Домой

Она приехала в Монигу в конце августа, когда дачный сезон уже начал потихоньку затухать. На участках стояли теплицы с жирной ботвой, на веревках висели застиранные полотенца, у кого-то из открытой кухни пахло жареным луком, а по линиям неспешно дефилировали люди с ведрами, шлангами, пакетами из “Пятерочки”, и все это выглядело так, будто жизнь тут никуда не девается, хотя добрая половина домов давно жила только по выходным да по памяти.

Участок достался ей после смерти матери. Та умерла без странностей, просто, как умирают люди, которые слишком долго болели, слишком долго собирались начать лечиться и слишком упрямо говорили по телефону: да ничего, да я держусь, да не надо ко мне ехать, ничего не нужно, всё есть... К осени нужно было решить, что делать с домом. Продать, оформить, разобрать, закрыть на зиму – что угодно, лишь бы не оставлять его в том виде, в каком он стоял сейчас: с облупленной рыжей дверью, с крыльцом, которое повело набок, и яблоней, под которой в детстве ставили таз для падалицы.

Она приехала одна. Муж остался в городе. Сначала написал, что не может вырваться с работы. Потом — что вечером созвонятся. Потом прислал фото кота на подоконнике. Обычная жизнь… даже обидно, до чего обычная.

В доме пахло сырым деревом, камфорой и чем-то старым, не очень чистым, с базовыми нотами уксуса и прелой ветоши, и верхними – нашатыря и фенола. Она открыла окна, постояла, пока воздух не сдвинется, и только потом сняла куртку. В комнате все было на своих местах. Покрывало на диване. Календарь с котятами двухлетней давности. Вязаная салфетка на телевизоре, который никто не включал последние лет десять… Ничего страшного. Обычный дом, в котором слишком долго болели.

К вечеру она разобрала верхнюю полку шкафа, коробку с документами и банку, где мать держала пуговицы вперемешку с шурупами, кнопками и какими-то металлическими кружками. Под этим всем нашлась старая школьная тетрадь в косую линейку, обложка с облезлым котенком. Шариковой ручкой было выведено мамино имя, еще девичье, с детским хвостиком у буквы “я”, и можно было очень даже живо вообразить себе, как она выписывала эти буковки, от усердия высунув на бок язык…

Она села у окна и раскрыла тетрадь.

Там сначала шли обычные вещи: списки книг, телефоны, рецепт маринованных огурцов. Потом, ближе к середине, пошли странности. Отдельные фразы. Как будто мать не писала подряд, а бросала себе зацепки, чтобы не забыть.

После дождя через Пурово не ходить.

Если показалось, что так ближе, значит не ближе.

Если дорога вспомнилась сама — не твоя.

И ниже, уже другой ручкой, с нажимом:

НЕ ИДТИ НА ПАМЯТЬ.

Она смотрела на эти слова долго. Потом усмехнулась.

Мать любила всякое эдакое. В молодости частенько рассказывала всякую дрянь с таким видом, будто сама только что оттуда вышла. Про лес, который умеет звать по имени. Про линии, которых раньше было меньше. Про местных богов, которых здесь звали мортами. Дочке тогда было лет десять, потом двенадцать, потом пятнадцать, и в каждом возрасте это звучало по-разному. Сначала страшно. Потом глупо. Потом уже неприятно, как чужая заевшая пластинка, которую трогать и поправлять почему-то нельзя.

Слово “морты” она не любила с детства. От него тянуло чем-то кислым, кладбищенским, как старой водой в вазе. Мать всегда говорила спокойно: не черти, не покойники, не бесы… Морты. Старые мертвые боги. Местные. Ненасытные. Сами не хватают, но любят договориться. А если договорился, потом не жалуйся.

Она закрыла тетрадь и убрала обратно в коробку. В доме быстро темнело. За окном прошел кто-то с велосипедом, потом хлопнула где-то калитка, залаяла собака. Так обычно, что даже в чем-то пошловато.

Ночью ей приснился старый сон.

Она шла от школы домой по тому маршруту, который знала наизусть. Вот забор вокруг ДПШ. Вот магазин с овощами. Вот арка. Вот двор. Нужно только пройти еще немного, подняться по ступенькам, открыть железную дверь, вызвать лифт...

Но арка оказывалась не той. Двор был пуст. Дом стоял другой стороной. Подъездов было больше, чем должно. Или дорога становилась длиннее, а ноги – как бетоном залитые. Или дом вообще исчезал, и на его месте оказывался пустырь с перекошенными качелями. Или она поднималась на свой этаж, а там не было квартиры. Только черная стена и след от двери, будто ее когда-то выдрали вместе с коробкой. Или дверь открывалась, а внутри была не их прихожая, а голая темная комната, где пахло пылью и мокрой штукатуркой. Иногда ей снилось, что она доходит, звонит, а за дверью тишина, и она уже знает, еще до того, как дверь откроется, что внутри все умерли.

Проснулась от собственного голоса. Села на диване, не сразу понимая, где находится. В окне серел рассвет. В доме было так тихо, что слышно было, как где-то под полом шуршит мышь.

