Дон Буэн

Наконец тяготы сборов были позади. У Дон Буэна было всё для своего благородного начинания — ценный опыт, посвящение в рыцари, оруженосец, кошелёк, много белых сорочек и безграничный путь, проложенный лишь судьбой, что ведёт к великим подвигам.

— Ах, мой верный друг, — вдохнул полной грудью Дон Буэн, — как же насыщен этот воздух и как же безграничен этот простор, — он провёл рукой по зелёному полю вокруг них.

— Не могу не согласиться, Дон Буэн. Цветы кругом и в самом деле душисты, — начал Коник Арчибальд, — а простор Испании и в правду нам не пересечь и за месяц, я не говорю уж о землях всей Европы и заморских долинах мавров, которые, как мне известно, тоже имеют место в сем мире.

— Ох, Коник, вам всё цветочки да лужки, — сказал Буэн, явно обращаясь к природе своего оруженосца.

— Я, при взятой на себя чести служить непреклонно, вынужден возыметь наглость вам возразить, — Коник цокнул копытом, — что я вам не какая-нибудь кляча, — он покосился на дряхлого коня Дон Буэна, на котором тот был вынужден восседать по причине того, что его оруженосец был очень гордым, — а скаковая лошадь, воспитанная под стать окружению его величества!

— Потому я и избрал тебя следить за моим оружием, а потом, когда мы добьёмся моей цели, изберу тебя следить уже за своим графством.

Пока Дон Буэн говорил это, он так добродушно смеялся, что всё возмущение Коника сошло на корню. После недолгого молчания оруженосец спросил:

— Однако, если вы говорили не о цветах, то о чём же?

— Конечно же о духе приключений, и о многочисленных королевствах, ждущих своих спасителей. Ведь, как известно, хотя странствующие рыцари давно не совершали подвигов, устрашающие своими размерами чудища и поражающие своей подлостью великаны по сей день грозят королевствам. И по причине того, что я, как уже мной подмечалось, один из немногих, кто сегодня посвящён в рыцари, можете не сомневаться, что подвиги не заставят себя ждать.

— Ваша проницательность не поддаётся сомнениям, ваша милость.

При упоминании проницательности Дон Буэн заволновался:

— После столь долгого пути, о благородный друг мой Арчибальд, я только сейчас задумался, не забыли мы что при уходе?

— Это немыслимо. По крайней мере немыслимо будет возвращаться.

— И всё же я должен убедиться. Начнём с главного. Посвящающий меня обязал иметь сорочки. Имеются они у нас?

— Как я помню, сорочки вы держите при себе, все сорок штук, и за время нашего путешествия они всё ещё чистые и белоснежные.

Буэн осмотрел сумку и убедился в сказанном самолично:

— Так, кошель всё так же тяжёл, как и наставлял посвящающий, — Дон Буэн вновь спохватился. — А не забыли мы орудия для моих подвигов?

— Ни коим образом, ваша милость. Копьё в вашей руке, а щит висит на моём правом боку.

— А что же мой меч, коим должны быть обезглавлены драконы?!

— Он также висит на мне, и вы можете его видеть.

— Ты верно подметил, друг мой Коник, однако странствующему рыцарю не предстало высматривать, что где запрятал его оруженосец, хоть то и может быть перед глазами.

— Принимаю вашу волю во внимание.

— А что же по съестным запасам?

— Один мешок.

— Что?! Их же должно быть три! Как ты допустил их утрату!

Дон Буэн в исступлении указал на Коника пальцем и невольно замахнулся копьём.

— Так мы их съели.

Буэн вспомнил, как они обедали в привалах и тут же простил Коника, не подозревая боле его в утрате чего бы то ни было.

До полного молчания Дона отделял лишь один вопрос:

— А как дела обстоят с осликом, мой друг оруженосец?

— Он безнадёжен.

Коник так глубоко вздохнул, что другие слова были излишни. Однако Дон Буэн их потребовал:

— Неужели нет ни лучика надежды?

— Увы, Дон Буэн. Более упёртого и безразличного к школе светских приличий надо ещё поискать.

— Всё же я советую вам не прекращать своё начинание, мой друг. Каждый путь тернист. Особенно, если он пролегает из недр невежества к пику просвещения. И пусть вдохновит вас мой пример, ибо не было бы нас здесь и в мыслях не посмели б мы желать того, к чему уже сейчас так непреклонно стремимся, если бы меня останавливали трудности, кои тогда искренне воспринимались мной непреодолимыми.

— Соглашусь с вашей волей, милорд. Сейчас же положу целесообразным поберечь силы, если мы полагаем преодолеть этот холм.

Путешественники и в самом деле приближались к холму, и хотя он, как и всё поле вокруг, казался безобидным, Дон Буэн молча согласился со своим оруженосцем, и они оба стали восстанавливать дыхание перед подъёмом.

