Домовой - земной опекун

1

Послевкусие от мороженного отдает зря потраченным временем и чувством вины по этому поводу. А если начать вдумываться то и зря потраченной жизнью. Как будто и ешь это, чтобы забыть то ощущение, но не получается.

Особенно остро чувствуешь, когда мороженное белое с чем-то вроде варенья или кусочков ягод. Как будто ягоды всё обостряют. Эта гадкая терпкая кислинка.

С шоколадным немного легче. А в мороженном Марс потраченное время и вина за это почти совсем не ощущаются даже потом, в послевкусии. Слишком было вкусно? Или там используют какие-то специальные добавки? Что-то заглушающее боль. Антидепрессанты? Это, наверное, не законно. Может следует куда-то обратиться?

Дура, я всё пытаюсь придумать куда бы обратиться, чтобы мою жизнь исправили. Да куда уж там? Я одна и нет такой инстанции, куда можно жаловаться.

Все ушли. Ушли туда, откуда не возвращаются. Стенания в духе: “на кого вы меня оставили” нынче не моде. Но на кого ж вы меня оставили, последние родные люди!? На кого? Бью кулаками по постели, в надежде, что станет легче. чувствую боль в запястье. Сейчас, кажется, и постель сильнее меня.

Мороженое кончилось. Идти за новым нет сил, да поздно уже. Не смотря на всё одиночество, к людям совершенно не тянет. Фигуру к тому же надо беречь. Или к чëрту всё?

Ну ты подумай, лежу прямо как в детстве, смотрю в ночи на желтеющее небо. Так хочется летать по нему на какой-нибудь волшебной метле, и волосы пусть треплет тёплый ветерок. Но там ведь зима. Или это не важно для фантазии…

2

Светлое, слегка зашторенное окно, как островок тепла в безжалостном сером пейзаже панельных домов. Серость в свою очередь укутана темным беззвездным небом. Так знакомо и так буднично-тоскливо.

— Как пришёл так и ушëл. Симптоматично, что не хотел приходить. Что ж, можно дойти и до другого дома. Рядовое событие. Эти тоже не хотят счастья. Их свободный выбор.

Невысокий, тонкий человечек с резкими, но едва различимыми из-за полумрака чертами вышел из дверного проёма, обдаваемый снегом и ветром. Был поздний вечер. Дверь подъезда захлопнулась. Человечек натянул воротник длинной чёрной куртки повыше и направился по плохо освещенному двору в ту сторону, где фонари совсем не горели.

Слышались только его скрипучий голос и хруст снега. Зрительные образы почти отсутствовали.

— В каком-то смысле, счастье — это скучно. Их можно понять. Только я не уверен, что противоположность — то есть все эти человеческие метания и треволнения - это как-то особенно весело. Ей не нравится одно, ему — другое, на детëныша нет сил и времени. Хотя завели и даже любят. Он смотрит налево, чтобы не смотреть на жену, она отчаянно хочет большего. “Несчастливы по-разному” — куда там? Будто у них одних такая семейка. Все, касатики, как по трафарету деланные.

По дороге случались освещённые места. Горел фонарь над переполненными мусорными ящиками, ветер разносил ошмётки мусора по окрестностям.

— Чинятся сии недуги одним махом. Там одну-две ниточки выправить. А тут отказ. Работаю только по согласию. Кто-то один из членов семьи должен согласиться или отказаться. И чего я муженька выбрал? Он же себе кралю присмотрел, да слюни пускает. Пришлось бы отказаться от милой девочки с грустными глазами. Ну я бы отвадил.

Чувствовалось по голосу, что человечек улыбается.

Вспышка света от фар выезжающего из-за поворота автомобиля на мгновение дала возможность посмотреть на него. Зрение успевает ухватить только его хищные, колючие глаза. Нет, зрачки не вертикальные. Так только кажется. Он увлечён рассказом и ничего не замечает. Машина резко поворачивает, чтобы избежать столконовения, вскользь задевает один из хаотично припаркованных автомобилей. Водитель останавливает машину. Он цел, всё в порядке, но нужно перевести дух. Он толком не понял, что произошло.

