Домовой. Дружба длинною в жизнь

Святозар сидел у остывшего очага, подтянув к груди худые колени. В доме пахло сыростью и старым дымом, а за бревенчатыми стенами выл ветер — протяжно, будто оплакивал его родителей.
Отец, купец Доброгнев, и мать, тихая Лада, ушли в торговый поход три луны назад. Говорили, где-то у порогов на Днепре на них напали разбойники. Никто не вернулся — ни отец с ладьей, гружённой мехами и мёдом, ни мать, которая всегда провожала мужа с улыбкой, а в тот раз решила поехать с ним — «мир посмотреть».
— Вот и посмотрела… — подумал Святозар, чувствуя, как что-то горячее подступает к горлу.

А вчера в дом ввалился дядя Гордей — широкоплечий, громогласный, с густой бородой и тяжёлым шагом. За ним, точно тень, следовала его жена Ярослава — сухощёкая, с глазами, блестящими как у вороны, высматривающей добычу.

— Всё, что было твоего отца, теперь наше, сирота, — рявкнул Гордей, даже не глядя на мальчика.
Ярослава лишь скривила губы в довольной ухмылке, медленно окидывая взглядом полки, сундуки, и остальное, будто прикидывала, как половчее распорядиться добром.

Ночью Святозар проснулся от странного звука.
Шорох — будто кто-то возился в углу, где стояла старая кадка, потемневшая от времени.
Мальчик приподнялся на соломенной подстилке, вглядываясь в темноту.
Сначала подумал — мышь. Но шорох становился всё громче, и в свете лунного луча, пробивавшегося сквозь щель в ставне, мелькнул силуэт: маленький, сгорбленный, с бородой до пола, спутанной и мшистой, как старый корень.

— Не бойся, малец, — прошелестел голос, сухой, как осенний лист. — Я тут давно живу… ещё деда твоего знал. А ты, гляжу, последний из ихнего рода остался.

Святозар замер. Сердце колотилось так сильно, казалось, вот-вот выскочит из груди. Но в глазах того старичка светилось что-то доброе — тёплое, почти родное.

Наутро после той странной ночи жизнь Святозара перевернулась с ног на голову.
Едва солнце поднялось над крышами, дядя Гордей рявкнул на весь дом:
— Хватит дрыхнуть, сирота! Работай, коли жрать хочешь!

Ярослава стояла у очага, и, даже не глядя на мальчика, швырнула ему краюху черствого хлеба. Кусок ударил Святозара в грудь и глухо упал на пол.
— Дров наколи, воды натаскай, да поживее шевелись, — прошипела она, и глаза её блеснули жадным блеском.

Святозар молча поднял хлеб, сжал его в ладонях и вышел во двор.
Его дом, раньше был полон тепла, запаха мёда и смеха матери, теперь гудел чужими голосами. Даже стены, казалось, смотрели на него с укором.

День тянулся бесконечно. Мальчик таскал воду от реки в тяжёлом деревянном ведре, пока плечи не заныли, а потом стоял у колоды, размахивая топором, который был ему почти по росту.
Дядя Гордей сидел на лавке, попивая квас из глиняной кружки, и время от времени лениво покрикивал:
— Не ленись, малец, а то плёткой научу!

Ярослава же шныряла по дому, перебирая сундуки матери Святозара. Мальчик видел, как она вытащила вышитый пояс с серебряными бляхами и быстро сунула его за пазуху — будто своё добро.

К вечеру Святозар, уставший и голодный, рухнул на солому в углу горницы. Родственники, наевшись каши с салом, сваренной из припасов отца, улеглись на широкую лавку у печи. Мальчику же оставили лишь холодный пол да тонкий овечий кожух.
Он лежал, слушая, как за стеной трещит сверчок, и думал о ночном старичке.
«Привиделось, поди…» — шепнул он себе, но где-то глубоко в груди теплилась надежда.