Дальновидность Арчибальда сыграла свою роль, когда они дошли до середины, ибо кляча Дон Буэна совсем выдохлась и не могла дальше идти под тяжестью своего всадника, а осёл начал проявлять всю свою упёртость, будто в отместку за весь прежний путь, что он был покорен. Так, и для Буэна, и для Коника, их непарнокопытные спутники стали обузой, кою пришлось силой тянуть за удила дальше.

Только на вершине эти тяготы закончились. Буэн в силу своего возраста утомился не хуже своей клячи. Коник же так стал бранить осла, что неволей случайному зрителю стало бы этого упёртыша жаль.

Но Буэн замер от другого — впереди виднелась великая возня. Дыхание его прервалось, хотя ещё миг назад он пыхтел.

На сколько было сильно его потрясение, настолько возросла и его решимость. Его сердце забилось, и с жаром в лице он воскликнул:

— Удача улыбнулась нам, как я и не смел мечтать!

Арчибальд, полный удивления, проржал:

— Где?

— Там, — благородный идальго указал ладонью вперёд. — Битва семи королевств.

Тяжесть этих слов свалилась на Коника с такой силой, что он невольно открыл пасть, но затем звонко цокнул и сказал:

— Так это ж овцы.

— Овцы?! Видно, дуб, с которого ты свалился, был поистине высоким, мой друг Арчибальд. Да будет тебе известно, что перед тобой войска Хуана Эрнандеса, Алинфарона, Артура, Пентаполина, Александра III, Карла VII и Ганса непобеждённого, и слехнулись в этой битве лучшие из благороднейших рыцарей. По гербам на щитах я уже определил доблестного Лауркалька, грозного Микоколемба, Киросска де Боличе, а по лицу, внушающему ужас за здоровье его обладателя, и самого рыцаря печального образа. Судя по неверности твоего предположения, ты впервые видишь такое зрелище, не так ли, Арчи?

— Да.

— Три войска против четырёх. Само небо повелевает мне вступиться за троих, так как их положение более тяжёлое и большинству их рыцарей лучше знакомо слово «Честь».

— Я провинциальный конь с малолюдных земель, потому не видал прежде столь большие стада.

— Довольно! Независимо от того, пройдёт твой страх и прочистятся ли твои очи, на поле боя тебе не место. Дай только щит, и я пойду.

Коник не сильно желал отдавать щит, но Буэну было достаточно до него дотянуться, потому он взял его сам.

Арчи запротестовал:

— Это безумие!

— Безумие — это не быть там, где ты нужен, — Буэн поднял копьё. — Пентаполин! Я, Дон Буэн, собираюсь вступить в бой под вашим началом ради правого дела, славы, и людского рода!

И Буэн ринулся вниз по холму.

Потерявший всякую надежду Коник лишь вдогонку вздохнул:

— Боже, помилуй душу его грешную.

Буэна это вдохновило, и, не сбавляя хода, он воскликнул:

— Благодарю за обращённую тобой ко мне веру свою, верный мой Арчибальд. Теперь настало время мне обратить свои молитвы к моей возлюбленной. Хмельнова Бутыльская, принцесса пивных долин и покровительница моих дум, если есть в тебе лишь капля сочувствия, выпей следующую кружку в мою честь, ибо подвиг этот я посвящаю тебе!

И началось то, отчего Конику захотелось иметь руки, дабы закрыть ими свои глаза. Неистовость, с какой Буэн сражался, заставило оруженосца оцепенеть. Благородный идальго колол копьём овец одну за другой, давал кому-то приказы, грозился ранее названным рыцарям, благодарил Пентаполина за оказанную честь и просто-напросто орал.

Как и прочая резня, длилась она недолго, хотя жертв уже и набралось восемь, ведь прискакали отовсюду пастухи. Они все вместе в жизни бы не перекричали кровавого рыцаря и испуганных овец, но они и не собирались, хоть и бранились громко. Справедливо положив, что до благоразумия чужака им не достучаться, они сразу вооружились пращами и стали обстреливать идальго камнями со всех сторон.

Дон Буэн, вопреки высоте облаков, в коих пребывал, осознал своё положение, хоть и на свой манер. Потому, закрываясь по мере возможностей щитом, он начал выискивать кругом полк лучников, не прекращая при этом, хоть и реже, колоть овец.

Буэн был железно уверен, что его целенаправленно обстреливал именно полк (ибо, и так верно, что меньшими силами отвлечь рыцаря попусту невозможно), потому пастухов не замечал.

