Домой сквозь пустоту. Часть 2 "Домой"

Двери в кают-компанию звездолета «Утренняя заря» беззвучно распахнулись и так же беззвучно сомкнулись, отсекая гул работающих двигателей, как и полагалось дверям на исследовательской станции класса «Пионер». Просторный зал для совещаний, обычно строгий и официальный, раз в месяц преображался до неузнаваемости. Теперь здесь царил полумрак, нарушаемый лишь трепетным светом огня, сгущавшийся к переборкам, где в искусственном тумане растворялись силуэты виртуальных сосен. В центре, на участке упругой, приятно пружинящей под ногами травы, плясали языки большого костра. Огонь был настоящим – трещал, клубился дымком, отбрасывал живые тени.

Члены экспедиции входили поодиночке или парами. Не спеша. Скидывали с плеч тяжесть вахты. Вместо рабочих комбинезонов появлялись в свободной одежде: мягкие свитера, вязаные носки, спортивные брюки, а кто-то даже укутался в плед, привезённый с Земли. На лицах – усталость от месяцев жизни в замкнутом пространстве. Но в глазах – оживление, почти детское: «А вот и оно!».

Воздух. Вот что поражало в первую очередь. Он был прохладным. И пах… пах лесом. Смесью хвои, прелых листьев и дымка. Где-то в виртуальных кронах, терявшихся в тумане по краям зала, тикали виртуальные сверчки.

Первым делом все шли к сундучкам – точной копии походного ларца времен Великих географических открытий. Внутри – термосы. Настоящий чай, черный, крепкий. Настоящий кофе, горьковатый. Какао. Земное. Там же лежали печенье, сушёные фрукты, иногда – чудо кулинарии, испеченное кем-то из младших научных сотрудников по семейному рецепту. Сам ритуал: выбрать кружку, налить, почувствовать тепло в ладонях, найти место на траве… Это был переход. Мостик из мира холодного космоса в мир человеческий.

Рассаживались вокруг огня. Кто-то поджимал ноги, обхватывая колени руками. Кто-то валился на спину, закинув руки под голову. По-домашнему. Свет пламени скользил по лицам, смывая с них маску профессионалов, обнажая просто людей. Усталых. Мечтательных. Немного потерянных в этой черной бездне. Перебрасывались тихими словами, улыбками, вопросами: «Как твой эксперимент?», «Дошли данные с ретранслятора?» – негромко, чтобы не спугнуть настраивающуюся тишину. Молчали, смотрели на огонь, трогали траву, глубоко вдыхали «лесной» воздух. Отмывали души от звездной пыли и стерильности.

Последним пришел бортинженер Смирнов, вечно задерживающийся у мониторов. Налил себе какао, медленно опустился на траву.

«Утренняя заря» завершила маневр торможения, выйдя на расчетную орбиту вокруг системы TRAPPIST-1. Он задержался на мостике, наблюдая, как последние данные по TRAPPIST-1е убивают не только научные надежды, но и его личные планы на скорое возвращение.

TRAPPIST-1е – самая «перспективная» планета, путь до которой поглотил три года корабельного времени и сорок световых лет. Три года надежд, расчетов и драгоценного топлива. «Землеподобная», «в оптимальной зоне обитаемости многопланетной системы», «лучший кандидат после Проксимы». Что нашли? Каменный шарик под кровавым светом ультрахолодного карлика, окутанный азотной метелью при температуре, губительной даже для самых стойких земных экстремофилов. Пустышка. Полная, абсолютная.

«Землеподобная»... Да, по массе и радиусу.

«В зоне обитаемости»...Формально – да.

Но:

Атмосфера– лишь следы. Разреженная, «сдуваемая» вспышками красного карлика до критического минимума. Никаких признаков компенсации выбросами газов из недр, предсказанной Грейвером для планет у красных карликов.

Тепловой фон: равномерный, ни малейших аномалий – ни вулканических шлейфов, ни гидротермальных сигнатур. Недра молчали. Геоактивность, ключевой прогноз модели, – отсутствовала.

Магнитосфера: фоновый шум. Никакого глобального магнитного поля, способного защитить гипотетическую жизнь от яростных вспышек красного карлика TRAPPIST-1.

Модель Грейвера для TRAPPIST-1e не просто дала сбой – она рассыпалась в прах.

— Так, друзья. Правила помните? —

Все посмотрели на капитана. Ирину Волкову. Она сидела чуть в стороне, не в фокусе, но именно к ней тянулись взгляды. Сейчас она была не капитан. Скорее… распорядитель церемонии у костра. Она смотрела на пламя, давая тишине созреть, налиться смыслом. Потом подняла глаза. Голос у нее был тихий, но слышный каждому:

— Говорит тот, у кого в руках это. — Она коснулась лежащего рядом предмета. Простой камень. Гладкий, темный, отполированный временем и водой. С Байкала. Частица дома. — Говорить можно все. Что наболело. Что обрадовало. Сказку. Быль. Анекдот про начальство экспедиции… — Легкая улыбка скользнула по губам. — Слушаем. Не перебиваем. Не судим. Не даем советов, если не просят. Только слушаем. Кто сегодня? Чья очередь по списку? Или… — Она сделала паузу, давая возможность нарушителю графика поднять голову. — …Или у кого уже готова история, рвущаяся наружу?