А потом началось странное.
Сначала Ярослава, уже задремавшая, вдруг вскрикнула и вскочила, хватаясь за ногу.
— Кто-то укусил меня! — завопила она, озираясь по сторонам.
В полутьме не было видно ничего, кроме её растрёпанных волос.
Гордей недовольно буркнул что-то про крыс и перевернулся на другой бок.

Через час дядя сам взвыл — его кружка, стоявшая у изголовья, вдруг опрокинулась и плеснула остатки кваса прямо ему в лицо.
— Проклятье какое-то! — прорычал он, вытирая бороду рукавом.
Святозар, лежа в своём углу, прикусил губу, чтобы не улыбнуться.
И всё же он заметил — в тени у печи на миг мелькнул крошечный силуэт, а потом исчез, словно растворился в воздухе.

Наутро чудеса продолжились.
Ярослава, решившая испечь лепёшек, заголосила: горшок с мукой, его она только поставила на стол, оказался полон золы.
— Это ты, гадёныш?! — сорвалась она на мальчика.
Святозар лишь покачал головой — сам не понимая, что происходит.

А Гордей, выйдя во двор за топором, вернулся красный от злости: лезвие оказалось вколоченным в колоду так глубоко, и не поддалось даже его силе.
— Будто леший шутит… — пробормотал он, оглядываясь, и впервые в его глазах мелькнул страх.

Святозар молчал, но в душе его росло тёплое чувство. Он вспомнил слова старичка: «Последний из рода остался…»
И той ночью, когда дом затих, мальчик тихонько отломил кусок хлеба, оставшийся с ужина, налил в плошку молока и поставил у очага.
— Если ты тут, дедушка, — прошептал он, — спасибо тебе.

Утром плошка была пуста, а на соломе рядом лежал маленький гладкий камешек с вырезанным знаком — будто подпись от невидимого друга.

Прошло несколько дней, и дом, некогда родной и тёплый, превратился в холодную клетку.
Гордей и Ярослава будто состязались, кто выжмет из мальчика больше сил.
Дядя гнал его таскать тяжёлые мешки с зерном, последние остатки в амбаре отца, а Ярослава — то за дровами, то за водой, то чистить котлы до красноты рук в ледяной реке.
— Неча сироте жировать, — цедила она сквозь зубы, а Гордей лишь посмеивался, глядя, как Святозар надрывается.

Ночами мальчик падал на солому, дрожа от холода, и шептал в темноту имена отца и матери — будто те могли услышать его через толщу снов и времени.

Родственники же не только мучили Святозара — они разоряли дом.
Гордей продал отцовский резной ларь какому-то проезжему купцу за полцены, а Ярослава перерыла сундуки, присвоив себе материну красоту: янтарные бусы, серебряные кольца.

Однажды Святозар застал её за медным зеркальцем — она примеряла нарядный сарафан Лады.
В горле у него встал ком.
— Не твоё это… — вырвалось у мальчика.

Ярослава обернулась, хлестнула его по щеке так, аж в ушах зазвенело.
— Молчи, щенок, — прошипела она. — А не то в лесу сгниёшь.

И в её глазах мелькнула тень — не человеческая, хищная, как у зверя.

Но чем хуже становилась жизнь, тем чаще вмешивался невидимый хранитель. После той ночи с хлебом и молоком Святозар каждую ночь оставлял подношение у очага — то кусок лепёшки, то ложку мёда, все то что удавалось утаить от жадных глаз Ярославы. И домовой отвечал.

Однажды утром Гордей, собравшийся идти к соседям, обнаружил, его лучшие сапоги, сшитые из мягкой кожи, разорваны в клочья, будто их грыз сердитый пёс.
— Это ты, паршивец?! — заревел он, схватив Святозара за шиворот.
Но мальчик лишь мотал головой, а в углу горницы будто кто-то тихо фыркнул, сдерживая смех.

В другой раз Ярослава, решившая сварить похлёбку, выронила горшок — из-под крышки полезли жуки, десятки чёрных, блестящих, шуршащих по полу. Она визжала, топая ногами, а Гордей, прибежавший на крик, поскользнулся на рассыпанном масле, которого там и быть не могло.