Лишь когда один из них отчаялся от героичности, с коей Дон Буэн терпел боль и продолжал колоть овец, и галопом поскакал на кляче (не хуже Буэновской) на него, рыцарь отличил на поле боя пастуха и воскликнул:

— Глупец, что твоё простолюдие забыло здесь?! Беги, коли доро...

Глупец же свой замысел реализовал. Не сбавляя темпа и продолжая вращать пращу, он применил её как гасило прямо по лицу Буэна. Удар оглушил идальго и сбил его с седла. Дон Буэн пал.

Ещё одно потрясение оцепенело Коника. Всё, что ему оставалось, это безмолвно ждать занавеса. Пастораль закончилась. Актёры стали собираться. При сопровождении блеянья и брани, овец подгоняли прочь, убитых водружали на лошадей и ослов и также уводили. Лишь рыцарская кляча стояла, а Дон Буэн лежал, неподвижно.

Когда все уже вроде как уходили, один из пастухов, сразивший рыцаря, обратил внимание на фигуру Арчи на холме, и заговорил с другим пастухом.

До ушей Коника дошли такие слова:

— А это чей скакун?

— Что?

— Вон.

— А чёрт разберёт.

— Хорош с виду.

— Сдурел?! Мы уходим!

— Ну так я и уйду с ним.

— Если стража придёт, сам за покойника отвечать будешь, а мы уходим!

— Просто махнись со мной ослом. Моя кляча, коль скакуна поймаю, будет лишней.

— А ну и бог с тобой! Но клячу я тебе не верну.

Пастухи поменялись верховыми, и убивец Буэна направился на осле в сторону Арчи.

Коник оцепенел уже трижды. Его прежде не пытались так беспардонно похитить, и с учётом того, что он и до этого неслабо растерялся, не знал, что делать.

Пастух взобрался на холм до уровня Коника, остановился на относительной близости и спешился. После сделал пару шагов к оруженосцу, но затем с удивлением остановился, когда увидел подвязанного к лошади осла. Однако, видимо, положив, что это не самое странное явление за день, направился к Конику.

Коник же наконец оживился, начал пятиться и кричать:

— Бррр! Брр!

Но пастух не остановился. Когда же он оказался очень близко, Коник крикнул:

— Назад!

Однако пастух был то ли слишком пьян, то ли слишком глухой, то ли счёл, что ему лишь почудилось, потому взобрался на спину бедолаги.

Дон Буэн очнулся, когда услышал знакомый голос. Через не совсем целые зубы он еле прошипел:

— Арчи, друг мой! Я иду!

Он поднялся на одно колено и тут же был скован болью по всему телу. Собравшись с силами, идальго достал из кармана бутылёк с самодельным зельем и сказал:

— Только на тебя надежда.

После чего осушил бутылёк досуха.

Вопреки тому, что зелье состояло из таких благозвучных ингредиентов, как бегония, ландыш, мышьяк и пиво, Дон Буэну тут же скрутило живот и он пал обратно.

Пока благородный кавальеро делал это, Коник в свою очередь схватил обидчика зубами за его широкое одеяние и скинул навзничь, схватился зубами за рукоять меча, вытащил орудие с ножен и пронзил соперника.

Коник вновь стал обездвижен, как и пастух. Арчи молча смотрел на него. Так длилось до тех пор, пока до его слуха не дошли стоны Дон Буэна. Когда Коник увидел, что его хозяин всё же жив, он повернулся к пастуху, проржал «Да и хрен с тобой, засранец» и устремился к падшему рыцарю. Настолько быстро, насколько это вообще было возможно, оруженосец вместе с осликом уже стояли над своим покровителем.

Буэн сильно щурился от боли, но всё-таки рассмотрел над собой морду Коника. После выдоха Дон собрался с силами и сказал:

— Арчибальд, кажется, сегодня пострадала моя рыцарская честь.

Арчи сделал большое усилие, чтобы не сказать полное издёвки «Да?? И почему же это?», потому также глубоко вздохнул и спросил:

— Почему, Дон Буэн?

— Потому что я не защитил тебя, хотя и мог.

— Почему же вы не защитили меня?

— Потому что я не мог пошевелиться.

Конику оставалось только понимающе кивнуть, хоть он ничего и не понял.

Дон Буэн продолжил:

— Но больше меня волнует то, что после удара, который я пропустил исключительно из-за подлости нападавшего, мои зубы пострадали. Коник Арчибальд, не могли бы вы осмотреть их? Мне сейчас болезненно шевелиться, но вопрос о моих зубах уже съедает меня изнутри.

— Конечно, милорд.

Буэн начал натянуто улыбаться, что при его положении выглядело ужасающе, а Коник начал вглядываться в зубы. Это было неудобно. Из-за длинной морды Конику приходилось неестественно наклонять голову, от боли мимика Буэна постоянно дёргалась, как бы тот не пытался её сдерживать, и наконец, пытливый оруженосец слабо представлял, в каком состоянии пребывали зубы хозяина до этого события.