— Дитë согласилось бы, да оно больно маленькое, это не спортивно. Некоторые так делают, через отпрысков. Формально член семьи. Да ему с ними вместе до старости не жить. А если жить, то мешаться будет. Третья душа - лишняя. Опять же и к мамаше не пойдёшь с предложением. Её амбиции тоже идут в разрез с моим ремеслом. Я бы это всё поправил с её согласия. Бабу утихомирить не долго. Да какое там согласие? Цугцванг, вроде как.

Человечек проходит теплотрассу по железной лесенке, откуда-то из темноты появляется стая бродячих собак. Они довольно крупные, сначала смотрят настороженно, затем, когда он переходит некую невидимую граница начинают лаять.

— Что? Границу перешёл? Чужая территория?, — говорит он насмешливо.

От этих слов собаки замолкают. Самый крупный пëс смотрит изучающе, чуть наклоняя голову. В самой его позе чувствуется неуверенность.

— Ты, Бобик, глаза-то протирай хоть иногда. Свои. Нет запахов?, — как бы спрашивает он непонятное, — То-то.

Собаки расступаются. Одна нервно чешет себе лапой за ухом.

— А чего там требовалось-то? Забираемся ночью сверху, перекрываем дыхание и подключаемся, так сказать к интерфейсу. Ослабляем нить амбиций и вуаля.

Останавливается, разводит руками, чмокает губами. Замерев на мгновение в такой позе продолжает движение.

— Всегда было интересно, как человек переживает подобное. Вроде бы некоторые помнят как не могли дышать во сне, у кого-то сонный паралич в памяти остался. А кто-то просто спит. Интересно, что им снится…

Мужчина вновь останавливается, задумчиво смотрит в сторону. Жест нарочито наигранный, как будто ради паузы.

— Никто не помнит как к нему в головушку залезли. Изменения разве только окружающие видят постфактум. Согласие на свои услуги я из памяти стираю. Ни к чему оно.

Вздыхает мечтательно.

— Помню вот у старичков жил. Лет пятьдесят вместе. Я их соединил. Не то разбежались бы. Мужчинке тогда пришлось слух подпортить на уровне слуховых центров мозга. И голосина же у его дамочки. Орала, зараза, без конца, хоть в берушах ходи. Ей больше в разум лез. Громкость ора не скорректировал, я не всесилен. Хотя бы содержание стало чуть менее резким, чтобы можно было привыкнуть. Хотелось иногда связки как собаке подрезать. Но это не мой профиль, я домовой, а не ветеринар. Копаемся только в содержании черепной коробки.

Останавливается перед многоэтажным панельным домом. Широкой крепостной стеной дом нависает над окружающим пространством.

— Вот здесь что-то чувствую. Только не подсказывай.

Подходит к подобию детской площадки. Берëтся за железный поручень горки, ощупывает пальцами облупившуюся краску, закрывает глаза как в медитативном трансе.

— Что? Здесь? Или мы не уличные?

Улыбается.

— Так вот старики. Что они? Померла крикливая. Обычно наоборот бывает. Не уберëг, что поделать. Над раком я не властен. Вернее тут с оговорочками. Но я могу дать не больше, чем каждому отпущено. Муженька главное силëнки покинули. Совсем. Приткнуть себя не может, внуков-то нетути. А дети где? Да их не дозовëшься.

В ночи почти не было шумов, только автомобили где-то в дали. Дом всё так же нависал над пространством. Казалось, что вот-вот можно будет услышать его дыхание, его тоскливые, еле уловимые мысли.

— Думаешь, пора внутрь? Пойдём. Холодает тем более. Ну да как тебе почувствовать.

