая. Они не пытаются быть сильнее мира. Сильнее всего и вся пытаются быть неудавшиеся художники, уверовавшие в свой гений, что тоже хорошо обыграно в тексте. У «Вашего брата» же путь более достойный: осознание своего положения и полное достоинства смирение с неизбежным — без предательства себя. Они не меняют мир. Но и не меняются согласно его уродливым требованиям, а на это, может быть, сил нужно не меньше. И собирать их, кажется, нужно по грамму. Каждый день, здесь и сейчас.

**

Теперь я хочу сделать пару заметок о технической стороне текста.

Во-первых, автор поступает очень ловко. Текст написан от первого лица в форме письма о смерти «Вашего брата». Да, вот так вот, сходу, ещё ничего не сказав о главном герое, нас уже с ним сблизили:

«Простите меня: мне придется сообщить Вам нечто, чего не смягчишь и не приукрасишь. Ваш брат погиб.»

Каково? Хорошо. Конечно, хорошо. Стоит это запомнить.

Это обращение, впрочем, делает ещё кое-что. «Ваш брат» в тексте — праведник. Уж как есть. Он — жертва, осознающая свой путь, и не сворачивающая с него. Не собственно из жертвенности даже, может быть, а просто потому, что презирает подлость, обман, грязь. Не хочет и не может прятаться за чужими спинами и тем более обворовывать других, лишая их грамма масла, минуты сна, часа жизни. Уже через это он обречён на смерть сковавшей его системой — и всё же не бежит, хоть и боится, и желает жизни. Быть подобием, собратом такого человека — разве это не возвышает? Я бы лично хотела надеяться, что во мне есть что-то чистое и честное, сближающее меня с фигурами такого ряда — и не важно, какого цвета на них мундир. Речь о человеческой душе, которая не определяется цветом паспорта или военной формы.

Так вот всё то, что я написала выше — это позиция, которую текст хочет пробудить в читателе через обращение, уподобление, тон. Это отличный психологический прием, который работает и в реальной жизни вне зависимости от контекста — я тоже его проверяла. Рекомендую.

Во-вторых, здесь, конечно, моя любимая кольцевая структура, но выполненная с особой жестокостью и, в силу избранной автором формы всего произведения, как бы наизнанку: начало здесь вообще-то является результатом финала.

Начало нам являет некоего Шнекера, вкушающего мороженое с влюбленной в него девушкой, сияющей счастьем и истекающей восторгом от присутствия этого самого Шнекера. Он только что защитился, он зрел, сыт, полноват и готов получить звание доктора, но не раньше, чем свозит свою спутницу «загород».

В финале мы видим другое торжество: торжество по поводу награждения офицеров за отбитую атаку русских. Идёт 1943 год, немцы стоят на оккупированных землях. Главному герою присвоено целых два креста, в честь чего происходит гадкая пьянка, на которой он и умирает, как мы помним, защищая чужую женщину и чужой сон от своего убийцы -конечно же, Шнекера. Уже вдрызг пьяного, орущего, полуголого Шнекера. Его, к слову сказать, тоже наградили, хотя он не имел привычки покидать штаб. Прекрасная закольцовка: от растаявшего мороженого в вазочке Шнекера к простреленному виску главного героя — и все по почти что одному поводу, всё с наградами для того, кто их не заслужил. Каково? Создать кричащий контраст между двумя сценами, хронологически последовательными, но фактически разделенными целым текстом. Да так, что от этого контраста не убежать. Бёлль, конечно, был гений слова.

Как следствие, здесь прекрасный язык. И он работает на слом ожиданий. Потому как какого рода речи вы ожидаете получить, когда у вас текст от лица немецкого пехотинца со склонностью к воровству, безделью и пьянству? Представили? Теперь сравним это с реальным текстом:

«…отчаяние — это надежда плоти, сударь мой. Бывает отчаяние, которое, хоть и бушует сугубо у нас в мозгу, дарит нам неистовые чувственные восторги. В отчаянии есть что-то от кино. Ты им упиваешься, упиваешься без конца, в нем есть сладость, такая сладость, что кажется, целое море отчаяния так бы и выпил, но чем больше пьешь, тем больше в тебе жажда и тем больше чувствуешь, что тебе эту жажду никогда не утолить, и тогда понимаешь, что ад-то, быть может, уже здесь, на земле, ибо что еще есть ад, как не вечная, неизбывная жажда? Отчаяние ужасно, отчаяние — это надежда плоти, тут недолго впасть и в искушение новой молитвы: „Не введи нас во отчаяние“».

Совпали у вас ожидание и реальность? У меня — нет. Что, хотите мне возразить, что герой-рассказчик вообще-то ещё и военный переводчик? Да, и в этом «ещё и» как раз и заключена вся прелесть. В этом вся прелесть! Это и есть те самые входы, выходы, выверты и каверзы внутреннего мира человека, которые так интересно наблюдать. Это и есть то, что чарует — и в людях, и в книгах. Это прекрасно.

И в целом, мне больше нечего сказать.

Ваш брат умер. Предатель — человека, человечности, Родины — ест мороженое с молодой красивой девочкой за столом в кафе. Вокруг руины. Стоит чудесный солнечный день. Если вы думаете писать антиутопию, ознакомьтесь с этой книгой поближе. Она читается именно так, как должна читаться хорошая антиутопия: безнадежно, обнаженно, болезненно и местами страшно красиво на общем фоне отчаянья.

А закончит за меня пусть этот алкоголик и калека, мошенник и поэт, проигравший во всём ветеран, который написал нам о смерти нашего брата. Дадим ему договорить:

«Для солдата всякое прощание — с полным правом прощание навсегда. Какой непомерный, нечеловеческий груз горя переволокли на себе отпускные армейские эшелоны по всей Европе! Если бы эти заплеванные тамбуры, если бы эти мутные от грязи окна могли заговорить, а уж если бы когда-нибудь возопили вокзалы, эти жуткие вокзалы, если бы они наконец взвыли от всего горя и отчаяния, которые они перевидали! Поверьте, войн больше не было бы. Но двадцати ведер побелки хватает для того, чтобы замызганные горем вокзальные стены снова превратить в хоромы для жизнерадостных идиотов, штук шесть малярных кистей да бригада маляров, весело посвистывающих на лесах, — и жизнь продолжается! Жизнь продолжается. Люди живут только за счет своей короткой памяти. Тот же самый турникет, через который они лишь пару лет назад проходили в смертном страхе, сегодня они минуют с беззаботным смехом, торопясь куда-то, чтобы и самим внести свою лепту в возведение очередного потемкинского фасада.»