Домовой

На вывеске постоялого двора красовался котел над огнем и надпись: «Мирный очаг».

Но сейчас в «Мирном очаге» было шумно.

– У-у-убью татя поганого!!!

Женский вопль пронесся над двором, заставив вздрогнуть постояльцев, соседей и прохожих.

Коробейник Лутоня, сидя на лавке, втянул голову в плечи, со страхом подумав: неужто хозяйка уже хватилась красивой резной солонки? Остальные постояльцы отпихивали друг друга от оконца, глядя, что происходит на дворе. С кем там развоевалась Незвана-хозяюшка?

А по двору вихрем пронесся огромный рыжий кот Смутьян, который совершенно точно знал, на кого и за что гневается Незвана.

Вслед коту, как копье, пролетел ухват – и ударился в забор.

В калитку вошла двенадцатилетняя девочка-приемыш Дарёна. Глянула вслед взвившемуся на забор коту. Вылила в бочку, стоявшую у калитки, принесенное ведро воды, подобрала ухват и пошла к крыльцу, на котором грозно возвышалась хозяйка.

– Держи ухват, тетенька Незвана. Что опять Смутьянка натворил?

– Ворюга! Тать! Вот возьму мерзавца за шкирку да из шкуры через задницу вытряхну! А шкуру скорняку продам, хоть будет прок от лиходея!

Дарёна сочувственно вздохнула.

Девочка знала, что плохое настроение хозяйки – не от кота. Причина была куда как серьезнее.

Всем хорош был постоялый двор Незваны, да жаль – стоял в стороне от проезжей дороги. И потому самых денежных гостей, что приезжали в город Звенец, норовила перехватить соперница Курлычиха.

Когда-то хозяйством заправлял ее супруг, за тощие ноги и долгий нос прозванный Курлыком Курлыковичем. А как он помер – дело взяла в руки хозяйка, дородная Курлычиха. Не пожалела денег, расписала ворота и забор разноцветными птицами и назвала свое заведение «Дивный сад».

Незвана встретила этот удар тем, что обозвала вражий двор «Курятником» – и кличка эта прижилась.

В ответ Курлычиха назвала «Мирный очаг» – с котелком над огнем на вывеске – «Горелой кашей» и принялась распускать сплетни про Незвану.

А Незвана подкупила одного из батраков Курлычихи – тот в ботвинью, приготовленную для постояльцев, запустил пару лягушек. Ох, шуму было...

Сейчас война двух вдовушек была в разгаре. Ярмарка – дело славное, денежное, и Курлычиха перехватывала чуть ли не на самой дороге торговые обозы, зазывала к себе купцов побогаче. До Незваны добредали разве что разносчики-коробейники, а конюшня и вовсе пустовала. Коробейники – они же на своих двоих странствуют...

– Ты на берегу была – а наших гусей пересчитала? – обрушилась Незвана на девочку. – Я тебя зачем счету учу?

– Пересчитала, тетенька Незвана, все восемь на берегу, – ответила Дарёна приветливо и спокойно. Она явно не боялась криков хозяйки.

– То-то! Сейчас по Звенцу много пришлой голытьбы бродит. Свернут гусю шею, ощиплют – да на костер. За добром, девонька, смотреть надо в оба. И ахнуть не успеешь, как мошна вся изошла! Монетка – она круглая, ее держать надо, чтоб не укатилась...

Тут Незвана глянула в сторону калитки, разом сбросила с лица сердитое выражение, заулыбалась:

– Яр! Ярушко! Проходи, свет мой, всегда тебе рада!

Она и впрямь рада была постояльцам, которые приходили не в первый раз и не пытались удрать не заплатив. А Яр однажды помог Незване утихомирить пьяного буяна.

Яр, рослый, крепкий молодец в кожаной куртке и с мечом у пояса, улыбнулся в ответ так, что стал виднее шрам на щеке, полускрытый бородой:

– Здрава будь, хозяюшка. Примешь ли обозников на постой? Десятка два их, я в охрану к ним нанялся. Товарищу своему, Радиму, велел Курлычиху не слушать, если притащится зазывать. А сам вперед поспешил – узнать, есть ли у тебя место для всей ватаги.