Святозар начал замечать закономерность: стоило кому-то из них поднять на него руку или сказать злое слово, как в доме непременно случалось что-нибудь странное. И однажды ночью он решился заговорить с домовым снова.

Дождавшись, пока Гордей захрапит, а Ярослава перестанет ворочаться, мальчик сел у очага, подложив под себя старый кожух, и шёпотом позвал:
— Дедушка… ты тут? Я знаю, это ты мне помогаешь. Покажись, прошу.

Тишина тянулась долго, и Святозар уже подумал, что всё это лишь выдумка, когда в углу зашуршало. Из темноты выступил тот самый старичок — маленький, лохматый, с длинной бородой вьющейся, как дым. Глаза его светились, будто угольки в золе.

— Зови меня Дедко, — прошелестел он, присаживаясь на край очага. — Давно я тут, ещё с деда твоего деда. Дом стерегу да род ваш берегу. А эти, — он кивнул в сторону спящих родственников, — воры да лихо. Не по нраву мне их дела.

Святозар смотрел на него, затаив дыхание.
— Они… они убить меня хотят, — выдохнул он, и голос дрогнул.

Дедко нахмурился, потеребил бороду.
— Знаю, малец. Чую их чёрные думы. Но не дам я тебя в обиду. Ты только верь мне да слушай.

Утром Святозар проснулся с лёгкостью, какой не чувствовал с тех пор, как родители погибли. Когда Гордей велел ему тащить мешок из амбара, мальчик заметил, как дядя споткнулся о порог и рухнул лицом в грязь. Из-за печи донёсся тихий, хриплый смешок — и Святозар понял: Дедко с ним.

После той ночи, когда Дедко впервые заговорил со Святозаром, мальчик стал смелее. Он больше не опускал глаза, когда Гордей орал на него, и не вздрагивал от резких слов Ярославы. Внутри него росла тихая уверенность: он не один. Дедко был рядом — в шорохе соломы, в тени у печи, в том, как ветер вдруг хлопал ставней, стоило родственникам задумать очередную гадость. Но Гордей и Ярослава тоже не были слепыми. Странности в доме множились, и их жадность начала сменяться тревогой.

Однажды вечером, когда Святозар чистил котел у реки, он услышал, как дядя с женой шептались в горнице. Мальчик тихонько подкрался к приоткрытой двери, притаившись за бревенчатой стеной. "Слишком много бед от этого дома," — ворчал Гордей, хрустя пальцами. "Сапоги рвутся, еда портится, вчера топор в руках раскололся. Нечистое тут что-то." Ярослава шикнула на него, но голос её дрожал: "А я тебе говорила — мальчишка проклятый. Не зря его родители сгинули. Продать его надо, да поскорее. В Киеве купцы берут таких для работы, дадут серебра." Гордей помолчал, потом хлопнул ладонью по столу. "Так и сделаем. Завтра скажу, идем к реке за рыбой, а там передам его людям Харальда. Пусть забирают."

Святозар замер, сердце заколотилось так, сильно казалось, его услышат. Продать в рабство? Он знал истории о тех, кого увозили на чужие земли — они редко возвращались. Мальчик попятился, споткнулся о ведро и чуть не упал, но успел юркнуть во двор, притворившись, что только вернулся. Гордей выглянул, подозрительно прищурился, но ничего не сказал. Ночью Святозар лежал на соломе, глядя в темноту, и шептал: "Дедко, они меня продать хотят. Что мне делать?" Ответа не было, но у очага что-то звякнуло, и плошка с молоком, что он оставил, опрокинулась сама собой. Мальчик понял: Дедко слышал.

Наутро Гордей разбудил Святозара пинком. "Собирайся, малец, к реке пойдем. Рыбы наловим." Голос его звучал слишком ласково, и это пугало больше, чем когда на него кричали. Ярослава суетилась, пряча ухмылку, а Святозар заметил, как она сунула в узелок что-то блестящее — поди, опять мамкино добро продать хочет купцами. Мальчик молча накинул кожух и побрел за дядей, но в груди его колотился страх. Они вышли к реке, где уже покачивалась ладья с двумя чужаками — бородатыми, в меховых шапках, с цепкими взглядами. "Вот он," — буркнул Гордей, толкнув Святозара вперед. "Забирайте, да серебро гоните."