Железная дверь открылась сама, без характерного звука домофона. В нос бросились запахи жилого дома, пронеслась лестница с крашеными перилами, распахнулась знакомая до боли, чем-то обитая входная дверь.

Всё тот же маленький человек стоял посреди тесной гостинной, в грязных ботинках на красном узорчатом ковре. Нахлынуло чувство духоты. Чувство родного, но слишком маленького, тесного.

3

— Пришло время нам поговорить более содержательно. Хватит хватать воздух. Бесполезно. Ты спишь, всё ощущения - сон. Забудь. Сконцентрируйся на мне. Слушай, можешь говорить, если есть что сказать.

Внешность мужчины не была отталкивающей. Но на ней отчего-то было трудно сосредоточиться. Он как будто нарочито неприметным, черты размывались, ускользали. Только его голос звучал в голове громче собственных мыслей.

— Этот дом теперь твой. Ты единственная наследница моих подопечных. Да, ты правильно поняла, я уже сказал кто я. Твои родители умерли и теперь моей подопечной станешь ты. Для этого следует заключить соглашение, договор, если быть точным.

— А если я не хочу, - говорю я срывающимся голосом.

В этот момент, наконец, произошло осознавание себя. За таким резким осознанием обычно следует пробуждение ото сна. Но мой опекун (так он себя теперь называет) удержал меня в каком-то пограничном состоянии, в какой-то вязкой реальности, подвластной его, а не моей воле. Мой вопрос, он не удостоил ответом. Я хорошо помню, что продолжил он говорить совсем про другое.

— Мужичок давешний, который мне отказал повесится от одиночества. Я такие вещи чувствую. Краля его - натура уж совсем ветренная. А он один не привык. Да ты его знаешь. Это Саша, который повадился тебя кофем угощать. Только не заставляй меня выговаривать кем он там работает.

— Саша?, — опять еле проговорила я.

— Да, девочка. Ты ведь понимаешь к чему я клоню. Вы неплохо устроитесь, я смогу о вас позаботиться.

— Но я… Мы…

— Да ты не беспокойся, всё само образуется. Мы, существа тонкого мира, в человеческих категориях не мыслим, да и не живëм. Я могу вас соединить, то есть вы сами соединитесь, у вас будет будущее.

Помню, что тогда я могла только смотреть на своего опекуна, следовать его воле.

Не знаю почему, но я часто мысленно называла саму себя человеком сломленным. Трудно сказать с чего это началось. Моя жизнь была довольно обычной. Ничего экстравагантного.

Началось всё с той самой детской горки. Я всего лишь упала с неё и сломала ногу. Поднималась по лесенке, оступилась и упала. В больнице сказали перелом. Позже я лежала дома перед телевизором уже в гипсе, смотрела что-то такое взрослое, глубокомысленное. Вернее родители смотрели, я с ними. Там вот и прозвучало “сломленный человек”. “Сломленный” и “перелом” как-то в голове соединились. Я спросила тогда маму: “Мам, я сломлена?“. Она отмахнулась. Или посмеялась. Не помню. Но это “сломленный” так со мной и осталось.

Я никогда не чувствовала в себе достаточно твëрдости, способности сопротивляться чужой уверенной силе. Неужели тогда сломалась не только кость? Сейчас мне кажется именно так. Я чувствую это каким-то внутренним зрением.

Я очень многое вижу оглядываясь назад. Это мой последний взгляд, и мне открывается всё то, что было скрыто чарами моего опекуна. Я умираю. Прошло много лет с тех пор как я проснулась от того сна. Сейчас мне кажется, что сон длился до настоящего момента.

Я подписала свой договор с домовым и сейчас заканчивается срок его действия. Он выполнил всё, что обещал, он не оставил ни меня, ни Сашу своей заботой. Мы тоже отдали ему то, что полагалось согласно договору. Сейчас я это понимаю.