В подростковые годы этот сон снился ей годами. Почти каждую ночь. Потом реже. Потом пропал. Она не думала о нем уже очень давно – и вот он пришел сюда, в этот дом, как будто ждал.

Днем нужно было идти к председателю. Бумаги, ключи от ворот, какой-то вопрос по электричеству. Она спросила у соседки на третьей линии, как быстрее пройти к конторе.

— По-хорошему, через центральную, — сказала соседка, поправляя платок. — А можно через Пурово срезать, если не лень по грязи.

— Через Пурово сильно быстрее?

— Быстрее, — сказала соседка. И после короткой паузы добавила: — Только я бы не пошла. Там после дождя такое, у-у-у-у...

Ночью действительно прошел дождь. Сильный такой, злой, с ветром. Теперь все вокруг было еще влажное, блестящее. Земля напиталась водой, доски на мостках потемнели, из канав тянуло холодом.

Она пошла через центральную. Почти дошла до поворота. Потом остановилась.

Отсюда ведь действительно можно было срезать. Не так уж далеко. Она даже помнила: там между участками проход, потом тропинка, потом старая дорога, потом выйти к Пурово, а там уже рукой подать.

Она повернула назад, сама не понимая зачем. Прошла мимо двух участков, мимо ржавой бочки, мимо забора, на который в детстве лазили смотреть на щенков. И увидела проход.

Никакой мистики, просто узкий просвет между заборами. Слева облезлая сетка рабица, справа старый штакетник, за ним малина. Земля вытоптана, как будто здесь действительно ходили, хотя она почему-то не могла вспомнить, видела ли этот проход вчера.

Стоило ей туда шагнуть, как стало тише.

Где-то все еще работал насос. Где-то стукнула калитка. Но это все как будто ушло дальше, за ватную стену.

Тропинка вышла к старой колее. По обе стороны стояли березы и ельник, жидкий, не страшный. Такой лесок, в котором в нормальной жизни страшно быть не должно. Комары, банки в кустах, пакет на ветке. И все же ей сразу стало не по себе. Не из-за леса. Из-за дороги. Она была знакома слишком сильно. Не как место, которое узнал глаз, а как место, которое… вспомнило тебя раньше.

Она пошла быстрее.

Сначала все было нормально. Колея, лужи, запах мокрой земли. Потом она заметила, что идет дольше, чем должна. Пурово не появлялось. Ни домов, ни забора, ни даже звука машин с шоссе. Только эта дорога, повороты, кусты, редкие сосны.

Она остановилась. Обернулась.

Сзади была та же дорога.

Не в том смысле, что любая дорога похожа на себя. В прямом. Тот же поворот. Та же лужа с желтым листом. Та же сосна с содранной корой. Как будто она не шла вперед, а дорога просто перекладывала перед ней один и тот же кусок.

Она постояла еще немного. Потом коротко, зло засмеялась: ну приехали. Мать, тетрадка, старые сны – спасибо, очень вовремя. Повернула назад и пошла быстрее, почти сердито.

Через минут десять увидела впереди калитку.

Это была их калитка.

Низкая, бежевая, краска слезла понизу, у петли белое пятно от старой эмали. Она остановилась так резко, что нога соскользнула в грязь. За калиткой был их участок. Яблоня. Дом. Таз под яблоней. Веревка между столбами…

Она подошла ближе. Сердце колотилось где-то под горлом.

Нет. Не их участок.

Похожий. До мерзости похожий. Но дом чуть уже. Яблоня не там. И на крыльце не их коврик, а какой-то серый, рваный. Дверь открылась.

На пороге стояла женщина в старой кофте на молнии. Лет шестидесяти. Лицо будто знакомое, но не вспомнить откуда.

— Ты чего встала, — сказала она. — Иди уже.

— Куда?

Женщина посмотрела на нее с легким раздражением.

— Домой.

— Это не мой дом.

— А чей.

Она хотела ответить, но не смогла. Внутри дома, в темной прихожей, действительно висело их старое зеркало в деревянной раме. То самое, овальное, которое мать когда-то хотела выбросить, а бабка не дала. В нем отражался кусок вешалки с некогда любимой в детстве кепкой.

Женщина уже ушла вглубь дома. Не оборачиваясь. Как будто была уверена, что за ней пойдут.

Она не пошла. Отступила на шаг, потом еще на один.

И тогда услышала за спиной:

— Правильно.

Голос был мужской.

Она обернулась.

На обочине, у самой канавы, стоял высокий человек в сером плаще. Не новом, не старом… просто таком, на котором взгляд обычно не задерживается. Лицо обычное. Волосы какие-то бесцветные. Возраст не понять. Только глаза странные. Очень светлые.

— Правильно, — повторил он. — Тут не твое.

— А где мое?

— Это ты у нас спрашиваешь?

Он улыбнулся уголками рта.

— Кто вы?

— А ты не знаешь?

Она знала. Слишком быстро. Слишком просто. И от этого внутри все рухнуло.

Он чуть наклонил голову.

— Значит, мать все-таки говорила.

— Чего вам надо?