Но не успел один из купцов протянуть руку, как ладья вдруг качнулась, будто кто-то ударил по днищу. Мужик выругался, а второй закричал — весло, лежащее у борта, взлетело в воздух и шлепнуло его по спине. Гордей попятился, озираясь. "Что за чертовщина?" — прорычал он, но тут же споткнулся о корягу, которой секунду назад не была под ногами, и рухнул в грязь. Святозар стоял, не шевелясь, и вдруг услышал знакомый хриплый шепот у самого уха: "Беги, малец. В лес." Он не стал ждать — рванул прочь, пока купцы орали друг на друга, а Гордей барахтался в грязной жиже.

Лес встретил его сыростью и шорохом ветвей. Святозар бежал, пока дыхание не стало давить на грудь, и наконец упал под старым дубом, задыхаясь. Вокруг сомкнулась тишина, нарушаемая лишь стуком дятла где-то вдали. "Дедко?" — позвал он, оглядываясь. Маленький старичок появился из-за ствола, будто соткался из теней. "Тут я, Святозар," — сказал он, прищурившись. "Добрался ты, молодец. Но не конец это. Они за тобой пойдут, злоба их сильна." Мальчик сжал кулаки. "Что же мне делать, Дедко? Один я против них." Домовой усмехнулся, потеребив бороду. "Один, да не один. Лес тебе поможет, коли попросишь. А я с тобой останусь. Род твой мне дорог."

И в тот же миг где-то неподалеку хрустнула ветка, и послышался низкий вой — то ли зверь, то ли ветер. Святозар вздрогнул, но Дедко лишь кивнул: "Слушай лес, малец. Он живой."

Святозар сидел под дубом, прислушиваясь к лесу. Сердце еще колотилось от бега, но Дедко рядом придавал ему смелости. Старичок стоял, опираясь на кривую палочку, и смотрел куда-то в чащу, будто видел скрытое от глаз мальчика. "Слышишь, малец?" — прошелестел он, и Святозар кивнул. Где-то вдали хрустели ветки, слышались приглушенные голоса — злые, резкие. Гордей не собирался так просто отпускать добычу, а купцы, видно, тоже не хотели терять свою выгоду.

"Идут за мной," — прошептал Святозар, вжимаясь в шершавую кору дуба. Дедко кивнул, прищурив глаза-угольки. "Идут, да не одни леса хозяева тут. Я их позову, коли надо будет. Ты только не бойся, того что увидишь." Он постучал палочкой по земле трижды, и от стука по лесу пробежала дрожь — листья зашуршали, ветер завыл громче, а где-то в глубине чащи ухнул филин, хотя день еще не угас.

Святозар не успел спросить, что задумал Дедко, — из-за деревьев донесся голос Гордея: "Где этот щенок? Найду — шкуру спущу!" Следом послышался топот, скрип кожаных сапог и брань купцов. Мальчик втянул голову в плечи, но Дедко лишь хмыкнул и махнул рукой в сторону тропы, по которой они шли. В тот же миг лес ожил.

Сперва Гордей, шагавший впереди, зацепился ногой за корень, этот корень вылез из земли прямо у него под сапогом. Он рухнул, выругавшись так громко аж вороны взлетели с веток. Купцы, шедшие следом, остановились, но не успели помочь — над ними закружился ветер, срывая шапки и хлеща их ветками по лицам. "Проклятое место!" — крикнул один из них, Харальд, тот, что был повыше, но тут же осекся: из кустов выступила тень. Высокая, сутулая, с ветвистыми рогами на голове и глазами, горевшими зеленым светом. Леший.

