Дора. Разбитая чаша

«Два глотка, и я буду свободна», — мысленно успокаивала себя Дора, сжимая флакон с антидотом.

Хрупкую золотовласую девушку хмуро разглядывал высокий, широкоплечий брюнет, вальяжно облокотившись на спинку стула: он уже выпил нейтрализующее зелье и освободился от амурных чувств — следующий шаг за ней. Но, одетая как на похоронах, в чёрное, Дора замерла напротив и обречённо смотрела на алеющий за окном рассвет — почему она медлит?

В зелёных глазах девушки отражалась заря, а в сознании пылали картины вчерашнего вечера. Дора была не прочь всё забыть, но отчего-то вновь и вновь возвращалась к воспоминаниям, беспокойно ища ответы в них.

Кто заставил её плутать по мрачным коридорам поместья в Лире? Папочка, который на радостях устроил свадьбу в новом имении? Сестра-близнец, вынужденная выйти замуж за старика? Или подслушанный приказ ненавистного жениха Коры вылить в ритуальную свадебную чашу целую склянку любовного зелья? Никто и ничто, кроме страха за младшую сестру, спасти которую от сальных лап скользкого Руди могла лишь Дора.

И она спасала. Бежала к ней, как сумасшедшая: сжав кулаки и не глядя перед собой. Поворот, поворот — зачем создавать лабиринт внутри дома — снова поворот, и…

— Аккуратней! — пробасил Владми́р, роняя поднос с хрустальным бокалом.

— Простите, — пробормотала Дора и опустилась на пол, помогая младшему сыну мерзкого Руди собрать осколки.

— Я сам, — Владмир грубо перехватил руку девушки.

Зачем он полез? Из-за него Дора порезала пальцы — щиплет.

«Вот козлина, даже не извинился!» — возмутилась про себя Дора, поднося кровоточащую рану к губам. — «Яблоко от яблони, как говорится…»

Они познакомились только утром, но надменный брюнет уже успел вывести Дору из себя: столько самодовольства и наглости могло уместиться исключительно лишь в отпрыске гадкого старика. Прожигая ненавистью, Дора с отвращением смотрела на раздражённые движения Владмира, всей душой желая скорейшей смерти ему, его семье и его будущим детям.

Без малейшего укола совести, не замечая испепеляющих глаз Доры, Владмир спешно забрасывал липкие стекляшки на серебряное блюдо и вдруг… порезался сам — мгновенная карма.

Дора еле сдержалась, чтобы не захлопать в ладоши перед нахальным… красивым лицом — красивым? Наверное, она подобрала не то слово, чтобы описать длинные густые ресницы, прямой острый нос и потрескавшиеся, сухие манящие губы. Дора зажмурилась и, тряхнув головой, сбросила мутное, вязкое желание прикоснуться к смуглой коже брюнета, — кажется, отпустило.

Вот и замечательно: от Доры зависит судьба сестры, а она отвлекается на обветренные губы циничной сволочи в пятом поколении.

Дора удовлетворённо вздохнула, попутно втянув полные лёгкие дурманящего древесного запаха духов Владмира: вкус хвойного леса после дождя вернул её в детство, когда она беззаботно играла у реки и никому ничего не была должна… — какой пьянящий аромат, какие будоражащие губы — стоп!

Дора резко распахнула глаза и, наткнувшись на изучающие её вертикальные зрачки в жёлто-оранжевой радужке, от неожиданности подалась назад и неуклюже приземлилась на отрезвляющий холодный пол.

Внезапно Владмир протянул ей руку, помогая встать. От прикосновения к предложенной ладони тело девушки отозвалось сотней ударов молний.

Дора закашлялась.

— Всё в порядке? — обеспокоенно спросил мужчина, аккуратно поправляя выбившийся из тугой причёски непослушный золотой локон, щекочущий скуластую щёку Доры.

Глядя в пол, девушка активно закивала.

Градус неловкости между стоя́щими слишком близко Владмиром и Дорой достиг предела. Все мысли девушки вытеснил необъяснимый испытывающий интерес: а что если…

Дора набралась смелости и подняла голову, бесстрашно глядя в медовые глаза коварного хищника, готового в любой момент разодрать тебе горло: нет, она не станет его очередной жертвой, она не поддастся, она устоит, она…

Стала. Не устояла. Поддалась.

Мгновенье, и играющая с её прядью ладонь Владмира перемещается на затылок, подталкивая добычу навстречу опасному зверю. Дора не сопротивляется — Дора всё позволяет: она с охотой отвечает на поцелуй и с любопытством прижимается к горячему торсу, обтянутому тёмной рубашкой, она изгибается от наслаждения под исследующими её тело мужскими руками и запускает пальцы в жёсткие волосы брюнета. Дора забывается. Дора тонет. Страсть безжалостно снова и снова опадает сверху тяжёлой волной: разве можно бороться со стихией?

Владмир, не отнимая губ, рывком прижимает Дору к каменной стене и запускает руку под её короткое траурное платье. Дыхание рвётся, пульс ускоряется, мысли… да пошли они к чёрту.

Разве Дорой кто-то управлял, когда она бесстыдно захлёбывалась от мокрых поцелуев? Её кто-нибудь принуждал? Она всего хотела сама. Она сама зашла в первую попавшуюся пустую гостиную, сама увлекла за собой Владмира, сама с упоением гладила его трёхдневную щетину и разделась тоже сама. Если кого-то и винить, то только себя, — но тем вечером, упиваясь рапсодией неисследованных чувств, Дора никого не винила.

Может, всего бы этого и не произошло, знай Дора, что в полночь её разбудит скрипучий крик гадкого Руди, бранящего сына за то, что тот не явился пода́ть ритуальный кубок, из-за чего старика чуть не зарезала в первую брачную ночь его молодая жена. Дора, скрываемая в темноте широкой голой спиной Владмира, не видела лица жуткого мужа сестры, но жалела, что Кора всё-таки не вспорола ему брюхо. А Владмир…

Владмир держался неплохо: не раскрывая личности его спутницы, прячущейся за тонким пледом, стойко выслушал претензии отца и ледяным голосом пообещал зайти к нему утром. А едва старик ушёл, Владмир обратился к Доре: всё тем же сдержанным отстранённым тоном он извинился за то, что разбитая чаша предназначалась не им, — какая ирония…

За окном пылало яркое небо, предупреждая появление солнца, а Дора задумчиво рассматривала флакон: почему так трудно сделать этот шаг, отказавшись от пережитых ночью чувств?

— Пей! — с нажимом приказал статный брюнет в помятой рубашке.

«Пора», — с досадой подумала Дора и опрокинула залпом горький напиток.

Всё кончено. Златовласая девушка с вызовом посмотрела в медовые глаза и, сглотнув желание снова впиться в обветренные шершавые губы, ледяным голосом спросила:

— Когда подействует?