Камень лежал на траве. Темный, немой. Взгляды людей скользили друг по другу, цеплялись за костер, за руки, за кружки. Никакого давления. Только терпеливое, доброжелательное ожидание. И тишина. Наполненная потрескиванием дров, шелестом «листвы» и общим дыханием. Эта пауза была священной. Она создавала здесь, в сердце кокона из металла и композитов, ощущение дома. Ритуал был не про огонь и не про лес. Он был про то, чтобы напомнить друг другу: они не просто экипаж. Они – люди. С общей, далекой и такой хрупкой планеты. С общими надеждами и страхами. История сегодняшнего вечера еще не началась. Но костер уже горел. И это было главное.

Все знали: миссия «Утренней зари» – не просто разведка. Она была авангардом Большого Проекта. Если планета в зоне обитаемости признавалась потенциально пригодной для капсулы нуль-транспортировки (НТ-капсулы), экипаж должен был высадиться и построить приемно-передающий терминал. И ключевым звеном в строительстве был Смирнов. Его уникальный опыт и навыки были незаменимы. Он согласился на эту многолетнюю вахту в черноте космоса только потому, что ему обещали первым же нуль-переходом, сразу после активации терминала, вернуться на Землю. К Ани. Которая ждала. В криокамере. Теперь, глядя на данные – разреженную атмосферу, мертвые недра, отсутствие магнитного щита – он видел крах не только модели Грейвера, но и крах своего личного «нуль-перехода» домой. TRAPPIST-1е была непригодна. Стройка отменялась. Три года полета превращались в пустоту, а возвращение домой откладывалось на неопределённое время. И Аня...

Пауза затягивалась. Камень лежал на траве. Взгляды, скользившие по кругу, неизбежно натыкались на бортинженера Смирнова.

Смирнов должен был рассказывать. Очередь была его. Он знал. Все знали.

Ирина Волкова наблюдала за Смирновым, он явно не хотел сейчас говорить.

«Эх, Саша, – подумала Волкова. – Чего же ты раскис? Так нельзя. Светлая твоя головушка, золотые руки. Надо спасать ситуацию. Отвлечь как-то».

Она, не вставая, протянула руку и взяла Камень. Движение было плавным, уверенным.

Ирина перекатила тяжелый, отполированный временем и руками камень в ладони. Он был холодным.

— Нарушаю очередь, Александр Владиславович, – голос ее был тихим, – Прости. Вижу, что тебе сегодня не до историй. А мне... — Она сделала паузу, снова глядя на камень. — А мне почему-то вспомнилось. Из детства. Она ненадолго замолчала, собираясь с мыслями. А расскажу-ка я вам сказку, которую выдумал отец, когда мы заблудились в предгорьях Восточных Саян. Мне было страшно, и отец отвлекал меня вымышленными историями.

Так вот.

Давным-давно, в стародавние времена. Случилось так, что далекий предок мой, по линии прапрапрадеда, задержался в соседней деревне. Был он в ту пору крепким юношей двадцати лет, лишь месяц как возвратившимся из рядов армии – то ли еще Советской, то ли уже Российской; ибо существовали тогда государства с их границами и воинскими силами. Звали его Иван Владимирович, или просто Ваня.

А оказался он в соседней деревне из-за школьного друга, а если быть точным — из-за свадьбы школьного друга. В те ушедшие от нас времена деревенские свадьбы праздновались с необычайным размахом, скромнейшие из них длились не менее двух суток. Торжество же, куда был приглашен Иван, скромным назвать было невозможно. В застольных трудах и увеселениях незаметно миновали две ночи и три дня. К вечеру третьего дня прапрапрадед мой собрался в обратный путь. Мол, погуляли, пора и честь знать. Свадьба свадьбой, а матушка волноваться будет. Не нагляделась ещё на сына после долгой разлуки, так зачем её лишний раз расстраивать?

Его, конечно, уговаривали: «Куда это ты на ночь глядя собрался? Оставайся до утра! А не хочешь — сей же момент сообразим тебе транспорт».