Святозар замер, глядя на духа. Он слышал о лешем от матери — тот стережет лес, путает тропы, а с недобрыми людьми и вовсе не церемонится. Леший шагнул вперед, и земля под ним загудела. "Кто в моем доме шумит?" — пророкотал он голосом, похожим на треск старого дерева. Гордей, вставший было на ноги, побледнел и попятился. "Мы... это... за мальцом идем," — выдавил он, но голос его дрогнул. Леший наклонил голову, рога качнулись, и вдруг лес вокруг загудел — деревья заскрипели, ветви опустились ниже, будто живые.

Купцы бросились бежать, но тропа под ними исчезла — мох и трава сомкнулись, а деревья словно сдвинулись, отрезая путь. Харальд взмахнул мечом, пытаясь прорубить дорогу, но клинок застрял в стволе, а из-под коры брызнула черная жижа, от которой он закашлялся. "Леший нас не пустит," — шепнул Святозар, глядя на Дедко. Домовой кивнул. "Я его позвал. Он твоему роду должок должен был, еще с тех пор, как дед твой ему угодил."

Но Гордей не сдавался. "Прочь, нечисть!" — заорал он, выхватив нож, и ринулся туда, где, как ему казалось, мелькнул кожух Святозара. Леший шагнул навстречу, и земля под дядей разверзлась — не глубоко, но достаточно, чтобы он провалился по колено и застрял, воя от злости. А потом из реки, текущей неподалеку, поднялась тень — тонкая, с длинными волосами, вьющимися как водоросли. Русалка. Она запела, и голос её был сладким, как мед, и купцы, услышав его, побросали оружие и побрели к воде, словно завороженные.

Святозар смотрел на это, не веря глазам. Леший, русалка, Дедко — лес встал на его защиту. Гордей всё еще барахтался в яме, но силы его таяли. "Уходи, лихо," — прогудел леший, и дядя затих, глядя на него с ужасом. Дедко подошел к Святозару, положил маленькую ладонь ему на плечо. "Пока отстали они. Но злоба их не уймется. Надо думать, малец, что делать дальше."

Лес затих, но эхо песни русалки всё еще витало в воздухе. Святозар выдохнул: "Спасибо, Дедко. И им." Домовой усмехнулся. "Лес помнит добро. А теперь — идем, укроемся."

Лес затих, оставив позади Гордея, барахтающегося в грязи, и купцов, утонувших в реке под чары русалки. Святозар стоял рядом с Дедко, чувствуя, как дрожь в ногах сменяется надеждой. "Надо идти, Дедко," — сказал он, сжимая кулаки. "В поселение. Они не остановятся, пока меня не найдут. А я не хочу бегать всю жизнь." Домовой посмотрел на него, прищурив глаза, и кивнул. "Дело говоришь, малец. Но один ты не пойдешь. Со мной вернешься, да с правдой."

Путь обратно занял полдня. Лес расступался перед ними, будто леший всё еще стерег тропу, а Дедко шел рядом, шурша листвой своей бородой. Святозар думал о том, что скажет людям. Поселение у реки жило по старым законам: если кто-то творил зло, община судила. Но Гордей был силен и хитер, а Ярослава умела сладко говорить. Без доказательств мальчику не поверят. "Дедко, как мне их уличить?" — спросил он, когда впереди показались бревенчатые крыши. Домовой хмыкнул. "Правда сама себя покажет, коли я помогу. Ты только начни, а я подскажу."

Когда они вошли в поселение, солнце уже клонилось к закату. Святозар шагал прямо к дому старейшины, Велеслава, чей двор стоял в центре. Люди глазели на мальчика — грязного, в рваном кожухе, но с горящими глазами. "Велеслав! Выходи!" — крикнул он, и голос его, хоть и дрожал, разнесся по улице. Старейшина, седой, но крепкий, как дуб, вышел на крыльцо, опираясь на посох. За ним потянулись другие — кузнец Боян, ткачиха Милана, рыбаки. "Что шумишь, Святозар?" — прогудел Велеслав. "Где дядя твой?"