— Ничего нового. Довести начатое.

Он произнес это ровно. Без злости. Без театра.

— Я вас не звала.

— Звала. Давно… Не словами.

Она медленно попятилась.

— Я была ребенком.

— Это ничего не меняет.

Место вокруг вдруг стало совсем тихим. Даже листья не шевелились. Дом за калиткой стоял неподвижно.

— Ты тогда почти дошла, — сказал он. — Но тебя увели.

— Кто?

Он помолчал.

— Твоя мать, например. Сильная была. Жалко, что сломалась.

Звучало даже почти уважительно.

— Или подруга твоя… ты ей даже спасибо не сказала.

Подруга?..

— Мне надо уйти.

— Так уходи. Мы держать не станем.

Он сделал рукой вежливый жест. Мол, пожалуйста.

— Только куда?..

Она резко развернулась и пошла. Почти побежала. Не назад и не вперед, а просто прочь от него, от дома, от калитки. Дорога снова свернула. Потом еще. Потом вывела к низкому забору, за которым стояла автобусная остановка.

Она чуть не заплакала от облегчения.

Подошла ближе.

Остановка была не та. Старая, железная, с выцветшей рекламой, которой не могло быть уже лет двадцать. На скамейке сидел мальчик в школьной форме. Черный пиджак, белая рубашка. Ранец под ногами.

Он поднял голову, и она узнала себя.

Не буквально, нет. Возрастом. Взглядом. Аурой… этим больным ожиданием, когда ты понимаешь, что не дошла, и все еще надеешься, что сейчас как-нибудь дойдешь.

Она развернулась и пошла быстрее.

Дорога вывела к пятиэтажке.

Серой. Городской. С их подъездом.

У нее зашумело в ушах. Ноги стали ватными. Перед ней стоял ее дом. Тот самый, в котором она выросла. Даже с облезлой скамейкой без спинки у второго подъезда. Даже с каштаном, который спилили, когда ей было двадцать два.

Она подошла вплотную и потрогала стену. Бетон был холодный, настоящий.

Из подъезда вышла соседка с пятого этажа. Та самая, у которой вечно воняло кошками и валерьянкой.

Соседка посмотрела прямо на нее. Не узнала. Прошла мимо.

Она дернула дверь.

Подъезд приветственно швырнул в нее запахами. Пыль. Старая краска. Металл лифта. Она поднялась на свой этаж пешком, потому что лифт не работал. Так бывало. На площадке стояла их дверь. Коричневая, обитая дерматином. С царапиной снизу, которую оставила собака еще в девяностых.

Она трижды, как в детстве, нажала на кнопку звонка.

За дверью что-то шевельнулось. Очень тихо. Потом чей-то голос сказал:

— Здесь давно никто не живет.

Она отшатнулась.

— Откройте.

— Здесь. Давно. Никто. Не живет.

Голос был старый, сухой, как будто говорила сама квартира. Она начала стучать. Сначала ладонью, потом кулаком.

— Откройте.

Тишина.

Потом шорох. Потом снова:

— Ты не дошла…

Она закричала.

И сразу проснулась.

Сидела в грязи на краю дороги, обеими руками вцепившись в мокрую траву. Тошнило. Во рту был привкус железа. Колени дрожали. Перед ней стоял тот же человек в сером плаще.

— Вот, — сказал он спокойно. — Это ближе к правде.

Она попыталась подняться и не смогла. Он не подошел помочь. Стоял у канавы, как и раньше.

— Чего вы хотите от меня? — прохрипела она.

Он помолчал.

— Дом, — сказал он.

Она не сразу поняла.

— Что…

— Дом. Твой.

— Это бред.

— Разве.

И она вдруг поняла, что он говорит буквально. Не для красоты. Морты не хотели ее убить. Им нужен был ее дом. Ее последняя точка. То место, куда она должна возвращаться, пока жива.

— Я вам ничего не должна!

— Ошибаешься.

— Я не обещала.

— Обещала.

— Я была ребенком!!!

— Этого хватило.

Она поднялась на ноги со второй попытки.

— Нет.

— Тогда иди сама.

Он опять сделал тот же жест.

— Уходи. Ищи. Пробуй.

— А если я соглашусь?

— Тогда выйдешь.

— И что потом?

Он посмотрел на нее так, будто ответ уже прозвучал.

— Жить будешь…

Она повернулась и пошла. Не туда, куда вело. Просто туда, где, как ей казалось, должно быть не их. Через кусты, через мокрую траву, цепляясь джинсами за ветки. Один раз упала. Один раз чуть не влетела в канаву. Потом увидела впереди забор. Настоящий. Новый. Из профнастила. С наклейкой “Осторожно, злая собака”. За ним гавкнули — живо и зло.

Она перелезла канаву, вышла на узкую грунтовку между участками и сразу услышала обычный мир. Генератор. Радио. Чей-то мат. Детский смех. В нос ударил запах шашлыка.

Ноги подкосились. Она села прямо на мокрую землю.

Через час она уже сидела у председателя, кивала на какие-то слова про взносы и замены счетчиков и не могла собрать фразы. Потом вернулась на участок. Потом позвонил муж. Она ответила.