Глаза Незваны вспыхнули хищным, охотничьим блеском.

– Яр! – ахнула она, радостно всплеснув руками. – Да как же не найдется место-то? Да кабы места не нашлось, я б сама в подпол спать ушла аль в дровянике легла, а гостей дорогих бы пристроила. И лошадок обиходим...

Она обернулась к девочке:

– Дарёна! Бегом беги за дедом Карасем, скажи: работа есть. И бабку свою пусть ведет, мне одной на кухне не управиться. Чай, не на десяток гостей стряпать, а поболе! А сама потом – скорёхонько назад, нам еще баню топить! Гости с дороги в баньку захотят!

Дарёна закивала. Она была рада за соседей, одиноких бедных стариков, которым в радость было подзаработать немного деньжат у Незваны. Сам Карась знал толк в лошадях и охотно за ними ухаживал, а его жена Пригода могла подменить у печи Незвану, у той сейчас хватало хлопот...

И закрутилась веселая карусель: резали гусей, взбивали перины для самых богатых гостей, снимали с чердака дубовые и березовые веники и запаривали их в ушатах. Коробейника Лутоню, сунувшегося было в баньку, в первый жар, Незвана резко осадила:

– Оно, конечно, гость не кость, за ворота не выкинешь. А только хватает едоков и без пришлых дураков. С вами не густо, да и без вас не пусто. Перебирайся-ка со своим коробом на сеновал, освобождай место для тех, кто не медью платит...

А когда Лутоня попробовал возмутиться, добавила душевно:

– И радуйся, касатик, что мне сейчас недосуг разбираться, куда моя резная солонка пропала!..

* * *

Ближе к вечеру напарившиеся, размякшие купцы вели негромкую, ленивую беседу, неспешно уплетая кашу с гусятиной, приправленную душистыми травами. С устатку да после бани выпитое вино тянуло не буянить, а спать.

А Незвана, намотавшаяся, но довольная, прикинула, что надо бы Яра приветить за то, что привел гостей на ее двор – авось, не в последний раз. А потому, усевшись рядом с ним в уголке, поставила перед ним, кроме миски с кашей, еще и сковороду яичницы с кусочками медвежьего окорока. Да налила, не скупясь, винца дорогого, чужеземного.

– Ешь да пей, Ярушко, это в счет не поставлю, это от души угощенье. Рассказывай, сокол, как тебе по свету леталось, как живется-можется...

– Налетался, – степенно ответил Яр. – Хватит по свету мотаться, пора своим домом жить. Слыхала про деревеньку Березовку?

– Которая повыше по реке?

– Во-во, она самая... Родич у меня там помер, дядя по матери. Дом мне остался. Вот и думаю там осесть. Охотой займусь, огород заведу. На первое время деньги есть. В деревне я уже побывал, забор поправил, над колодцем навес починил...

И вдруг помрачнел, словно вспомнил что-то неприятное. Продолжил негромко, осторожно:

– А скажи-ка, Незвана... вот у тебя на постоялом дворе есть домовой?

– Да как же без него в хозяйстве-то?

– А он тут жил, когда ты двор покупала? Или потом завелся?

Незвана на этот вопрос даже руками всплеснула:

– Ох, Ярушко, да я ж потому и постоялый двор-то этот задешево купила! У меня денег было – только-только дом поставить, а взяла большое хозяйство!

– Это как? – удивился гость.

– Сказали мне, что «Мирный очаг» продается, хозяин не дорожится. Я не поверила, но все-таки забежала, начала прицениваться. А хозяин не торгуется: мол, забирай скорее! Я говорит, деньги возьму да к дочери в деревню уеду, внуков нянчить! Но я тоже не вчера из яйца вылупилась. Прижала его: или ищи другую дуру, или рассказывай, почему цену малую просишь да уехать торопишься! Он только рукой махнул. Говорит: это ты, мол, пришлая, а в Звенце про мою беду знают, никто хозяйство не купит. И рассказал, что хозяйничает на его подворье какая-то нечисть. Ведра с водой опрокидывает, горшки разбивает, сено с сеновала охапками по двору пускает на ветер. На чердаке низки с сушеными грибами кто-то сорвал и на грязный пол побросал, а ведь никто на чердак не поднимался! На конюшне беда творится: кони поутру в мыле, усталые, гривы спутаны...