"Дядя мой хотел меня продать," — выпалил мальчик, и толпа ахнула. "В рабство, купцам заморским. А добро отца моего они с Ярославой разворовали." Велеслав нахмурился, а из-за спин людей послышался злой голос Гордея: "Ложь! Щенок сбежал, а теперь клевещет!" Дядя протолкался вперед, весь в грязи, с красным лицом. Следом вышла Ярослава, бледная, но с язвительной улыбкой. "Бедный сирота, разум помутился от горя," — пропела она, и кто-то в толпе зашептался.

Святозар почувствовал, как страх сжимает горло, но тут у его ног мелькнул Дедко — невидимый для других, но ясный ему. "Говори, малец. Я начну," — шепнул домовой и исчез. Мальчик набрал воздуха. "Не вру я! Они били меня, голодом морили, а сегодня увели к реке, чтобы Харальду отдать. Спросите их, где отцовские меха, где материны бусы!"

Гордей шагнул к нему, занеся руку, но вдруг споткнулся — прямо из-под земли опять вылез корень. Толпа загудела. Ярослава открыла рот, чтобы возразить, но тут из её узелка, висящего на поясе, вылетели янтарные бусы Лады и покатились по земле. "Это ж Ладино!" — крикнула Милана, подбирая их. Ярослава побледнела еще сильнее, а Дедко, хихикнув, шепнул Святозару: "Дальше."

"Они в лесу застряли, когда я бежал," — продолжил мальчик. "Леший их не пустил, потому что правда за мной!" Гордей зарычал: "Бредишь, мальчишка! Какой леший?" Но тут из толпы вышел старый рыбак Радомир, он часто захаживал в лес. "А ведь прав он, — сказал он, почесав бороду. — Я видел их у реки утром, с чужаками. А потом лес загудел, будто живой. Нечисто тут дело."

Велеслав поднял руку, призывая к тишине. "Гордей, Ярослава, что скажете?" Дядя открыл было рот, но в тот же миг из дома Святозара, который стоял неподалеку, донесся грохот. Все обернулись — и увидели, как из дверей вылетел сундук, тот самый, именно его Гордей продал, и рухнул прямо у ног старейшины. Крышка распахнулась, явив меха и злато Доброгнева, которые должны были давно остаться сыну по наследству. Толпа загомонила, а Дедко, сидя на крыше, подмигнул Святозару.

"Всё ясно," — прогудел Велеслав. "Вы, Гордей с Ярославой, изгнаны из поселения. Добро Доброгнева вернется к сыну его." Гордей взревел, но кузнец Боян и другие уже двинулись к нему, не слушая. Ярослава попыталась бежать, но споткнулась о тот же корень и упала, визжа. Их увели, а Святозар стоял, глядя, как люди расходятся, и чувствуя, как тяжесть спадает с плеч.

Ночью он сидел у очага в своем доме — снова своем. Дедко появился, как всегда, из тени. "Ну что, малец, доволен?" — спросил он, грея руки у огня. Святозар улыбнулся. "Спасибо, Дедко. Ты дом мой спас. И меня." Домовой хмыкнул. "Не я, а ты. Смелый вырос. А я останусь, стеречь буду. Род твой жив, пока ты жив."

Святозар кивнул, поставил у очага плошку с молоком и лег спать. Впервые за много лун сон его был спокоен.

Прошли годы с той ночи, когда Святозар обрел свободу и дом свой назад. Поселение у реки росло, ладьи с товарами приходили всё чаще, а имя Доброгнева, отца Святозара, не забылось — теперь его дело жил в сыне. Мальчик, когда-то дрожавший под гнетом жадных родственников, вырос в крепкого юношу, а потом в мужчину, чьи глаза светились той же решимостью, которая была в глазах его отца, деда, прадеда. Дедко, верный домовой, никуда не делся — шуршал по углам, стерег очаг и порой ворчал, если Святозар забывал оставить ему молока или меда.

Святозар не просто выжил — он расцвел. Сперва он выучился торговать, как отец. Соседи помогли: кузнец Боян выковал ему ножи и топоры на продажу, ткачиха Милана научила разбираться в тканях, а старый рыбак Радомир показал, как ладить с рекой. Святозар собирал меха у охотников, воск и мед у бортников, грузил всё это в ладью, которую сам построил из крепкого дуба, и отправлялся вниз по Днепру, к большим торгам. Люди в поселении шептались: "Доброгнев бы гордился." А Дедко, сидя у очага, хмыкал: "Дело знает, малец. Род не угас."