— Ты чего на звонки не отвечала?

— Не слышала.

— Нормально доехала?

Она посмотрела на дом. На крыльцо. На яблоню. На таз.

— Не знаю, — сказала она.

Вечером она вернулась в город. Дорога была обычная: электричка, метро, автобус. Она даже порылась в сумке в поисках ключей, ворча на себя за бардак, и только у подъезда поняла, что оттягивает момент.

Дом был ее. Несомненно. Тот самый. С тем же козырьком, тем же кустом сирени, той же трещиной у входа. Но внутри у нее ничего не откликнулось. Она смотрела на него как на место, где однажды уже жила и почему-то теперь вернулась.

Она вошла в подъезд. Поднялась. Открыла дверь.

Муж вышел в прихожую босиком, с ее кружкой в руке.

— Ты чего телефон не берешь?

Кот протиснулся мимо его ног, потерся о ее сумку.

— Лер.

Он шагнул к ней, хотел забрать сумку, как делал всегда. Она не отдала.

— Что с тобой?

Она смотрела мимо него, вглубь квартиры, и понимала, что если сейчас сделает шаг, то войдет не домой, а просто внутрь.

— Ты ждал меня? — спросила она.

Он моргнул.

— В смысле?

— Ну… ждал, что я вернусь.

— Конечно, — сказал он уже настороженно. — Ты чего?

Она кивнула и переступила порог.

Ничего не произошло. Свет не погас. Стены не исчезли. Никто не умер. Кот ушел на кухню. Муж поставил кружку на обувницу и взял у нее сумку.

Только дома не было.

Ночью она снова увидела тот же сон. Школа, арка, двор, подъезд. На этот раз она дошла до двери. На двери висела табличка с номером квартиры. Ее номер. Все правильно.

Она нажала ручку.

За дверью стоял тот человек в сером плаще.

— Видишь, — сказал он. — Мы не соврали. Жить можно.

Утром она проснулась в своей постели и долго лежала, не двигаясь.

За окном был город. Настоящий. Мусоровоз. Голоса. Трамвай. Муж на кухне ставил чайник. Все как всегда. Только внутри была пустота, ровная и холодная, как площадка перед закрытой дверью.

На следующий день она не поехала в Монигу. И через день тоже.

Сходила на работу. Ответила на письма. Созвонилась с человеком, который уже месяц ждал от нее правок по макету. Купила корм коту. Вечером сварила макароны, хотя есть не хотелось. Муж что-то рассказывал про нового начальника, про чьи-то кривые отчеты, про то, что на парковке опять поцарапали машину. Она кивала где нужно. Даже вставила пару реплик. Снаружи все держалось.

Только каждый раз, когда она подходила к собственной двери, внутри срабатывало одно и то же тупое сопротивление. Не страх, а что-то тише и упрямее. Как будто она по ошибке достала из сумки не свой ключ и сейчас увидит, что ничего не открывается.

Открывалось…

В прихожей стоял ее запах — пыль, кот, стиральный порошок, духи из ванной. На кухне в ящике лежали ее ложки, и одна, самая любимая, с чуть погнутой ручкой, тоже была на месте. В шкафу висел ее свитер с зацепкой на рукаве. Ничего не исчезло. Никто ничего не подменил. Нормальная квартира. Нормальная жизнь.

Но когда она оставалась одна, ей начинало казаться, что квартира терпит ее. Не принимает. Не выталкивает, нет, просто терпит, как терпят дальнюю родственницу, которая загостилась, но неудобно выгнать.

На третью ночь муж спросил:

— У тебя все в порядке?

Она лежала к нему спиной. Смотрела в стену.

— Ты с дачи приехала какая-то… не знаю. Как будто не здесь.

Она чуть не засмеялась.

— А где…

— Не придирайся.

Он помолчал.

— Тебе там плохо стало?

— Нет.

— С соседями что-то?

— Нет.

Он опять замолчал. Потом спросил уже осторожнее:

— Может, не надо пока туда ездить?

Она повернулась. В темноте было видно только контур его головы на подушке.

— Надо.

— Зачем?

Она не ответила.

Он вздохнул, перевернулся на другой бок и через несколько минут уснул. Она слышала его дыхание и думала о том, что раньше могла различать по этим звукам, насколько крепко он спит, когда проснется, не жарко ли ему. Сейчас дыхание тоже было знакомым. Но не родным.

Наутро она полезла в антресоли.

Мать никогда ничего не выбрасывала. Если что-то знала, должен был остаться след.

На антресолях нашлись старые фотоальбомы, два одеяла, зимние сапоги с белыми разводами соли и коробка с пожелтевшими конвертами. В коробке — открытки, квитанции, письма, школьные грамоты, несколько снимков без подписей. На одном она узнала дачу почти сразу. Не сам участок. Линию.

Пыльная летняя фотография. По краю кадра сирень. Дальше заборы, канава, накренившийся столб. А в центре — она сама лет восьми, в панамке, с кислой мордой, потому что ее явно отвлекли от чего-то важного. Снимок смазанный, но не настолько, чтобы не увидеть еще одну девочку рядом.