Ваня от транспорта вежливо отказался, справедливо полагая, что лучше прогуляться пешком, так как с трезвыми водителями могла выйти заминка. Сердечно распрощавшись с хозяевами и немногими оставшимися на ногах гостями, он отправился домой. И несмотря на то что путь ему предстоял неблизкий и вышел он поздно, его это не беспокоило. А чего волноваться в родной-то стороне? Здесь каждый бугорок с детства знаком, каждая тропинка хожена-перехожена. К тому же, можно было пройти через холм — путь оказался бы вдвое короче. Правда, венчал тот холм лес… Да и ходу до подножия — как раз до первых звезд. Впрочем, разве это лес? Так, лесок небольшой, негустой; не будь холма, просмотреть его насквозь было бы возможно. Мало ли какие страшные истории рассказывали в детстве дружки-озорники, желая попугать. Да и не помнил уже прапрапрадед тех ребяческих баек. Темноты он не боялся вовсе: в ранней юности нарочно ходил ночью в лес, что бы испытать свою смелость.

Поначалу, правда, было жутко. Один-то в ночном лесу… Темнота непроглядная, деревья шумят, в кустах что-то трещит, словно там кто-то притаился. Воображение рисовало, что вот-вот, сию секунду, из мрака выскочит неведомое, кинется на спину, вонзит когти меж ребер, раззявит пасть зловонную и смахнет глупую голову с плеч, будто ее и не бывало. Мурашки бежали по спине, сердце заходилось от любого шороха. Хотелось одного — бежать, и чем скорее, тем лучше. Но бежать было нельзя. Не выдержишь, поддашься страху — так на всю жизнь трусом и останешься. Не перед людьми — перед самим собой.

Иван не поддался. Раз пересилил себя, другой выстоял. А на третий страх отступил сам собою, рассеялся, словно его и не было. И едва только он отступил, на юношу снизошло необыкновенное, ясное спокойствие. Темный лес внезапно стал понятным и близким, будто знакомый чердак родного дома, где Ваня с товарищами в былые годы устраивал свой потайной штаб.

Осмотревшись, он не мог не восхититься тихой красотой и глубокой гармонией, царившей вокруг. Лунный свет, словно искусный волшебник, превращал капли ночной росы в мириады крошечных серебряных фонариков. Добродушные деревья-великаны, мерно покачиваясь, перешептывались о чем-то несказанно интересном и таинственном. Казалось, стоит лишь прислушаться повнимательнее — и поймёшь смысл их беседы. Лишь птицы, устроившись на ветвях, ворчливо покрикивали, словно бурча: «Полно шататься впотьмах! Сам не спишь — и другим покоя не даешь. Имей совесть».

Как он и предполагал, до опушки леса Иван добрался с появлением первых звезд на темнеющем небосводе. Прапрапрадед смело шагнул в чуть более густую темноту, что таилась меж стволов. Шагнул-то он шагнул, но, сделав несколько шагов, внезапно вспомнил название этой рощи. Звалась она Чертеж. Если вдуматься, ничего зловещего в этом названии не усматривалось. Термин самый обыденный, от слова «чертить», «начертать». А «чёрт», не к ночи будь помянут, к этому не имел, казалось, ни малейшего отношения. Отбросив пустые суеверия, Ваня продолжил свой путь.

Голос капитана плыл где-то на периферии сознания Смирнова, смешиваясь с треском настоящего костра в виртуальной роще. Саша смотрел в огонь, и не видел языков пламени — он видел залитый солнцем кабинет академика Наумова в Москве.

Они с Аней лежали на песке на берегу Индийского океана, в маленьком заповедном месте. После Меркурия, после всех проверок и комиссий. Он наконец-то выполнил обещание. Они сбежали от всех. Аня загорелая, с мокрыми от купания волосами, смеялась, брызгая в него солёной водой.

Он смотрел на нее и думал, что счастье — Это возможность лежать на песке, слышать шум прибоя и знать, что в мире есть только одно важное дело — следить, как солнце красит золотом ресницы любимой женщины. Все тревоги, все «волоски», на которых висели их жизни у раскаленной планеты, остались там, в прошлом.

И тут завебрировал комм-браслет Смирнова. Звонил академик Наумов.

— Саша. Ты видел? — не здороваясь, спросил Наумов.

—Лев Рудольфович, я в отпуске. Сюда новости приходят с запозданием.

—«Борт-инженер миссии «Утренняя заря» Дмитрий Колесников погиб в результате несчастного случая во время частного отдыха», — прочитал Наумов.

—Дурная весть, — протянул Смирнов.

—Дурная? — Наумов горько усмехнулся. — Это катастрофа. Окончательная и бесповоротная. Без Колесникова миссия «Утренняя заря» — это груда дорогущего металла на стартовой площадке.

Мотоцикл. Ретро. Двадцатый век. Не справился с управлением на повороте. Идиот. Талантливый, незаменимый идиот. Все знали о его страсти к этим древним, ревущим железякам. И вот результат. Глупо. Нелепо. Как будто сама вселенная плевала на их планы, устраняя ключевые шестеренки по прихоти.

Саша закрыл глаза. Он слышал, как Аня тихо встала и отошла к воде, давая ему поговорить. Ее плечи были неестественно прямыми. На лице застыла улыбка, а в глазах — страх, страх перед… Перед тем, что вот сейчас этот хрупкий мирок из песка и солнца рассыпается.