Хозяюшка глотнула вина, улыбнулась воспоминаниям:

– А я из упрямства взяла и купила постоялый двор! Очень уж мне в Звенце понравилось! И своим домом пора зажить, хватит, побродяжила...

Тут она спохватилась, что лишнее говорит. Посерьезнела, продолжила чинно:

– В первый-то день чуть не пожалела о своей покупке. Зашла на кухню – а там на полу масло разлито! Ноги по маслу заскользили, чуть в печку головой не врезалась. Замахала руками, как лебедь крыльями, только и удержалась. Села на лавку отдышаться. А над головой сито на гвозде висело. Так сито это мне на голову упало. Была я русая, а от мучной пыли враз поседела! А как спать легла, только глаза закрыла – кто-то меня за косу дернул! Я вскочила... никого! Сызнова легла, а сон не идет. Дай, думаю, к старушке-соседке сбегаю, у нее переночую. Накинула платок поверх рубахи, прокралась тихонько к двери – там в сундуке одёжа лежала. Хотела одеться... вдруг слышу за дверью тихий плач. Приоткрыла я дверь, чтоб не скрипнула, да и слышу...

Незвана твердо глянула в глаза собеседника:

– Хочешь – верь, хочешь – не верь, а слышу за печью тихий голос, жалобный такой: «Ох, зубы мои, зубы... Ох, невмочь мне, старому...» Ага, смекнула я, это у домового зубы болят, он и злится! До света досидела на скамье, а как рассвело – побежала к ворожее. Зубы, говорю, у меня болят, дай снадобья. Она мне заварила травок в горшочек. Я шалфей признала, а другие травы и не знаю... Я бегом домой, пока отвар теплый. Сунула горшочек за печку и говорю: «Дедушка-хозяин, попробуй зубы пополоскать, авось поможет...» Видать, помогло. С тех пор в доме порядок, в хозяйстве никакого урону, даже мыши не водятся... ай, нет, мышей, может, вывел Смутьян, рыжая разбойная морда. Кот, конечно, вороват, но свое ловчее дело хорошо знает, даже крыс давит.

Хозяйка глянула вниз, где под столом мелькнул пышный рыжий хвост, кинула на пол кусочек гусятины из каши, сказала нежно:

– Жри, зараза... небось, не подавишься.

И вернулась к рассказу:

– В доме-то порядок, а на конюшне продолжалась кутерьма и всякие безобразия. А у меня кони, чай, не свои! Мне за них перед гостями отвечать! Но тут я сама дело ведаю. Коли повадится домовой по ночам на конях ездить, против этого лишь одно средство есть. Купила я на рынке козла да в конюшню поставила. Домовой, чай, маленький, ему на козле скакать удобнее. Козла Злыднем зовут, норов у него – не подходи без ухвата или кочерги! Зато домовому этот скот приглянулся. С тех пор дедушка лошадей не трогает.

Яр уважительно кивнул, оценив рассказ. А затем огляделся: не прислушивается ли кто к их беседе? Но купцы были заняты своим степенным, неспешным разговором. Рядом только девчушка Дарёна, присев в уголке, убаюкивала куклу. И Яр негромко признался:

– А в том доме, что я в наследство взял... там домового-то нет! В распутицу купцы по дорогам не ездят, для охранника работы мало, вот я и жил почти всю весну в Березовке! Скверно жил! Печь плохо топится, дымит. От стен плесенью пахнет, холодом тянет, хоть дом вроде крепкий да не старый. Что ни начну стряпать, все подгорает или сырое выходит, хоть я сам себя много лет кормлю. А старушка-соседка сказала, что прежний хозяин дома, дядя мой, был таким буйным и сварливым, что от него даже домовой сбежал...

– Ох-хо-хо, – пригорюнилась Незвана, подперев подбородок рукой. – Не зря от дедов-прадедов говорится: без домового дом не дом – сарай, двор не двор – пустырь... А ты не пробовал приманить домового, что без крыши остался? Есть ли у тебя в деревне пожарище, с которого люди разбрелись прочь, а новый дом не ставили?