Девочка стояла на полшага дальше, почти у самого края кадра. Тощая, темноволосая, в вытянутой футболке. Лицо не в фокусе. Видно только, что она смотрит не в объектив, а куда-то в сторону. Туда, где за сиренью начинался проход между участками.

Она перевернула фото.

На обороте ничего не было. Но когда она поднесла снимок к свету, увидела: лицо девочки было аккуратно заклеено — старым, пожелтевшим скотчем, который держался так давно, что даже бумага вокруг стала прозрачной.

Значит, девочка была не из сна. Не придумана потом из обрывков. Была. Кто-то стоял рядом. Кто-то приходил. Мать ее видела.

В тот день она позвонила тетке. Та не была самой близкой родственницей или даже кем-то, с кем хотя бы созваниваются по праздникам, но лучше всех помнила дачную жизнь девяностых и начала нулевых, потому что у самой там был участок через две линии.

— Алло, — сказала тетка недовольно, как будто заранее не одобряла сам факт звонка.

— Привет. Это я.

— Я поняла. Что у тебя там?

Не “как дела”. Не “рада слышать”. Сразу по существу.

— Слушай. Ты помнишь… там в Мониге была какая-то девочка. Я с ней все время шаталась. Темная такая. Худенькая.

Тетка молчала несколько секунд.

— Какая еще девочка?

— Не знаю. Я потому и спрашиваю. Может, из Пурово. Или откуда-то рядом.

— Из Пурово тебе велено было никого не водить.

— Мне велено было много чего. Я про другое. Она на фото есть.

— На каком еще фото…

Голос у тетки стал осторожнее.

— Слушай, — сказала она уже тише. — Ты зачем это подняла?

— Потому что хочу понять, что там было.

— Ничего там не было.

— Теть Оль. Не начинай.

Молчание. Потом шорох, будто тетка пересела или прикрыла трубку рукой.

— Тебя один раз искали до темноты, — сказала она наконец. — Вот что было. Ты ушла после дождя и не вернулась. Твоя мать чуть с ума не сошла.

— Одна?

— Нет.

Она замерла.

— С кем.

— Сама знаешь.

— Я не знаю.

— С девочкой.

— Какой.

— Да никакой, господи. Прилипла к тебе какая-то. То ли с дальних участков, то ли вообще не пойми откуда. Я ее два раза видела. Потом спросила у соседей, чья это, — никто не понял, о ком я. Ну и решили, что дети, мало ли кто к кому прибился.

— Как ее звали?

Тетка снова помолчала.

— А вот этого никто не помнил.

— Совсем никто?

— Твоя мать говорила, ты называла ее как-то. То ли Вика. То ли Лика. То ли черт знает что. На следующий день ты уже сама не могла толком объяснить, с кем была. Только ревела и просилась домой, хотя домой тебя уже привезли.

Она закрыла глаза.

— А где меня нашли?

— Тебя не находили, ты сама вышла.

— Откуда?

— Из-за Пурово.

— Откуда именно?!

— Да откуда я знаю!!! Из-за леса. По той старой дороге. В грязи вся, в соплях. И все время спрашивала, почему дома нет.

Телефон стал скользким в ладони.

— Что…

— Стояла у калитки и орала на мать, что это не твой дом. Потом увидела ее и вцепилась так, что ногтями руку расцарапала.

— И что мама сказала?

Тетка хмыкнула.

— Твоя мать потом три дня сидела белая. А мне сказала только одно: если опять после дождя куда-то ее поведут, ломай ногу, но не пускай.

Они помолчали.

— Теть Оль…

— А?

— Ты веришь, что это было не просто “ребенок заблудился”.

— Я верю, — сказала тетка, и голос у нее стал вдруг плоским, без обычной раздражительности, — что у вас по женской линии слишком много дур, которые сначала лезут, куда не надо, а потом всю жизнь пытаются понять, во что же по итогу влезли...

И сбросила звонок.

Она поехала в Монигу в субботу.

День был ясный, сухой, почти теплый. Никаких дождей. Она взяла с собой фото, тетрадь и бутылку воды.

На участке было тихо. Соседская музыка играла где-то далеко, приглушенно, как из чужого сна. Она поставила сумку в доме и пошла по линии медленно, заставляя себя смотреть по сторонам, а не только вперед.

Все было на месте. Третья линия, заросшая канава, тот дом с рябиной, тот забор из профнастила, где гавкала собака. Обычный мир. Это даже злило. Как будто место притворялось честным.

Проход между участками она нашла не сразу. И сначала решила, что ошиблась: там, где он обнаружился в прошлый раз, теперь стояла старая ванна, набитая лопухами, и никакой вытоптанной земли не было. Она прошла дальше. Вернулась обратно. Снова ничего.

Значит, открывается не всегда.

Эта мысль одновременно успокоила и разозлила. Хотелось, чтобы хотя бы одна тварь в этой истории соблюдала расписание.

Она села на корточки у канавы и сидела так минут десять. Смотрела, как по воде бежит водомерка. Потом услышала за спиной голос:

— Опять пришла.