Так Коник пребывал отчасти в исследовании, отчасти в размышлениях, пока лицо Дон Буэна не скрючило окончательно, после чего страдалец вырвал.

Окрестности заполонил громогласный конный ржач:

— Да вашу ж, без сомненья благочестивую, мать!

После чего подданный ударил господина копытом в грудь, что оставило на выпяченном доспехе глубокую вмятину. Затем Коник стал старательно вытирать свою морду об траву, предварительно найдя клочок земли, не залитый кровью.

Дон Буэн же после небольшой отдышки приподнялся и уселся на земле.

— Друг мой Арчибальд, право, мне кажется, я переродился. Я не чувствовал такого облегчения с тех пор, как в прошлый раз распил зелье четырёх мудростей.

— Дон, вы опять пили эту отраву?!

— Вновь опровергаю ваше заблуждение, мой Арчибальд — это снадобье целительно для меня и прочих рыцарей.

— И яд для прочего здравого люда.

— Именно. Однако отчасти соглашусь с вами в том плане, что в ближайшее время мне надо быть аккуратнее и повременить с изготовлением нового зелья, ибо чувствую, что моё смертное тело не переживёт третье исцеление подряд.

Буэн огляделся по сторонам и спросил:

— Арчибальд, спутник моих странствий, а куда все подевались?

— Вестимо куда — их пастухи увели.

— Арчи, друг мой, честное слово, то, как вы каждый раз кличете колдунов, меня удивляет.

Арчи же глянул на холм и вспомнил ранее произошедшее недоразумение.

— А, колдуны увели не всех. Там, на вершине холма, лежит один... простолюдин.

— Думаешь, без сомнения благоразумный мой Арчибальд, он может что-то знать про колдунов? О нет, как моя рыцарская честь посмела так помыслить? Ты, верно, хотел сказать, что он в большой беде? Говори же.

— Ну, — начал Коник.

— Говорите, друг мой Арчибальд, ведь коли это так, мы не смеем медлить ни минуты,...

— Да...

— ...Так каков же твой ответ?

— Гм, если так можно назвать смерть, ваша милость.

— Печально это слышать. Увы, но это ожидаемо. Как бы даже лучшие полководцы не пытались уберечь невинных от войны, им всё равно не избежать жертв. Но почему ты обращаешь моё внимание на него? Я же не в силах ему помочь, и хоронить его у нас нечем.

— Возле него, так сказать, лежит ваш меч.

— Но почему же, бережливый мой Арчибальд, сей меч у него, а не у тебя?

— Он... выпал из ножен.

— Почему же ты не поднял его обратно?

— Если б лошадям было так просто брать и складывать оружие, думается мне, рыцари никогда бы не нуждались в оруженосцах.

Буэн наклонил голову, устремил взгляд в пустоту и сильно задумался.

Коник поспешил выбить его из раздумий:

— Давайте уже вернём этот меч, пока и его колдуны не украли.

— Верно. Только, Арчи, друг мой, помогите мне встать.

— Конечно, ваша милость.

Коник остановился подле Буэна, и хотя сам по себе не мог подать руку помощи, обладал достаточными элементами снаряжения, за которые Дон мог зацепиться. Так Дон Буэн и встал на ноги, в своей манере выразил благодарность, запрыгнул на свою клячу и последовал за своим оруженосцем до тела.

Пастух никуда не убежал, лежал так же и на том же месте, прибитый мечом. Коник и Дон Буэн стали над ним напротив друг друга.

Всмотревшись в лицо покойному, Дон Буэн сказал:

— Это же тот злодей, что под видом простолюдина сразил меня посреди битвы! Но, Коник, что с ним случилось и почему у него мой меч? Вы точно должны знать, если только не отдали мой меч первому встречному. Что вы скрываете, Коник?

— Я ничего от вас не таю, милорд. Просто так вышло, что в ходе разногласий я его немного... умертвил.

Лицо Буэна побагровело:

— Вы отомстили?!

— Нет! Нет, милорд, я защищался! Он пытался похитить меня и моего ослика!

— Если речь шла только о защите, с учётом того, что вы могли легко не признать, без сомнения, очень подлого рыцаря, в чём он, бесспорно, сам виноват, думаю, мне не в чем вас упрекать и по принципам поединка его вещи принадлежат вам.

— Ох... может, просто уйдём? Не думаю, что у него что-то есть.

— Эх, мой невнимательный Арчи, а как же это? — Буэн указал пальцем на мешочек, что висел на шее.

— О...