Яр покачал головой: мол, нет такого...

– Плохо! – вздохнула Незвана... и тут же оживилась: – А вот у нас как раз есть! У реки...

Тут она спохватилась, глянула на играющую в углу Дарёну:

– Вечер уже. Забирай, Дарёна, куклу да беги спать.

– Не поздно еще, тетушка Незвана! Я тебе помогу со стола прибрать.

– Гости допоздна засидятся. Я сама приберу, а ты ступай...

Когда девочка вышла за дверь, Незвана пояснила Яру:

– Не хотела я при ней... Между Курлычихиным «Курятником» и старым погостом прежде дом стоял, вдова жила с дочкой. Уж не знаю, с чего там пожар начался, а только хозяйка успела сама выскочить да дочку вытащить. Все остальное костром занялось да золой по ветру пошло. Как увидела баба ту беду, так закричала в голос, схватилась за сердце – да и померла на месте. Девчушка сиротой осталась, Дарёна вот эта самая. Я ее взяла в приемыши. Она, Дарёнка-то, смышленая да проворная, ладим мы с нею... Ой, да я ж, дура-баба, начала про гуся, кончила про порося... Я же про пожарище говорила! Никто там дом не поставил, потому что это на самом берегу. Речка подмывает берег. Глядишь – постройка в воду и съедет. Да и погост неподалеку, это тоже не радует. Так я к чему речи веду: может, там домовой остался без приюта? Проверил бы ты! Ярмарка – дело долгое. Тут купцам охрана не так уж и нужна, твой Радим один управится. Звенец – место людное. Проверил бы: не пойдет ли за тобой дедушка? Если пойдет, так отпросись у купцов да сгоняй верхом в деревню да обратно. Успеешь к концу ярмарки?

Глаза Яра стали острыми, внимательными:

– Успеть-то успею, а только как узнать, ждет ли до сих пор на пожаре домовой? А если ждет, то как его позвать с собой? На пепелище-то я – хоть сейчас...

– Нет, сейчас идти не надо, вечер светлый. Это – в полночь. Прийти тихонько, затаиться в кустах и слушать – не плачет ли кто... Ой, главное-то я забыла! Лапоть!

Увлекшись беседой, она не заметила, как выговорила последнее слово слишком громко. Почти выкрикнула.

Купцы рядом прервали ленивую беседу, обернулись.

– Это кого ж ты, Незвана, лаптем обзываешь? – пьяненько обиделся щуплый седой купчик.

– Да так, Твердята Могутич, рассказываю Яру про дурня, который ко мне приходил в сторожа наниматься, а я не взяла... – без запинки соврала трактирщица.

Успокоенный купчик вернулся к беседе, а Незвана продолжила тише:

– Лапоть с собой надобно взять, привязать к нему веревочку. И ежели услышишь тоненький плач да тихие жалобы, скажи: «Дедушка домовой, вот тебе сани, поезжай с нами на новое место, на иное счастье...» Взять с пепелища горсточку золы да щепочку какую, положить в лапоть и тащить его за собой на веревочке... А дома золу из лаптя высыпать в запечье...

– И что мне, до Березовки лапоть за собой тащить?

– Вот еще! – фыркнула Незвана. – Дам тебе туесок березовый. Довезешь лапоть до «Мирного очага», вместе с золой положишь его в туесок. И скачи себе в Березовку, как стража ворота откроет.

Глянула в заинтересованное лицо Яра – и добавила:

– Это несложно. Беда в другом. Как проверить, что это и впрямь домовой плачет? А если тебя бес морочит? А вдруг какая злая нечисть замыслила в твоем доме поселиться?

Судя по выражению лица Яра, эта мысль ему в голову не приходила.

– А как же мне это узнать, хозяюшка?

– Да взглянуть на домового.

– А разве же его можно увидеть?