Когда Святозару стукнуло двадцать зим, он встретил Злату — дочку купца из соседнего городища. Она была светловолосая, с руками ловкими, как у ткачихи, и смехом, звенящим, как колокольчик. Приехала она с отцом на торг, а уехала с обетом — Святозар попросил её руки у очага, под взглядом Дедко, который одобрительно кивнул из угла. Свадьбу сыграли по старинке: с костром, горевшим до утра, с песнями под гусли и хлебом, его Злата испекла сама. Дедко, невидимый для гостей, швырнул горсть зерна на молодых — на счастье, как он потом шепнул Святозару.

Годы шли, и дом Святозара наполнился детским смехом. Первой родилась дочка, Лада, названная в честь бабки. За ней — сын, Добран, крепкий и громкоголосый, как дед. А потом еще двое — Милана и Велеслав, в честь тех, кто помог Святозару в трудный час. Злата оказалась хозяйкой прилежной: ткала полотно, шила рубахи, варила медовуху, прославилась на всю округу. Святозар же стал купцом, чьё слово ценилось на торгу, а ладьи его ходили до самого Киева и дальше. Все богатство которое когда-то пытались украсть Гордей с Ярославой, приумножилось — сундуки ломились от серебра, мехов и янтаря.

Дедко был везде. Он любил возиться с детьми: то подкинет потерянную игрушку, то зашепчет колыбельную, если малыш плакал ночью. Лада, едва научившись говорить, однажды заявила: "Дедушка маленький живет у печки!" Злата посмеялась, решив, опять дочка выдумывает, но Святозар только подмигнул Дедко, сидящему на лавке, грея ноги. Домовой стал частью семьи, хоть и невидимой для всех, кроме Святозара. Он стерег дом, как и обещал: если ветер ломал ставню, она сама собой чинилась к утру; если в амбаре заводились мыши, они исчезали, будто их и не было.

Однажды, когда Святозар уже поседел, а дети его выросли, он сидел у очага, глядя на огонь. Лада с Миланой ткали полотно, Добран чинил сеть, Велеслав точил нож — каждый при деле. Злата хлопотала у стола, готовя ужин, и дом гудел теплом, какого Святозар не знал в детстве. Дедко появился рядом, как всегда неожиданно, и присел на край очага. "Ну что, малец, доволен жизнью?" — спросил он, теребя бороду. Святозар улыбнулся. "Доволен, Дедко. Спасибо тебе. Без тебя бы не выстоял." Домовой хмыкнул. "Не мне спасибо, а себе скажи, смелый ты был, а смелым судьба благоволит. А я так, помогал малость."

Святозар кивнул, поставил у огня плошку с молоком — как в старые дни. "Останешься с нами?" — спросил он тихо. Дедко усмехнулся. "Куда ж я денусь? Род твой жив, дети твои растут. Стеречь буду, пока нужен." И исчез, оставив за собой легкий запах дыма и хлеба.

Годы текли, как река за окном. Святозар состарился, но дело его не угасло — Добран перенял торговлю, Лада вышла за сына кузнеца, а Милана с Велеславом остались в доме, продолжая хозяйство. Внуки бегали по двору, крича и смеясь, а Дедко, всё тот же маленький старичок, следил за ними из тени. Святозар знал: пока жив его род, домовой будет рядом, храня очаг и память о тех, кто был до.

И в последний свой день, лёжа на лавке под шкурами, он услышал знакомый шорох. Дедко стоял у изголовья, глядя на него добрыми глазами. "Пора, малец?" — спросил он. Святозар улыбнулся. "Пора, Дедко. Береги их." И домовой кивнул, а потом всё стихло.

Но дом не опустел. Дети, внуки, правнуки — род Святозара жил, и с ним жил Дедко, вечный хранитель очага.