Она не вздрогнула. То ли привыкла. То ли просто устала.

На дороге стояла соседка. Та самая, с Третьей линии, у которой она в прошлый раз спрашивала, как пройти к председателю. Платок, кофта, руки в боки. Нормальная дачная бабка.

— Пришла, — сказала она.

— Пришла.

Соседка подошла ближе. Встала рядом, тоже посмотрела на канаву.

— Ты на мать похожа больше, чем думала.

— Это комплимент?

— Это беда.

Соседка говорила спокойно, почти устало. От нее пахло дымом, укропом и чем-то кислым.

— Вы знали? — спросила она.

— Знала, что тебя тогда повели.

— Кто? Куда?

— А ты будто не знаешь.

— Господи, ну хотя бы сейчас можно нормально отвечать?

Соседка посмотрела на нее.

— Если после той дороги у человека в голове одно “домой”, обычно этим и берут.

Она молчала.

— И что делать…

— А тебе мало?

Она развернулась и пошла прочь, не оборачиваясь.

Этого хватило.

Она вернулась в дом, села за стол и разложила перед собой фото, тетрадь и чистый лист. Злилась. На мать, которая не договорила. На тетку, которая знала и молчала. На соседку, которая бросила ровно столько, чтобы дальше пришлось додумывать самой. На себя тоже.

Она попыталась вспомнить тот день. Не общий детский туман, а конкретно. Дождь. Грязь. Девочка. Что-то еще. Долго ничего не шло. Потом начало проступать кусками.

Темная футболка. Мокрые колени. Смех. Не веселый, а как будто подзадоривающий. Фраза: “Пойдем, я покажу”. Еще: “Там близко”. Потом калитка. Не их. Но очень похожая. Потом ужас такой силы, что его до сих пор можно было потрогать изнутри.

И голос.

Не мортов. Девчачий, тонкий, почти обиженный:

— Испугалась? Теперь дом тебя не пустит.

Вот это уже не было похоже на сон. Это было хуже. Детская фраза, сказанная всерьез.

И что она ответила тогда?

Она зажмурилась. Давила память, как больной зуб.

Сначала ничего. Потом — горячий, стыдный, детский ком в горле. И собственный голос. Заплаканный, но упрямый:

— Я вернусь, да? Я смогу вернуться?

Она открыла глаза.

Вот и все.

Без крови. Без свечей. По-детски. По-настоящему.

За окном кто-то позвал кошку. Далеко, через несколько участков. Совершенно обычным голосом. Она сидела, глядя в одну точку, и чувствовала, как холод медленно поднимается из живота к горлу.

Вечером муж написал: “Ты на даче?”
Она ответила: “Да”.
Он прислал: “С ночевкой?”
Она долго смотрела на экран. Потом написала: “Наверное”.

Он отправил сердечко. Потом: “Только не шатайся там одна по лесам”.

Она усмехнулась так зло, что самой стало неприятно.

Ночью дождя не было. И все равно она почти не спала. Лежала в темноте и слушала, как дом потрескивает, как ветер шевелит что-то под крышей, как вдалеке один раз пролаяла собака.

Под утро ей снова приснилась квартира.

На этот раз она уже знала, что это сон. И все равно шла. Подъезд был на месте. Лифт работал. Этаж правильный. Дверь тоже.

На коврике перед дверью сидела темноволосая девочка в вытянутой футболке. Тощая, колени острые, ступни грязные. Просто сидела и ждала.

Когда девочка подняла голову, в лице не было ничего особенного. Именно это и пугало больше всего.

— Ты чего не заходишь? — спросила она.

Этого хватило, чтобы внутри все оборвалось.

Она развернулась и пошла вниз. Уже почти знала, что сейчас будет. Что лестница станет длиннее. Что площадки начнут повторяться. И все равно побежала.

Проснулась на рассвете, задыхаясь.

На улице пахло сырой землей.

Она встала, натянула штаны, свитер, куртку и вышла на крыльцо. Воздух был влажный. Ночью все-таки немного капнуло. Совсем чуть-чуть. Но хватило.

Проход между участками снова был на месте.

На этот раз она не стояла, не раздумывала, не искала себе оправданий. Просто посмотрела на него и поняла, что если не пойдет сейчас, дальше все расползется по обычной жизни тонкой гнилью. По подъезду, по кухне, по разговорам, по ее собственному рту, когда она будет говорить “домой” и ничего не почувствует.

Она вернулась в комнату, взяла фото и сунула в карман.

Потом пошла через проход.

На этот раз дорога открылась быстрее. Будто ждала, что ее уже не надо убеждать. Колея, мокрые кусты, тишина, тот странный холод, который не по погоде. И еще ощущение, что место перестало притворяться обычным.

Она шла, пока не увидела впереди дом.

Синий. Перекошенный. С яблоней. С тазом под ней. С крыльцом, которое повело набок. Все до последней гнилой доски — их.

Дверь была открыта.

На ступеньках сидела мать. В своей старой кофте, которую носила дома последние годы. Смотрела не на нее, а куда-то во двор.

