Дон

Глава 1. Свой пот

Проснулся от того, что лёгкие заполнило тяжёлым. Не удушье — иное. Будто вместо воздуха в грудь налили илистой, донной воды, с привкусом гниющих водорослей и прихлады, какая бывает только у реки на июльском рассвете, когда туман стелется по плёсу и каждый вдох режет горло сыростью.

Сердце колотилось ровно. Этому научилось за двадцать лет — не сбиваться с ритма, когда вокруг стрельба, крики, чужая боль или своя, зажатая в кулак. Пять лет в охране, потом служба безопасности в крупной сети гипермаркетов — организм привык к адреналину, как лошадь к кнуту. Но руки дрожали. Мелко, противно, по-бабьи. Такое бывало только однажды — в девяносто четвёртом, когда первого партнёра заказали и хоронили в закрытом гробу.

Провёл ладонью по лицу. Пальцы стали мокрыми. Липко, холодно.

— Кондиционер, — сказал вслух. Голос просел, будто после недельного гриппа. — Пересушил воздух, вот и...

Не договорил. Кондиционер пахнет озоном и пылью, а эта влага на коже пахла рекой. Той самой, которую не видел двадцать лет. Доном.

В памяти всплыло: хутор Кружилин, дом на отшибе у спуска к воде, дед, сидящий на завалинке с цигаркой, и отец — вечно хмурый, вечно молчащий. Уехал оттуда в семнадцать, поступил в Ростовское училище, потом армия, потом Москва, охрана, хлебнул лиха, поднялся, женился, развёлся, снова женился. Выстроил жизнь. Правильную, понятную, с тёплыми полами и графиками дежурств. И всё это время где-то глубоко, на дне памяти, лежала река. Ждала.

Встал с кровати. Ноги нащупали тапки, прошли по тёплому полу в ванную. Включил свет — резануло по глазам белизной плитки, стерильностью, порядком. Наклонился над раковиной, пустил прохладную воду. Прозрачная, чистая, хлорированная. Умылся, вытер лицо жёстким махровым полотенцем. В зеркало смотреть не хотелось, но взгляд сам скользнул — и зацепился.

Сорок восемь. Глаза опухшие, под ними мешки, морщины у рта залегли глубоко, как трещины в пересохшей земле. Седину на висках не закрашивал — некогда было, да и незачем. Для кого? Для Лены? Ей давно всё равно. Она спит в спальне, отвернувшись к стене, и даже во сне между нами расстояние в полметра кажется непреодолимым.

— Нервы, — сказал зеркалу. — Переработал.

В спальню вернулся на цыпочках. Лена дышала ровно, укрытая тонким одеялом — июль в Москве стоял душный, даже ночью воздух не остывал. Лёг на спину, уставился в натяжной потолок. Белая плёнка без единого шва. Герметичная. Как жизнь, из которой вынули всё живое.

Здесь, в этой квартире на Юго-Западной, всё было правильным: итальянская кухня, немецкая сантехника, паркет из морёного дуба. Лена выбирала, Лена строила дизайнера, Лена создавала этот идеальный мир, в котором не осталось места для него. Для Виктора. Для мужика, который пропадает на работе, приходит уставший, пахнет не домом — чужими складами и охраняемыми периметрами.

Почему разошлись? Да не разошлись вроде. Живут вместе, спят в одной постели, но между ними — стеклянная стена. Она разбилась, когда он в четвёртый раз не пришёл на день рождения её матери. Или когда она узнала про тот короткий роман с секретаршей из головного офиса. Или когда просто устала ждать, что он станет другим. Не военным, не вечно напряжённым, не тем, кто видит опасность в каждом тёмном углу.

Иногда казалось: проще уйти. Собрать сумку, сесть в машину и уехать к чёрту на кулички. Туда, где нет графиков и протоколов, где пахнет не хлоркой — полынью и рекой. Но куда ехать? В Кружилин? К отцу, с которым не разговаривал двадцать лет?

Задремал под утро. И сразу — сон. Чёрный, как донная вода. Дон стоял перед глазами, гладкий, маслянистый, без единой морщинки. Стоял на берегу босой, в трусах, и не мог пошевелиться — ноги вросли в песок. А из воды, из этой чёрной глади, поднималась рука. Женская, белая, разбухшая, с длинными пальцами, на которых болтались нити тины. Пальцы шевелились, искали, тянулись.