– Мне не доводилось. А вот был тут один старик, – задумчиво протянула Незвана. – Голованычем звали... ну да, Могута Голованыч. Этим летом помер. Так он года два до смерти хвастался, что сумел увидеть домового. Вызнал, мол, секрет у одной знахарки. Зашел, говорит, с вечера на конюшню, надел на себя хомут, бороной накрылся. Долго сидел. А потом вдруг вроде как неяркий свет засиял. И увидал Голованыч старичка – маленького, с полешко ростом. Весь, говорит, в сивой шерсти, даже ладошки волосатые, и пыльный такой. Заметил старичок, что Голованыч на него глядит, осерчал да махнул коню. Конь начал копытами бить, едва хозяина не зашиб. Еле Голованыч ноги унес...

Тут на другом краю стола постояльцы поднялись со скамей – закончили ужин.

Незвана сразу потеряла интерес к беседе и закончила скороговоркой:

– Так он этим до смерти и хвастался... Сейчас, гости дорогие, сейчас провожу до постелей, только свечу возьму...

* * *

Уж коли Яр за что-то брался, так не отступал до самого конца. Хоть и на ночь глядя, а договорился он с хозяином-купцом о недолгой отлучке и достал все нужное для похода на пепелище.

Потолковал с дедом Карасем, тот сбегал к кузнецу и взял у него на время борону, принесенную в починку кем-то из окрестных мужиков. Старый лапоть и веревочку дал тот же Карась – за медяк. Хозяйка, оторвавшись от вечерних хлопот, одолжила старый хомут и дала обещанный туесок.

А тем временем, по густым сумеркам уже, собрались к Незване трактирные завсегдатаи.

Нет, это не были жалкие пропойцы, спустившие на зелено вино все свое добро и теперь пропивающие всякую мелочь, что доведется стянуть у соседей. Таких Незвана не привечала, от них доходу мало, а неприятностей много. Такие шли в ночлежный дом у торговой площади или в дешевые кабаки. Вот там за худые сапоги, тут же снятые с ног, или за краденую с шеста для просушки тряпку хозяева наливали глиняную чарку мутной жидкости, которую сами гнали невесть из чего.

Нет, трактир Незваны считался заведением солидным и приличным. (Замужние соседки говорили иначе, ну да бес с ними, мало ли чего от ревности наплетут.) Именно из-за солидности и приличия сюда днем за выпивкой не ходили. Порядочным жителям Звенца днем других дел хватало. А к вечеру, перед сном, собирались звенчане у Незваны, пили мед, вино или пиво (как кошелек позволял: в долг Незвана не поила даже давних знакомцев), толковали о городских новостях, посмеивались друг над другом – но чинно и спокойно. А уже по глухой тьме расходились по домам с факелами в руках.

Но сегодняшний вечер мог пройти и не так спокойно.

Незвана ходила вокруг стола, шутила с гостями, подливала вино – а украдкой покусывала губы от досады.

Потому что сошлись сегодня в ее трактире два парня – Томила и Соколик.

Обычно они старались не встречаться. Если один сидит у Незваны – другой идет еще куда-нибудь. Скажем, в трактир к Крому Горбатому. Парни и сами понимали, что были они – как кремень да огниво. Как сойдутся, так искра меж ними проскочит. И дело кончалось обычно дракой. Так лучше держаться друг от друга подальше.

И так благоразумно они себя вели, пока не прошла меж ними кузнецова дочь Рассвета, пока не глянула голубыми очами на одного и на другого. Всё, пропали Томила и Соколик, ничего не видят, кроме ее пшеничной косы. Ради красотки Рассветы, за одно ее доброе словцо готовы друг другу кости переломать.

Незване-то что? Пусть ломают, лишь бы не у нее в доме.

Вон, сидят, вино тянут... поглядывают друг на друга, словно волки лютые...

Как бы их повежливее из трактира выставить?

* * *

В полночь Яр стоял над речным обрывом, глядя на скользящую по небу луну.

Старое пожарище почему-то не заросло травой. (Не из-за того ли, что живет тут домовой?) От жилища вдовы осталась только печная труба.

Страшно Яру не было, хоть и был рядом старый погост, о котором по Звенцу ходили нехорошие слухи. На сердце скребло из-за другого: а вдруг все, что он затеял, просто дурость? Мало ли чего мог выдумать незнакомый Голованыч! Если Яр просидит над рекой до утра и вернется на постоялый двор дурак дураком, он себе потом этого век не забудет и не простит.