Мешочек был туго завязан сам по себе, а также подвязан к достаточно короткой верёвке, что была обвита вокруг шеи и тоже завязана. Мысль о том, как при попытке стянуть зубами этот мешочек с шеи пришлось бы волочить тело по всему холму, вызвала у Коника отвращение. Ну а пытаться этими же зубами развязать и верёвку, и мешочек, звучит уже как совсем глупая издёвка.

— Дон Буэн, думаю, вы больше меня заслужили этот мешочек.

— Немыслимо. Это же вы его сразили.

— Но вы его предварительно утомили.

— Он сам избрал вас соперником.

— Но он был сражён вашим мечом.

— Оружие исполняло волю ваших рук.

— У меня нет рук.

— Меч не обязан быть в руках, чтобы нести славу своему обладателю. К тому же отсутствием рук вы только подчеркнули своё мастерство. Право, из всех рыцарских романов, что я читал, ни один рыцарь, не говоря уже об оруженосцах, не мог похвастать тем же.

— Да ради ж рыцарского ордена, снимите уже этот мешок!

То ли от упоминания рыцарского ордена, то ли от отчаяния, с коим воскликнул Коник, Дон Буэн послушался.

Он сел на колено, немного осмотрев тело, нашёл у пастуха нож, взял его и аккуратно срезал злосчастную верёвку.

Коник выдохнул.

Дон Буэн поднялся с всё ещё туго завязанным мешочком и обратился к Арчи:

— Теперь этот трофей ваш.

Оруженосец вновь было испугался, но снова проявил свою близкую к коварству смекалку:

— А что там?

Дон Буэн даже не сказал ничего, а просто развязал мешочек. Из него он извлёк две монеты и скомканный лист бумаги, нужный, видимо, для того, чтобы те самые две монеты не звенели.

Однако, Дон придал ей куда большую роль:

— Коник Арчибальд, мы нашли послание!

— Ну и хрен с ним.

— Нет, Коник, мы обязаны узнать, что в нём. Если это письмо любимой, то вопреки ранее проявленной низости со стороны этого рыцаря, мы обязаны его доставить вместе с трагичной вестью. А если же это прошение короля, что более вероятно, с учётом того, как ловко этот рыцарь пытался отвлечь внимание монетами (коих только простолюдину на обед в кабаке и хватит), то это наш шанс проявить себя и заполучить столь желанные королевство для меня и герцогство для тебя.

При упоминании благ, коими достижениями и был намечен их путь, Коник заинтриговался, и когда Дон расправил лист, он подошёл к рыцарю и вместе с ним стал читать.

Текст на листе гласил следующее:

«Дон Кихот. Его влияние на советское и постсоветское пространство бесспорно.

Начнём с того, что как это произведение вообще попало в школьную программу? Как допустили роман (с учётом культа чтения, что существует по сей день), где главный герой от чтения отупел, есть откровенно сортирный юмор и Дон Кихот может так оскорбить чужую мать, что если бы советские родители услышали такое от своего чада, просто дали бы дуба.

Мне загадка, вам интрига.

Ещё любопытно то, как самая прямолинейная из наиочевиднейших сатир на рыцарские романы и эпоху в целом умудрялось заряжать молодое поколение романтикой рыцарства.

Возможно, я себе выдумываю, ведь я домосед и особо за людьми не слежу, но по медиа шуму всегда складывалось впечатление, что Дон Кихот — это роман, где рыцарь где-то рыцарствует с оруженосцем и зачем-то однажды дрался с мельницей, и все хотят быть как он, токо не драться с мельницей, а «танцевать» с ней. Я то и прочёл эту книгу, чтоб узнать — а зачем вообще мучить мельницу?

Что по содержании книги, думаю, она заслуживает своего статуса, хоть и шибко водяниста. Я не о длинных речах Дон Кихота, ведь в этом есть явный прикол. Я скорее о том, что растянуто глаголят почти что все, особенно автор. Иногда растянутость переходит все границы и порождает откровенно лишние секции.

Как пример, противопоставление сознания Дон Кихота и реальности. Само по себе оно бесхитростно и прямолинейно: вот он видит замок — а это кабак.

Однако потом к самопальному рыцарю присоединяется Санчо Панса. И вот он — идеальный, вроде как, дуэт: тот, кто витает в облаках при мыслях о будущем и тот, кто витает здесь и сейчас. Кто видит иллюзии и кто видит реальность. Теперь читатель не нуждается в разжёвываниях автора. Эту обязанность взял на себя Санчо. Казалось бы.

Но что мы видим? Примерно это:

Дон Кихот увидел движ впереди. Ему почудилось, что это войска, но вообще-то это овцы. Тогда бравый идальго сказал своему оруженосцу:

— Смотри, войска.

А Санчо прищурился и сказал:

— Так это ж овцы.

Как говориться, зачеркните лишнее.