— Обещал, — сказал голос из воды. Тонкий, детский, обиженный. — Обещал, обещал, обещал...

Проснулся с криком. Сердце колотилось где-то в горле, простынь под спиной была мокрой насквозь. Не от пота — от воды. Холодной, пахнущей рекой, тиной, тем страшным, что приходит только во сне.

Лена уже ушла. На тумбочке записка: «Ужин в холодильнике. Буду поздно. Л.». Аккуратный, учительский почерк. Чужая.

Встал, содрал бельё, засунул в стиральную машину, включил интенсивный режим с отбеливателем. Потом долго стоял под душем, тёрся жёсткой мочалкой, смывал липкий, чужой, речной пот.

Вода уходила в слив прозрачная, чистая. Но в том, как она крутилась воронкой, почудилось что-то знакомое. Так же крутится вода, уходя в омут. Затягивает, всасывает, не отпускает.

Выключил воду, вытерся, оделся. Надел форму — строгий костюм, белую рубашку, галстук. Маска. В ней легче. В ней можно делать вид, что всё в порядке.

На работе день тянулся бесконечно. Отчёты, совещания, разнос начальника смены, подпись бумаг. Цифры на мониторе, схемы охраны периметра, графики дежурств — всё такое важное, такое настоящее. Только к горлу то и дело подкатывала тошнота, и во рту оставался привкус тины.

Телефон зазвонил в одиннадцать.

— Виктор Матвеевич? — голос с характерным южным оканьем, растягивающим гласные. — Это участковый из Вёшенской, Егорыч. Беспокою по печальному делу.

Молчал. Потому что знал. Знал ещё до того, как проснулся ночью в мокрой простыне. Знал, наверное, уже давно, просто не давал себе в этом отчёта. Гнал от себя мысль об отце, о доме, о Доне. А оно копилось, ждало, просачивалось.

— Отец ваш... Матвей Тимофеевич... — участковый запнулся, слышно было, как переминается с ноги на ногу, шуршит трубкой. — Нашли сегодня утром. В бане.

— Что значит — в бане? — голос прозвучал ровно, буднично. Как будто речь о сломанном кране. — Угорел?

— Не-е... — Егорыч вздохнул. — В бочке он сидел. Для полива. Металлическая, старая. С водой. Лицом в воду уткнулся и сидел. Врачи говорят — сердце. Может, прихватило, он и упал. А воды там по колено всего.

— По колено?

— Ну да. Сядешь в неё — по грудь. Он сидел, голову опустил и... захлебнуться, в общем.

Молчали долго. В наушниках шуршала тишина, слышно было, как Егорыч курит — характерное посапывание, сплёвывание.

— Вы приедете? — спросил участковый. — Тут бумаги подписать, дом опечатать. Да и похоронить надо по-человечески.

— Приеду, — сказал. — Завтра выеду.

— Ну, дай бог. Дорога дальняя. — Егорыч помялся. — Вы это... Виктор Матвеевич... Я вам вот что скажу. Лицо у него было спокойное. Очень спокойное. Будто он сам... ну, понимаете. Будто захотел и сделал. Не похоже это на сердечный приступ, нет. Я таких лиц не видал. Но врачи своё говорят, а я что... я ничего.

— Спасибо, — сказал. — Я приеду, разберусь.

Положил трубку и долго сидел, глядя в монитор. Цифры плыли, сливались, теряли смысл.

Отец умер. Человек, которого не видел двадцать лет, с которым не разговаривал, о котором старался не думать, — умер. Утопился в бочке с водой по колено. Или утонул сам. Или...

Вспомнил последний разговор. Год назад, звонок от отца — сам набрал, впервые за десять лет. Голос глухой, далёкий, как из-под воды:

— Витя, ты приедешь когда? Дом старый, мне одному не управиться. Крыша течёт, забор повалился.

— Некогда, бать. Работа. Лена болела. Потом как-нибудь.

— Потом, — отец усмехнулся. — Потом, Витя, уже некуда будет.

И повесил трубку.

Тогда не придал значения. Мало ли что старику кажется. А сейчас сидел и смотрел на фотографию на столе — Лена на фоне моря, улыбается, машет рукой. Чужая. Всё чужое. И только где-то глубоко, внутри, саднило. Ныло. Звало.

Домой вернулся поздно. Лена уже спала. Поужинал в одиночестве — разогретое жаркое, салат, стакан кефира. Потом стал собирать сумку.