— Ну вот, — сказала мать. — Дошла.

Она остановилась в нескольких шагах.

— Ты не моя мать.

— Конечно. Твоя дома.

— У меня нет дома.

Мать подняла глаза. И улыбнулась так, как улыбалась при жизни, когда дочь наконец говорила что-то без лишних соплей, по делу.

— Умнеешь.

Она почувствовала, как сзади кто-то подошел. Не слишком близко, но достаточно, чтобы дать знать: она не одна.

— Заходить не будешь? — спросила мать.

— Нет.

— А в детстве хотела.

— Тогда я была дурой.

— А сейчас?

— Сейчас тоже. Но не до такой степени.

Мать усмехнулась. Потом лицо у нее стало пустее.

— Значит, торговаться пришла.

— Пришла забрать свое.

За спиной тихо засмеялись.

Она сунула руку в карман и достала фото. Протянула вперед.

— Тогда и она обещала.

Сидящая на крыльце посмотрела на снимок. Не взяла.

— Кто это?

— Та девочка. Которая меня повела.

Молчание.

— Ее вы тоже взяли. Или она ваша была с самого начала. Мне плевать. Но договор был не только со мной.

Голос за спиной сказал:

— Обернись.

Она не обернулась.

— Нет.

— Тогда слушай. Она просто сделала, что велели. Привела.

— Значит, привела не того.

На этот раз засмеялись уже открыто. Коротко. Несколько голосов сразу.

Она смотрела на дом. На открытую дверь. На мать, которая уже была не похожа ни на мать, ни вообще на человека. И понимала, что им не весело. Им интересно.

— Чего вы хотите?! — не выдержала она. — Без ваших трюков!

Ответил уже другой, светлый голос, тот самый, что уже говорил с ней у дороги.

— Выбора.

Она молчала.

— Дом заберем мы, — сказал голос. — Полностью.

Она уже распробовала, что это значит. Ключ в замке. Кружка на полке. Муж в прихожей. И пустота, в которую нельзя войти до конца.

— Или, — сказал тот же голос, — дом останется тебе.

Она ждала.

Никто не торопился.

— Но он всегда будет пустым, — сказал голос.

Воздух стал тесным.

Сначала она не поняла. Потом… поняла.

В голове всплыло сразу слишком многое. Комната в квартире, где пока стоял сушильный стеллаж и коробки. Разговоры, отложенные на потом. Чужие коляски в метро, на которые она иногда смотрела слишком долго. Само слово “потом”, которое еще можно было не произносить, но оно уже стояло рядом.

— А если нет? — спросила она.

— Тогда не будет и этого.

Из темноты за ее спиной донесся звонок.

Обычный квартирный звонок.

Потом еще раз.

И мужнин голос, далекий, злой от тревоги:

— Лер, ты где?..

У нее дернулось лицо.

Молчание вокруг было таким плотным, что его хотелось стряхнуть с себя руками.

— Пустой так пустой, — сказала она.

На этот раз никто не засмеялся.

Тишина стала еще тяжелее.

Потом светлый голос произнес:

— Идет.

Земля качнулась.

Дом не исчез, но все вокруг него как будто сдвинулось на полпальца в сторону. Яблоня. Крыльцо. Дверь. Мать на ступеньках. Все было здесь — и в то же время уже отдельно, как будто она смотрела на них через толстое стекло, которого не видела.

Она хотела обернуться, но не смогла.

Шея не повернулась.

Тело просто не дало.

В этот момент она поняла, что назад ей уже не посмотреть никогда.

Потом земля ушла из-под ног.

Она очнулась на линии, лицом в мокрой траве.

Прохода не было. Только старая ванна с лопухами.

На столе в уже настоящем доме лежал телефон. Три пропущенных от мужа.

Она перезвонила.

— Ну слава богу, — сказал он сразу. — Я уже думал, ты там опять сеть потеряла. Ты где ходишь-то?

Она посмотрела в окно. На линию. На чужие заборы. На сад после влаги.

— По участку, — сказала она.

— Ты домой сегодня?

Слово отозвалось внутри не сразу. Но отозвалось.

— Да, — сказала она. — Сегодня домой.

Он еще что-то говорил. Про магазин. Про кота. Про пробки. Она почти не слушала.

Через два часа она уехала.

По дороге на станцию вдруг поняла, что не может точно показать, где именно был тот проход. Вот здесь, наверное. Или на участок раньше. Или позже. Все выглядело слишком обычным. Слишком ровным. Как будто место затянуло шов.

В городе она вышла из автобуса, дошла до подъезда и остановилась.

Дом стоял перед ней как дом. Не как гостиница. Не как декорация. Просто дом. Сирень. Трещина. Козырек. Чужая наклейка на почтовом ящике.

Она открыла дверь. Поднялась. Позвонила.

Муж открыл почти сразу.

— Чего звонишь, ключи потеряла?

Она смотрела на него секунду дольше, чем надо. Потом вошла.

И вот теперь — да.

Не как-то торжественно. Не по-особому красиво. А просто прихожая, в которой валялся один носок, и кот, который уже лез мордой в пакет.