Но решился – делай!

Скрипнув зубами, Яр взгромоздил на шею хомут, а на спину – борону зубьями вверх. Сел на землю и начал вслушиваться в тихие ночные звуки: треск кузнечиков, шелест в кустах, сонный плеск рыбы в реке...

* * *

А в трактире у Незваны тем временем назревала драка.

Как-то само собой и место для нее расчистилось: завсегдатаи со своими кружками незаметно, словно случайно, перебрались на одну сторону длинного стола, а по вторую сторону остались лишь двое парней, молодых, безбородых еще, но плечистых, крепких. Оба то краснели, то бледнели, старались друг на друга не глядеть.

В любой миг могла вспыхнуть драка. Как говорится, дурень – не кочет, а подраться хочет...

Оно бы и ничего – любая трактирщица столько потасовок видала, что у ежа столько колючек не наберется. Но трактирные схватки – так, потеха. Нос расквасят или ребро сломают... невелика беда. А эти паршивцы, которым задурила голову смазливая Рассвета, готовы друг другу всерьез шеи посворачивать.

Ну и ладно, их дело дурное! Пускай сворачивают. Но почему в трактире у Незваны? Нужны ей потом хлопоты со стражей, а?

И хорошо еще, если десятника Чурилу пришлют разбираться, он умный и не вредный. А то есть другой... имя никто не поминает, все зовут по кличке – Лютый... этот всю душу вынет. Так дело повернет, что Незвана виноватой окажется. Придется сунуть псу кусок, чтоб не лаял. Да не медью сунуть, а серебром. На то ему, Лютому, руки и привешены, чтоб брать.

Незвана судорожно вздохнула, предчувствуя будущие расходы. В юности была она беспечной, швыряла деньги направо и налево. Может, потому, зажив своим домом, стала скуповата и прижимиста, вела счет каждому медяку.

А гончар Ломейка, глиняна душа, еще подначивал соперников:

– Эх, ноне девки пошли разборчивые! Подавай им такого жениха, чтоб шла про него окрест слава: мол, смел да силен, никому не кланяется, обидчикам спуску не дает, а уж коль вдарит, так медведя свалит!

Незвана еле сдержалась, не шарахнула Ломейку по дурной башке ковшом с вином. Скучно ему! На драку поглядеть хочется!

И ведь его поганое подзуживание прямо в цель угодило.

– А иная рожа так кулака и просит... – негромко, тяжело уронил Томила, не глядя на Соколика.

– Вольно собаке на свой хвост брехать, – тут же отозвался Соколик – тоже в сторону.

Незвана поняла, что медлить нельзя.

– Девки любят смелых, – весело, звонко подтвердила она. – А только для драки много ли смелости нужно? И мальцы-огольцы дерутся, в грязи валяются... А вот была я в одном селе – так там парень всерьез своей девке доказал, что не трус! Девка после к нему льнула, как шелковая ленточка!

Соперники отлепили взгляды от столешницы и заинтересованно обернулись к хозяйке.

– Село большое было, а за околицей, в лесу – погост, – продолжила трактирщица в полной тишине. – Старый, давно там не хоронили. Вот вроде нашего, что на берегу. И ходили про то место слухи разные – вроде как про здешний погост ходят, сами знаете... Туда люди днем боялись лишний раз пойти. А тот смельчак ночью пошел. Не струсил.

Парни-соперники замерли. Затем Томила, опершись обеими руками о столешницу, начал медленно подниматься со скамьи.

Но Соколик успел первым.

– А и пойду! – крикнул он на весь трактир. – Прямо сейчас и пойду! Я любого беса в узел завяжу – одни лапы наружу торчать будут!

Гончар Ломейка недовольно покрутил головой: пропадала потеха.

– А чем докажешь, что на кладбище побывал, а не под забором отсиделся? – спросил он придирчиво.

Соколик растерялся. Томила хмыкнул вредным голосом.