Когда речь заходит о лишнем, нельзя также не вспомнить и рассказ пленника. Возможно я не уловил эту испанскую то ли постиронию, то ли метаиронию, то ли протоиронию, но когда в унылой истории никому не нужного чела, растянутой на три главы, я мог пропускать целые абзацы, не рискуя упустить при этом и капельку от детальки повествования, то, как по мне, шутка как минимум затянулась.

Клоню я к тому, что будь текст с подобной концентрацией воды написан сегодня, написавшего его заслужено прозвали бы бездарем.

Является ли Мигель де Сервантес бездарем? Уверен, что нет. Я и сам думал: что такое это ваше писательство — сидишь и пишешь, что в голову взбредёт. Однако, как не парадоксально, столь нетребовательный к технологиям вид творчества, как письмо, по всей видимости тоже развивается.

Даже в самой признанной классике мы так или иначе видим воду или наречие как средство описания настроения (эти нескончаемые «хладнокровно, стыдливо, многозначительно, злобно, резко, недоверчиво, и т.п. и т.д. заметил он» вместо нормального описания, а то и вместе с ним). Так что да. Думаю, дух времени просто бы не позволил М.Сервантесу написать иначе. А когда я узнал, что в лирике феодальной Японии у героев имена появились только к X веку, я в этом суждении укрепился.

Но стиль стилем, а за рамками этого у М.Сервантеса полно откровений и новаторских идей.

По откровениям — если вы думаете, что выше я сказал про «эпоху в целом» лишь для красного словца, не поленитесь прочитать предисловие от автора, где узнаете, зачем и как в старых книгах писали латинщину, отсылки на всё великое и, самое главное, зачем в начале Дон Кихота написано десять сонетов.

Из новаторского — автор, по-видимому, смекнул, что из похождений двух возмутителей спокойствия нормального романа не выйдет, поэтому книга пестрит любовными драмами разной продолжительности с порой неожиданной (особенно для ценителей пушкинского «не любит — добейся») моралью, в которых герои порой совершенно не принимают участия.

Серьёзно, когда приходит финал долго раскачиваемой истории о четырёх разбитых сердцах, автор будто намеренно уложил Дон Кихота спать, дабы он не портил молодым счастья.

Кроме того, герои могут находить рукописи, и, не поверите, вам придётся читать их вместе с ними. Притом часть из них — преддверие будущих событий, часть — расширяют понимание нынешних, а часть — просто есть.

В одной из глав герои в кабаке чисто нашли рассказ, а лиценциат попросился его почитать, и читается он всю следующую главу, после чего священнослужитель заключает: «Не, ну написано нормально, моралька есть, правда неестественно малость — герой уж больно туповат. 6/10».

И всё. Это никак не выстрелит. Герои тупо сели почитать. Им тоже, знаете ли, надо развлекаться.

Так к чему я вёл: вы понимаете уровень? М.Сервантес за более чем 400 лет до игровой индустрии создал концепцию побочек и записок!

Ну, в каждой шутке есть доля шутки, для каждого зануды с примером древнее есть затычка, а для каждой писанины есть финал.

Я написал здесь всё, что хотел. Теперь вы, счастливые обладатели этого текста, можете сжечь его и отопить свой дом. Обладателям же других средств распространения сочувствую».

В Конике преобладало недоумение:

— Что же это может значить?

Буэн, не прекращая морщить лоб, сказал:

— Не знаю, но это явно выдаёт наше происхождение.

Коник фыркнул:

— Лучше б эти пастухи нам барашка оставили.

— Да... только откуда он, посреди то битвы, возьмётся?

Коник косо посмотрел на своего покровителя, затем глянул на покойного пастуха. Тот одним глазом смотрел на него.

— М-м-милорд... — Коник указал копытом на тело.

Дон Буэн повернулся к пастуху. Тот же к этому времени уже закрыл глаз и нервно задышал. Дон подпрыгнул к телу и наклонился. Его лицо нависло над лежащим.

Уста Буэна произнесли:

— Милсдарь, пребывает ли доселе ваш дух в теле?

Пастух зажмурился. Дон Буэн повернулся к Конику. Тот, как сказали бы о человеке, пожал плечами. Буэн повернулся обратно к жмурику и продолжил:

— В любом случае должен уведомить вас, что меч, коим вы прибиты, принадлежит мне, и я выну его, пусть это и может привести к вашей кончине. В связи с этим спрошу — надо ль вам время на молитву Господу или последнее обращение к своей возлюбленной?

Пастух зажмурился ещё сильнее, а ладони его жадно хватали землю.

Коник подошёл к Дон Буэну и сказал:

— Думаю, он хочет, чтобы мы признали его мёртвым.