Мы отдали частицу сил, частицу возможностей, заложенных в нас. Саша даже не соглашался. Достаточно было меня. Домовой или опекун питается возможностями, потенциалом. Тем, что могло бы быть. Но могло и не случиться. Например, я могла бы выиграть в лотерею, но отказалась от такой возможности в пользу опекуна, он использовал его, чтобы проявиться в нашем мире, продлить здесь свою существование. Домовой, кажется сам соткан из возможностей, из бесконечного их числа, отсюда эта его сила, воля ломающая людей.

Он оградил нас от тревог и волнений, но забрал шанс на большее. Я не могу сказать на что конкретно. И никто не может. Кажется, там возможно и что-то плохое. Существа тонкого мира не знают наших понятий горя или радости. Им всё равно. Но лёжа здесь в больничной палате, я всё равно чувствую себя ограбленной. Чувствую что кто-то специально меня поломал, не оставил выбора.

4

“Всё труднее хвататься за новое. “Кто мы? И куда мы идём?” — восклицает неизвестный автор. Мне безразлично кто вы, когда ваши души от меня ускользают.

Таков естественный цикл. Таинство смерти неподвластно земному опекуну.”

В тëмной комнате светится только экран ноутбука. Неопрятный мужчина в майке стучит по клавиатуре. Свет от экрана падает на бледное, напряжённое лицо и крупные длинные пальцы с набухшими венами.

Опять не уснуть. Накатывает всё то же безумие. Кошмары о земном опекуне. Бред больного, отпущенного на дневной стационар, оставившего все попытки достучаться до людей. Они не видят и не желают видеть. Возможно, им так комфортнее. Остаётся только писать.

“Я знаю, что это бред, бред про домового, который поймал двух человек в свои лапы. Он пожирал еë и его. Он всегда так делает. Он скрещивает людей, устраивает вязку, чтобы было кем питаться в будущем. Из поколения в поколение. Как скот”

Аркадий, так зовут мужчину, зажимает рот руками, удерживая вырывающийся стон. Он плачет навзрыд. Пульсируют вспухшие на висках и на лбу вены. Его большое немолодое тело сотрясается.

“Одному мне было видно как томится еë душа. Она сама слишком огрубела, чтобы отдавать себе в этом отчëт.

Я видел в своих снах еë падение, сломанную ногу. Сломленную. Сломленную еë. Она должна была стать моей. В каком-то другом времени, с другой точкой отсчёта. Такая нежная, податливая, беззащитная. Я чувствовал наше родство, я до сих пор его ощущаю”.

Теперь Аркадий слегка касается обросшего седыми волосами затылка. Шум лифта и постоянный стук дверей не даëт покоя даже ночью.

“Да угомонитесь ли вы когда-нибудь, люди? Прошлой ночью вы тихо сидели по своим домам. Как будто приглашали, открывали дорогу. Она вышла к той самой детской горке, за столько лет не убранной, не заменённой. Сохраняющей память о том надломе.

Я понял, что прямо сейчас могу поставить точку, положить предел еë заточению. Так долго я наблюдал за ней, но впервые увидел еë так близко. Только со спины, я не выдержал бы еë взгляда”

В темноте не было видно хаотичного скопления вещей на бесконечных полках и стеллажах его маленькой комнаты. Днём они давили, не давали расслабиться. Ночью же почти отпускали, потому что были не видны. Аркадий не любил смотреть на эти неодушевлённые предметы, шумящие, скрипящие при минимальном движении. Но сейчас он смотрел на один из них. На подоконнике лежал большой гаечный ключ. На нëм была кровь. Именно этим ключом он снял с неë оковы.

Руки сами обрушили этот кусок металла на еë голову. Раздался хруст. Аркадий увидел как она падает. Еë душа возносилась медленно, столько лет не знавшая полёта. Кажется, она осознала, что с ней произошло. Всё кроме Аркадия. Они так и не встретились по-настоящему.