Но тут вмешался старик-швец, до сих пор тихо сидевший в уголке с кружкой пива:

– На дальнем краю погоста есть могила купца Лобана Третьяковича. Шесть лет как помер, а Лобаниха, вдова его, по сю пору могилку обихаживает. Она ту могилку поверху речными раковинами выложила. Тебе, Соколик, среди ночи негде раковину взять, кроме как с той могилки, не в речку же полезешь! А луна ноне светлая, найдешь могилу. Вот и принеси одну раковинку.

– С кладбища ничего уносить нельзя! – вскинулась Незвана. – Покойник за своим добром придет!

– Не успеет, – возразил старик. – Соколик ранним утречком раковину на место вернет да перед покойным Лобаном повинится... Что, парень, так – гоже?

Соколик не ответил. Он молча, с поднятой головой, пошел к двери. На лице его было написано, что любая нежить должна бежать от него на все четыре стороны.

Когда за Соколиком хлопнула дверь, Незвана выждала немного, чтоб гости вернулись к своей беседе, и, склонившись над плечом поникшего Томилы, шепнула заговорщически:

– Эх, жаль, что я не парень! Вот сейчас бы Соколика догнать в темноте и так пугнуть, чтоб порты потерял!

Томила вскинулся, бросил на трактирщицу быстрый благодарный взгляд и так ринулся к двери, что едва скамью не опрокинул.

* * *

Сон не взял Яра: бывалому наемнику не впервой было стоять в ночном карауле. И не упустил он миг, когда из темноты донеслись тихие всхлипы и неясное бормотанье.

Встрепенулся Яр, вскинулся. Разобрать смог лишь «тоска» да «одиноко»...

И увидел он в лунном свете маленького старичка, заросшего длинными волосами. На мгновение разглядел – и исчезло видение.

– Дедушка домовой! – окликнул Яр.

Всхлипывания смолкли.

– Дедушка домовой, – поспешно зачастил Яр, – вот тебе сани, поезжай с нами на новое место, на иное счастье...

Ответом была тишина.

– Дедушка домовой, в деревне дом без тебя горюет, словно сирота! Хороший, крепкий дом, а некому его обиходить, некому за ним приглядеть. А уж я тебя не обижу, не забуду молочка поставить, для того нарочно козу куплю. Кота заведу, чтоб тебе скучно не было! Поезжай со мной! Сейчас я тебя в туесок посажу, туесок тот к седлу приторочу – и поедем мы в Березовку. Со всем уважением!

Золы на бывшем пепелище не было, давно разнес золу ветер, но Яр взял щепоти земли возле разрушенной печки, насыпал в лапоть, сунул туда же небольшой камешек...

И тут закружил его голову морок, ласковый и радостный. Показалось, что сидит он на лавке в своем доме в Березовке, распаренный после бани, пьет заваренный смородиновый лист с медом. В доме тепло да уютно, на сундуке мурлычет серый кот, под окном во дворе лениво побрехивает на кого-то собака.

Тут же все исчезло, но Яр без тени сомнения понял: все у него получилось! Поедет с ним домовой!

Теперь снять хомут и проклятое железо да спешить на постоялый двор, волоча за собой на веревке лапоть... Ох, а если этим он всё дело испортит? Если чары разрушит? Нет уж, так и пойдет – с хомутом да с бороной! Невелика тяжесть, не такое таскать доводилось! Вот только хомут окаянный шею успел натереть... как только его лошади терпят? Пожалуй, надо сократить путь, пойти напрямик через неогороженный погост.

Покойников Яр не боялся.

* * *

Соколик тоже не был трусом. Не дрожал он на кладбище, не трясся, не прикидывал, в какую сторону удрать. Если и холодело в груди, словно парень проглотил ледышку, так это лишь оттого, что в голову настырно лезли жуткие байки про старый погост.

И всё же Соколик упорно брел к могиле Лобана Третьяковича.

До тех пор шел, пока луна не высветила среди могил, прямо перед парнем, черную фигуру.

Выходец из домовины медленно шагал, ссутулившись и опустив руки. Спина его была покрыта страшными шипами. Шею что-то тянуло вниз... какой-то груз...

Соколик молча растянулся на земле, пропуская чудовище мимо себя. Тот протопал дальше... не заметил, хвала Пресветлой, не заметил!

