Дон Рамон и петух жареный

В одном стольном высокогорном граде К. а жил да был, поживал дон один – по имени Рамон, по фамилии длинной Айала-и-Сандоваль. Жил себе и не тужил, однако. Вставал кажно утро в шесть утра, променадился по асьенде своей родимой, откушивал чашку какао настоящего с пенкою, закусывал ананасиком свеженьким, а потом за книжку садился. Почитывал до обеда – а там уж и сон сиестный дневной.

А как просыпался, так сразу же умывался ключевой водицей, переодевался, надевал белое сомбреро и набувал свои сапоги лучшие – из крокодиловой кожи, в пупырышку. Брал гитару и шёл со своими амигос в кабак какой местный. Но более всего любил ходить к одной сеньорите Марианне, которая таверну держала. Уж очень она завлекательная была, хоть и индейских кровей. Сеньорита, естественно, а не таверна.

В общем, любил Марианну дон Рамон до беспамятства! А оно у него быстро наступало – аккурат опосля пятого или седьмого стакана рома с текилою. Выпьет, бывалочи, и кричит:

– Ах, амор, женюсь! Непременно женюсь! Увезу тебя я в тундру, где белы люди клюкву граблями собирают, а белы медведи на трёхструнках странных мелодии быстры и жалостливы наяривают!

– Увы нам, дон Рамон, – только и улыбалася в ответ хозяйка таверны, – это так долго, дорого и холодно. Лучше испейте-ка вы канеласы* горяченькой! С пылу, с жару, только сегодня, только для вас сготовлена!

И пил канеласу дон Рамон. И платил за выпитое. А более ничего не помнил. Амигос его под светлы рученьки подхватывали, да так до асьенды родимой в забытьи и тащили. Там его слуги верные раздевали, в постель клали, а в шесть утра всё по новой начиналося. Какао, променады, чтения, сиестный дневной сон, сапоги крокодиловой кожи, в пупырышку, сомбреро, мысли о женитьбе и так далее.

Но однажды вот не нашлось амигос, что под белы рученьки потащили б Айала-и-Сандоваля домой. Так и упал он пьяненьким мордою на стол, аккурат возле петуха жареного. Глядь-поглядь, а птица сия наглая, с корочкой золотистою, смотрит на дона глазом мёртвеньким. Смотрит и клювом гадким ухмыляется. Мол, от ты бухуща испаноговоряща скотина! Опять лыка пальмового не вяжешь!

Рассвирепел тут дон Рамон от наглости петушиной такой.

– Выходь, – орёт, – курья рожа, на бой честный! Я те рыло-то подправлю! – и кулаком по столу стучит так пьяненько.

Петух жареный, услыхав такое, аж взоржал в тарелке своей. И ка-а-а-ак клюнет дона в лоб его крепкий доний!

– Не соперник ты мне, чудо кожаное, двуногое! – вещает птица в золотистой корочке. – Прекращай бухать, а не то найдут сомбреро твоё беленько под забором ближайшим, и свадьбы с сеньоритой Марианной не состоится. У неё-то женихов немерено, не смотри, что она индейской крови! И потрезвей тебя, дурачка, видали!

Так смолвил дону Рамону петух жареный, потом соскочил внезапно с блюда, клюнул напоследок в мягко пятое место – и, как был в корочке, так и свинтил на улицу. Поминай как звали!

Айала-и-Сандоваль после этого случая с алкоголем крепким завязал. И со слабым тоже. А то ведь кому ни рассказывал, никто не верит. Дескать, петухи жарены не говорят, в лоб и мягко пятое место не клюют. А по улицам расхаживающих их и вовсе не видали. Даже ближайшие амигос на такие бредни пальцем у виска крутили, списав всё на перепитие и горячку чёрную.

Дону Рамону ничего не оставалась, как завязать с гулянками, жениться на сеньорите Марианне, на асьенде бананы выращивать да их хмурым белым тундрякам с клюквой и медведями за окиян сплавлять. Всё деньги!

Но потом донья Марианна, как и любой приличной жене положено, родила наследника. Дон Рамон поначалу решил это дело не обмывать, памятуя о том, что петух жареный сказал. Да только амигос настояли. Ты чего, не мужик совсем? Ну, Айала-и-Сандоваль подумал, подумал, недолго так, да и согласился. От одного раза вряд ли чего убудет, да и повод-то как никак, а серьёзный! И пошёл кутить в таверну, надевши белое сомбреро и набувши любимые сапоги крокодиловой кожи, в пупырышку.

Пил, пил, бухал, бухал, за воротник заливал… Да так и допился до петуха жареного. Только глядь – ан он уже не жареный, а чисто железный! И плоский. Ну что твой флюгер! И торчит на самом видном месте – на церкви местной.

– Ишь! – удивился дон Рамон и смачно икнул.

– Кукареку, придурок, я предупреждал! – сказал железный петух и слетел прямо к дону Рамону…

Поутру нашли амигос возле забора только белое сомбреро друга своего закадычного. А вот самого Айала-и-Сандоваля и след простыл! Искали его везде по асьенде, кабакам и тавернам, даже соседним городам – всё едино. Как сгинул дон Рамон. То ли с горы какой навернулся, то ли реально уехал к тундрякам клюкву собирать и на трёхструнке странной мелодии быстры и жалостливы наяривать.

Ну, донья Марианна долго горевать не стала. Прибрала бизнес банановый в свои вдовьи руки да отвадила от дома всех амигос прежних. С той поры и повелось в одном стольном высокогорном граде К., как рождается дитя какое, мужики не проставляются и белы сомбреры не носят. А вот жёны, если хотят отвадить супругов от змия зелёного, петухов жареных кажный день готовят. Авось, как клюнет – и перестанет глава семейства пить горькую.

И только потом как-то заметили, что на одной из церквей флюгер в виде петуха плоского железного внезапно сапогами обзавёлся. Ровно такими же, какие на доне Рамоне в ту ночь были – крокодиловой кожи, в пупырышку.

_____________________

*канеласа/канеласо – горячий алкогольный напиток с корицей на основе рома