Мёртвый человек напоминает спящего, а умирающий — отходящего ко сну. Человека прижимает к земле, он не может больше сопротивляться собственной тяжести.

Тревога отпускала Аркадия. Он ложился на голый матрац в углу комнаты. Силы оставляли его вместе с напряжением. История была рассказана. Он мог почувствовать покой.

5

— Сама идея контакта с тобой мне противна. Ты низок! Вы духовидцы мне омерзительны!, - древний дух, казалось, не мог успокоиться.

Домовой нависал над лицом Аркадия, ногами он стоял прямо у Аркадия на груди. Он сдавливал лëгкие, воздуха хватало с трудом и только на то, чтобы поддерживать собственное сознание.

— Я не убью тебя, и ты это понимаешь, я не властен над жизнью и смертью! Но я хочу посмотреть в твои глаза, заглянуть в душу убийцы!

Домовой кричал, а Аркадий ощущал его гнилостное дыхание, его сильное не по годам, грузное тело не могло пошевелиться, он не мог говорить.

— Ты не жилец на этом свете. Пусть и не я, но люди могут лишать жизни, а я способен направлять их волю. Ты забрал еë у меня! Она могла ещё жить, могла дышать. Зачем? Отвечай? Разрешаю говорить.

— Смертный дух не должен властвовать над бессмертными душами. Не тебе опекать нас!, - прохрипел Аркадий срывающимся от напряжения голосом.

— Старые формулы. Вы твердите их как заведённые. Я не собирался тебя брать под опеку. Ты мне противен, я говорил. А захотел бы, так не разрешил бы разговаривать.

— Она больше не сломлена, она парит там высоко

— Хватай-ка свой ключ от моих оков. За тобой идут ваши, земные. Разрешаю двигаться!

Аркадий поднялся прямо с домовым, стоящим у него на груди на корточках, нарушая всё земные законы физики. Он взял окровавленный ключ и поднял над головой. Он был полностью во власти домового в этот момент.

На задержание опасного сумасшедшего, убившего пожилую женщину отправили вооружённую группу захвата. Полицейским было известно, что Аркадий лежал в психбольнице, они понимали что может быть агрессивен и опасен. Они были готовы стрелять на поражение при малейшей угрозе. А крупный мужчина замахивающийся чем-то металлическим представлял угрозу.

Последними словами Аркадия были: “Ты идешь против своей природы, ты больше никого не найдёшь”. Люди не придали значения бормотанию умирающего психа. Но их настоящий адресат не видимый простым смертным всё слышал. Он ничего не мог поделать. Осознавая цену своей мести, домовой не мог остановиться. Его ярость была слишком сильна. Он лишился последней подопечной, еë муж умер годом раньше. Домовые не любят оставаться одни. Ещё больше они не любят когда их оставляют одних насильно, так как это сделал старый духовидец, всю жизнь принимаемый обычными людьми за сумасшедшего.

А домовой, не найдя нового приюта за полные земные сутки, теряет связь с миром людей и не может больше питаться ими. Сейчас его затягивал мир бесплотных духов. Он издавал страшный стон, прощаясь с человеческими чувствами, ощущением дыхания жизни. Люди же слышали какой-то глухой угасающий свист, не задумываясь о его происхождении.

Только Аркадий наблюдал страдания земного опекуна, крики и стоны терзали его духовидческий слух. Он тоже уходил в мир, лишенный плоти, но мир совсем иной. Его душа возносилась легко, так и не найдя за всю его не столь короткую жизнь за что зацепиться в человеческом мире.

В разные времена разных безумцев принимали за гениев, а разных гениев за безумцев. Всё зависело от потребностей конкретной эпохи. Однако духовидцев не возносили на пьедестал почти никогда, почитая за безумцев с трясущимися руками, кричащих что-то или шепчущих в пустоту. Дар видеть больше других чаще всего оборачивался проклятием и позорным клеймом. Но перестать видеть они не могли.