— Да будет так, — воскликнул Дон и вынул свой меч. Клинок сего орудия, хоть и был слегка в земле, засверкал на солнце и поразил как Дона, так и Коника.

— На нём нет крови! — заметил бравый идальго.

Оруженосец ткнул копытом по месту, куда ранее был воткнут меч, и оно провалилось вплоть до земли. Дон заметил находку друга и ударил ногой левее от места приземления копыта. Из рта пастуха вырвался воздух — Дон попал в живот.

— Подлость сего рыцаря не перестаёт меня удивлять, Арчибальд. Он намеренно надел столь широкое одеяние, дабы скрыть истинную худобу своего тела. Но почему он не бежал с моим мечом, когда вы его оставили даже без присмотра ослика?

Арчи, к коему и обращались, ответил:

— Думаю, первое время он сам верил, что умер. А ослик, как я и говорил, безнадёжен, в связи с чем и ненадёжен.

Дон Буэна ответ удовлетворил, и он вновь обратился к пастуху:

— Рыцарь без титула, герба, совести и чести, признаёте ли вы, что проиграли в честном поединке с моим оруженосцем, Коником Арчибальдом?

Пастух не ответил. Его лицо ничего не выражало кроме боли от недавнего удара.

— Раз так, — продолжал Буэн, — то, каким подлым бы вы не были, вы должны также признать и то, что по правилу поединка мы можем забрать ваш мешок. Однако, вопреки отвращению, кое вызывает во мне ваша подлость, я всё же проявлю к вам благородие и верну текст, дабы он мог служить вам дальше.

Дон Буэн скомкал лист и кинул его на грудь пастуха. Тот вздрогнул, но продолжал старательно не открывать глаза.

Только наш идальго водрузил свой меч в ножны с гордостью за то, что решил вопрос с максимальной доблестью и честью, как Коник воскликнул:

— Дон Буэн!

Оруженосец копытом указал направление. Желатель Бутыльской повернулся и увидел в относительном отдалении (шагов пятьсот) две фигуры.

— Надо уходить, — заключил Коник.

— Это стражники. Мы должны их встретить. Будет несмываемым позором, если они примут нас за трусливых мародёров.

Коник покосился на залежанца и засомневался, но всё же согласился с Доном и они стали ждать. Стражники приблизились со словами:

— Стоять. Стража Лам Мурсии.

— Приветствую, братья по оружию, — сказал Дон Буэн. — Пришли выразить благодарность за то, что битва за Пентаполина не перешла в город?

Стража покосилась на идальго. Затем пастух вскочил на ноги и воскликнул:

— Меня убила говорящая лошадь!

— Лжец! — крикнул Дон Буэн.

— Говорящая? — уточнил первый стражник.

— Убила? — уточнил второй.

Пастух замахал руками:

— Убила! Убила! Мечом, зубами, словом!

Дон Буэн начал багроветь от обилия лжи. Один из стражников повернулся к Конику и усмехнулся:

— Признавайся, убила?

— Бррр! — Коник замахал головой, отнекиваясь. — Брр-брр! Б, р, р.

Стражникам ответ показался странным.

— А, — Дон махнул рукой в сторону пастуха, — то сын распотаскушки и простушки. Что дело таких слушать. Давайте уже испьём пива в ближайшем кабаке.

— Нет, служба, мы тут вообще из-за резни, — стража почти в край запуталась.

— Матерь божья! Я же умер!

Сей последний штрих от пастуха в полной мере укрепил стражу во мнении, что их собеседники умалишённые и их времени не стоят.

— Так, убирайтесь! — прикрикнул один из них. Пастух умчал прочь, примерно в том же направлении, куда ранее удрал его недавно менянный осёл.

— Это вы верно с ним, — похвалил стражу Дон Буэн.

— Вы тоже убирайтесь.

— Что ввело вас в заблуждение полагать, будто есть в сем мире сила, способная ввести меня в бегство? — Дон Буэн взялся за рукоять меча.

— Здесь разбойник бродит, — второй стражник решил снизить накал.

— Разбойник?

— Да, конченный, овец рубит, — подхватил за товарищем первый.

— Какой ужас, и где мы начнём поиски?

— Это наша забота, вам здесь не место.

— Не место?! — возмутился Буэн. — Где несправедливость, там всегда моё место. Какой-то разбойник не испугает меня и тем более не помешает испить с вами пива!

Первый стал тщательней подбирать слова:

— Ваша помощь излишня. Ступайте, э-э-э... дальше.

— Не... — было начал оскорблённый идальго, но хитроумный оруженосец ткнул его мордой, — ...в твоём положении указывать членам рыцарского ордена...

Коник уже толкнул Дона лбом, что тот даже пошатнулся:

— Бррр!

— Что?! — со сжатыми кулаками проскрипел зубами Буэн.