Джинсы, рубашки, бельё. Дорога дальняя. Тысяча сто километров. Одному за рулём тяжело, но привык. За двадцать лет привык ко всему. К одиночеству, к чужим постелям, к телефонным звонкам с плохими новостями. Только к воде не привык. К той, что приходит во сне и оставляет мокрые следы на простынях.

Перед сном зашёл на кухню попить. Включил свет — и замер.

На полу, от окна к двери, тянулся мокрый след. Чёткий отпечаток босой женской ноги. Маленькой, почти детской. Пальцы, свод стопы, пятка — всё прорисовано, будто кто-то только что прошёл по мокрому полу.

Наклонился, тронул след пальцем. Пальцы стали мокрыми. Вода пахла тиной. Речной глубиной, холодом, тем запахом, который не выветривается годами.

Выпрямился, посмотрел на окно — закрыто на шпингалет. Дверь в коридор — закрыта. Откуда? Как?

Достал из-под раковины тряпку, стёр след. Тряпка стала мокрой, тяжёлой, с неё закапало на пол. Выжал в раковину — вода побежала чистая, прозрачная. Но когда тряпка коснулась дна, показалось: оттуда, из слива, кто-то смотрит. Белое пятно в темноте водопроводной трубы.

Отдёрнул руку. Тряпка упала в раковину. Вода не уходила — стояла в раковине чёрная, маслянистая, с зеленоватыми разводами, и в ней, в этой воде, отражалось не лицо — маска. Женская, с длинными мокрыми волосами, с открытым ртом, из которого текла тина. Вода плавно ушла с противным чавканьем, будто что-то проглотили. Тряпка осталась лежать на дне — обычная кухонная тряпка, синтетическая, в зелёный цветочек.

Выкинул её в мусорное ведро, закрыл крышкой. Выключил свет, вышел из кухни. В коридоре темно. Прошёл в спальню, лёг, не раздеваясь, свернувшись калачиком на краю кровати. Лена дышала ровно, спокойно. Лежал с открытыми глазами и слушал тишину. Тикали часы в гостиной. Шумел холодильник. За окном гул машин. Обычные звуки обычной ночи. И вдруг — прикосновение.

Кто-то гладил по щеке. Легко, нежно, кончиками пальцев. Маленькие, прохладные, мокрые пальцы провели по скуле, спустились к шее, остановились на кадыке. И начали сжиматься. Рванулся, включил свет. В комнате никого. Лена даже не пошевелилась. Подошёл к зеркалу, посмотрел на шею.

На коже горели красные следы — отпечатки пальцев. Чёткие, как у младенца, только сильные. Пять маленьких точек, на глазах синеющих, превращающихся в синяк. Поднял глаза на зеркало. Из-за спины, из темноты коридора, смотрела девочка. Белое платье, мокрые волосы, лица не разобрать — только белое пятно вместо лица. Стояла в проёме и не мигая смотрела. Резко обернулся. Коридор пуст. Только на полу — мокрый след босой ноги, ведущий в никуда. И тихий, едва слышный плеск, будто где-то далеко капала вода. Кап. Кап. Кап.

Не спал до утра. Сидел на кухне и смотрел на дверь в коридор. Вода в чайнике, когда наливал в кружку, показалась зеленоватой. Не стал пить.

Утром, перед отъездом, зашёл попрощаться с Леной. Та удивлённо подняла брови:

— Ты чего такой бледный? Не спал?

— Спал, — соврал. — Дорога дальняя, переживаю.

— Ну, давай, — поцеловала в щёку сухими губами. — Соболезную. Если что, звони.

— Позвоню.

Вышел из дома, сел в машину, завёл двигатель. И только на выезде из города, когда Москва осталась позади, а перед глазами побежала серая лента трассы М-4, позволил себе подумать о том, что случилось ночью.

Девочка в белом платье. Мокрые следы. Пальцы на шее.

Бред. Галлюцинации. Недосып, стресс, смерть отца — вот и всё объяснение. Мозг не выдерживает, подкидывает картинки, которых нет. Психосоматика, расстройство адаптации, острая реакция на стресс. Пять лет в охране, потом служба безопасности — знает эти термины, учили.

Включил музыку погромче, опустил стекло, впустил в салон горячий ветер. Пахло бензином, нагретым асфальтом, пылью. Обычные запахи обычной трассы.