Дом…

Она даже пошатнулась от облегчения.

— Ты чего? — спросил муж.

— Ничего.

Она сняла куртку. Повесила на крючок. Провела рукой по стене. Потом вдруг пошла на кухню, открыла ящик и достала любимую ложку с погнутой ручкой.

Ночью ей ничего не снилось.

Под утро потом снилось, конечно, но уже другое. Работа, метро, нелепая чушь. Тот сон исчез.

Через месяц она поняла, что не может вспомнить лицо девочки. Еще через два — перестала быть уверенной, был ли у матери платок в тот последний разговор на крыльце. К зиме почти стерлось само чувство той дороги. Осталась только сухая, болезненная уверенность, что в Пурово есть место, куда ей нельзя. И что когда-то она знала почему.

Весной тетка позвонила сама. Спросила, будет ли она продавать дачу.

— Буду, — сказала она.

— Ну и правильно. Чего тебе там.

Она хотела ответить, чего, но взвесила все за и против и не стала вновь разводить полемику.

И летом дачу продали.

Жизнь пошла дальше. Работа, магазин, чужие дни рождения, сломавшаяся стиралка, очереди, налоги, разговоры про ипотеку и ремонт. Потом они с мужем решили, что пора. Пытались сами. Год, два…

Не получилось.

Пошли в усыновление. Курсы, бумаги, встречи... Ребёнок, с которым уже почти должно было случиться знакомство, ушёл в другую семью. Потом другой — тоже не сложилось. Никто не был виноват. Просто каждый раз что-то ломалось ровно настолько, чтобы не оставить шанса.

Однажды вечером она просто стояла в комнате, где так и не произошло ничего, кроме сушильного стеллажа и коробок, и вновь прокручивала в памяти тот день.

Пустой дом.

Она села на пол между коробками и сидела долго, не плача. Слишком поздно уже было плакать.

Муж тогда спросил из кухни, все ли в порядке.

Она ответила, что да.

В ту ночь она проснулась оттого, что хочет в туалет.

В спальне было темно, но не совсем. Сквозь шторы тянулся уличный свет. Его хватало, чтобы видеть шкаф, край комода, спинку стула с брошенной на нее одеждой.

Она села на кровати, опустила ноги на пол и встала.

И не поняла, где дверь.

Сначала это даже не напугало. Сонная тупость. Бывает. Она повернулась вправо — там должна была быть дверь. Там был шкаф.

Повернулась влево. Комод. Окно. Стул.

Она замерла.

Комната была их. Та же. До последней вещи. Кровать. Тумбочка. Ковер. Шторы. Но дверь исчезла из ее внутренней карты так, будто ее никогда не существовало.

Она шагнула к стене, вытянув руку. Пальцы нашли обои. Потом угол. Потом холодный край шкафа. Двери не было.

С кровати сонно спросил муж:

— Ты чего?

Она обернулась на голос.

Муж лежал на своем месте. Темный силуэт под одеялом.

И в этот же миг тот же голос сказал:

— Ты чего?

Из темноты впереди.

Она застыла.

— Ты чего? — снова сказал муж с кровати, уже раздраженнее, живее.

И тут же, на полсекунды позже:

— Ты чего?

Из-за двери, которой не было.

Она пошла на голос. Осторожно, вытянув руки.

Пальцы уперлись в комод.

Она развернулась и пошла в другую сторону.

Штора. Холод стекла.

Комната не менялась. Просто не выпускала.

— Лер? — сказал муж уже совсем проснувшись.

Теперь только один голос. С кровати.

Она не ответила.

Утром дверь была на месте.

Муж хмуро спросил, чего она ночью бродила по комнате, как лунатик.

Она сказала, что не помнит.

Он пожал плечами. Поставил чайник. Кот орал на кухне, как будто ничего в мире не изменилось.

Все было на месте.

Просто теперь, когда она проходила из комнаты в комнату, ей иногда приходилось на секунду останавливаться и вспоминать, где должен быть следующий проем.

Иногда эта секунда была совсем короткой.

Иногда — длиннее, чем ей хотелось бы.

А однажды днем, в светлом офисе, среди шума клавиатур, переговорок и кофейного автомата, она вышла в коридор и вдруг не смогла понять, где ее кабинет.

Стекло. Белые стены. Люди с кружками. Все знакомое.

И ничего не складывалось в путь назад.

Она стояла посреди коридора с пропуском в руке и смотрела на одинаковые двери, пока из ближайшей переговорки не донесся голос коллеги:

— Ты чего?

Она обернулась.

Коллега стоял в дверях, живой, растерянный.

И в этот же миг тот же голос, на полтона тише, сказал у нее за спиной:

— Ты чего?

Она не стала оборачиваться и стояла так, с улыбкой на лице, пока коллега не переспросил, все ли в порядке.

Потом он еще что-то спрашивал. Она кивнула, не расслышав.

Потом дошла до своего стола, села и открыла ноутбук. На экране отражалось окно, серый свет и пустота там, где должна быть стена.

Из пустоты донесся смех.

Двери кабинета в отражении уже не было…