Но едва парень успел обрадоваться, как с ужасом увидел: за мертвой тварью тянется не то веревка, не то...

Хвост! Да хвост же!..

Так это черт? Значит, вот это, похожее на хомут, – опущенные вниз длинные рога?!

Все молитвы, знакомые с детства, сбились в памяти в ком. И этот ком застрял у парня в горле.

Соколик, словно в кошмарном сне, бесшумно поднялся на ноги и, не сводя глаз с удаляющейся фигуры, поспешно принялся отступать задом наперед. Он не мог заставить себя обернуться, не мог приказать себе стоять на месте. Он пятился, пока не налетел на что-то живое.

Вот тут-то Соколик и заорал...

* * *

Томила тоже увидел чудище с зубами на спине. Он окаменел и не шевелился до тех пор, пока из мрака на него не налетело что-то без лица. Вместо лица были длинные темные волосы, словно тварь затылком вперед напала на беднягу Томилу. И тут же раздался жуткий вопль, раздирающий душу. Этот вопль вдребезги разбил храбрость Томилы. Парень тоже взвыл и кинулся прочь, не разбирая дороги.

Вылетел на берег. Покатился под откос, в холодную воду. Вынырнул, забился под корни старой ивы. Трясясь, бормотал вслух начало какого-то заговора. Дальше первых слов заговор не читался. А наверху, в ветвях, возилось что-то крупное, явно готовилось напасть – и только отрывок заговора, без конца повторяемый Томилой, удерживал нечисть...

Парень не подозревал, что Соколик тоже выбежал на берег, в ужасе вскарабкался на иву – а слезть боялся, потому что внизу, под корнями, что-то ворочалось и неразборчиво бормотало...

* * *

Яр слышал за спиной вопли, топот, возню под берегом и треск ветвей. Но не оглянулся: знал, что опасно глядеть на забавы нечисти. Даже шагу не прибавил: боялся, что лапоть опрокинется.

На улице ему никто не встретился (особая удача, что не нарвался на стражу – вот бы пришлось объясняться!). Незвана, как и обещала, оставила калитку незапертой. Яр оставил хомут и борону у сарая, положил драгоценный лапоть в туесок и на рассвете, едва выглянуло солнце, отправился в недальний путь – в Березовку. Он спешил: надо было успеть вернуться к хозяину-купцу, пока ярмарка не кончилась. На душе было легко: он чувствовал, что задуманное ему удастся.

* * *

А Томила барахтался в воде, пока небо чуть не посветлело перед рассветом. Тогда он набрался храбрости, выполз на берег и напролом двинулся сквозь прибрежные кусты.

А Соколик с ужасом прислушивался к хрусту ветвей – но понемногу понял, что хруст-то удаляется! Поняло чудище, что не сожрать ему смелого парня! Пожалуй, можно и спуститься... ну, выждать малость, до первых рассветных лучей, а потом уже спуститься!

* * *

И не знали оба парня, что утром их рассказ об ужасах старого погоста будет встречен насмешками приятелей. Оскорбленные Томила и Соколик будут доказывать свою правоту кулаками – вдвоем против целой ватаги. И драка эта положит начало их крепкой дружбе. Тем более что кузнецова дочь Рассвета, их зазноба, вскоре выскочит замуж за толстого соседа-лавочника.

* * *

А Незвана услышит разговоры о ночном переполохе на следующий день, на ярмарке, куда пойдет вместе с Дарёной, оставив дом на Карася с Карасихой. И когда лавочник, только что продавший для девочки (в приданое!) нарядные яшмовые бусы, расскажет – со слов людей, живущих неподалеку от погоста – о том, что на старом погосте бушевала нечисть, умница Дарёнка скажет звонко, на весь торговый ряд:

– Ой, тетя Незвана, это ж, наверно, на подворье старой Курлычихи бесы шли...

Незвана тут же подхватит:

– Ох, дитятко, и мне слыхать доводилось, что в «Птичнике» нечисто. Неужто и впрямь Курлычиха нечисть приваживает, чтоб ей удача во двор валила?

Люди вокруг начнут взволнованно переговариваться, а Незвана на радостях купит девочке еще и платок, расшитый красными маками...