— Брр, брр, — Коник кивал головой в сторону, противоположную от места конфликта.

— Не сомневайся, Коник, я тоже жажду проломить череп этой тыловой крысе!

— Эй! — первый сделал шаг с намерением.

Коник встал перед рыцарем, пряча его за собой. Буэн в свою очередь ловко обошёл Арчи и продолжил уже с упрёком:

— Но оруженосцам, как я говорил уже много и много раз, не подобает заступаться за покровительствующего им рыцаря. Конечно, это и в близкой мере не так же постыдно и дерзко, как выходки этих тыловиков, однако...

Терпение покинуло уже второго, и он тоже сделал шаг. От такого положения дел Коник совсем отчаялся. Он стал просто скакать, прыгать и бодаться на месте, не забывая при этом из всех сил кричать своё убедительное «Бррр».

Злость у стражи вновь перешла к изумлению:

— Что с этой клячей, её то мать!

— Это скаковой конь! — заступился Буэн. — Его честь и род почище многой знати, вы, выродки той же потаскушки, что породила бежавшего лжеца!

— Иди нахер! — первый ударил идальго рукой по голове.

Рука та была в защитной рукавице, потому, коли не шлем, наш идальго там бы и слёг. Но вместо этого он отшатнулся шагов на шесть, что отдалило Дон Буэна и было ему только в благо. Мало того, удар оказался настолько удачным, что самодельное забрало, на кое идальго не рассчитывал и вообще позабыл, упало. К сожалению, из-за того, что забрало в своё время заело, Дон Буэн забыл сделать вырезы для глаз, однако того, что имелось, уже воодушевило.

Бравый воин достал меч и предвестил начало боя пламенной речью:

— А-А-А-А-А-А-А!

После чего стал рубить воздух вокруг себя. Сложно определить, что Дон Буэн делал ужаснее — боролся или ругался. Только одно было ясно — в сочетании это подействовало на стражников. Они боялись подойти к рыцарю и не могли предугадать его следующий манёвр, потому стояли и следили за каждым его шагом.

Так же за бравым рыцарем следил и Коник. Но не воспевались бы в этих строках его хитроумность, если бы он после этого не посмотрел на стражников, потом на Буэна, потом на стражников, и не родил хитроумный план.

Исполнение не заставило себя ждать. Коник налетел на двоицу и сбил обоих с двух копыт, отчего стражники упали на копчики, что удвоило ущерб.

— Бррр!

Отчётливо произнести это — вторая часть плана. Голос Коника обратил на себя внимание идальго. Тот перестал биться и попытался поднять забрало. Это вызвало затруднения. Благо, оно было из, хоть и выкрашенного под металл, но картона, потому Буэн без труда его вырвал.

Вид падших врагов, что открылся перед Буэном, обрадовал его достаточно, чтобы забыть утрату забрала.

— Ха! — Дон выбросил семидневный труд на землю. — Пали, бастарды?

Стражники не шевелились. Дон Буэн направил на них меч и продолжил:

— Теперь, коли дороги вам ваши жизни, вы отправитесь к владычице дум моих, Хмельновой Бутыльской, и передадите ей, что сражены вы Дон Буэном и посланы им к ней, дабы она уже решила вашу судьбу. Устраивает ли вас эта участь?

В этот момент Коник стоял за спиной победителя и кивнул стражникам. Те намёк поняли и осторожно ответили:

— Д-д... — начал первый.

— а... — закончил второй.

Конику уже осточертел этот холм, потому начал подталкивать Дон Буэна к уходу мордой, пока тот продолжал:

— Да, и то верно, мой Арчи. Вы, неблагодарные твари, даже моего присутствия не достойны.

— Бррр.

— А я при этом с вами бился!

— Брр.

— Это самое достойное событие в ваших жизнях, ибо никто больше не окажет вам соизмеримой чести, проживите вы свои подлые жизни и тысячи лет!

— Брр.

— И знайте, что ваша глупость увековечит вас, ибо милосердие, кое я проявил к вам, будет поражать люд и воспеваться наравне с героизмом, которое я проявлю в битвах с великанами!

— Бррр!

— Ничтожества, спасённые лишь моим милосердием. Выродки, не чтящие пьянки с посвящёнными, — Коник дотолкал милосердного идальго достаточно далеко, чтобы из-под холма выглядывала только его голова. — Да вас сразила бы даже моя лошадь!

— Да идём уже! Идём. Кляча, цок-цок.

Стражники таращились на три уходящие фигуры, а затем зажмурились и быстро затрясли головами. Когда они открыли глаза, от троицы и след простыл. По крайней мере, им хотелось в это верить, потому что если всматриваться в даль, всё ещё можно было рассмотреть мужчину, лошадь и осла (а также поспевающую за ними клячу).