Дорога до завтра

Он проснулся за минуту до звонка. Так бывало часто. Будто тело знало время лучше часов.

Свет ещё не заполнил окно и только сквозь жалюзи просачивался сизый полумрак с улицы. Где-то дальше, у железнодорожного моста, завывал утренний гудок, и этот звук стал привычным, как голос соседа или скрип паркета в прихожей. Реан медленно сел на кровати, провёл рукой по лицу, потом не торопясь, с хрустом в плечах потянулся. Спина опять ныла, но это была знакомая боль. Своя.

Он умылся холодной водой, заправил постель, надел рубашку, поверх накинул старую серую куртку. Куртка когда-то была форменной, но пуговицы давно заменены, а ткань истёрлась на локтях. Реан любил её: в ней было что-то спокойное, как в краске на стенах дома, который не красили с детства.

Улица встретила шумом и копотью. Слепо блестели стекла, вдоль тротуара шли такие же, как он: сдержанные, молчаливые, будто жизнь проходила не здесь, а где-то в другом месте, где-то по радио, по письмам, по заголовкам газет.

Он свернул за угол, к булочной, и встал в очередь. Хлеб сегодня был чуть дороже, но никто не возмущался. Реан не любил жаловаться ни слухом, ни мыслью. Просто ждал. В соседнем киоске уже продавали утренние выпуски.

— «Рак назначен главой», — пробормотал кто-то в очереди, и кто-то другой сразу добавил: — «Ларон отрёкся».

Эти слова вспыхнули внутри, как вдруг ударивший запах керосина. Реан обернулся. Газеты были на виду — жирные буквы, чёрное на сером:

«ЛАРОН ЯСНЫЙ ОТРЁКСЯ. ЭДАН РАК — ГЛАВА ПЕРЕХОДНОГО СОВЕТА»

Он на мгновение не поверил глазам. Как будто смотрел не на газету, а на давнюю фотографию. Старое имя. Очень старое. Почти забытое. И невозможное.

Он купил один экземпляр, поблагодарил киоскёра, свернул газету трубкой и долго не разворачивал. Шёл по улице, слышал, как люди спорят, обсуждают, кричат, смеются. Но внутри него было тихо. Слишком тихо. Как будто что-то сдвинулось, и этот сдвиг был не снаружи.

Когда Реан всё-таки развернул газету, руки дрожали слегка, почти незаметно.

Он увидел лицо — немного постаревшее, с короткой бородой, строгим взглядом. И имя под снимком:

Эдан Рак.

И всё вернулось.

…Он тогда ещё звал его просто Эдан. Без фамилии. Без важности.

Эдан был младше на пару лет, но уже тогда будто из другого материала. Когда остальные гоняли железные шайбы и спорили, у кого отец работает ближе к центральному району, Эдан сидел с обрывком бумаги и рисовал то ли мост, то ли подъемный кран, которого в округе отродясь не было.

— Ты зачем это? — спрашивал Реан, тогда подросток, уверенный, что главное в жизни — уметь быстро драться и не ронять хлеб.

— Просто, — отвечал Эдан. — Хочу понять, как оно всё держится.

Он всегда хотел понять. Всё. Даже то, что не поддавалось объяснению. И в этом было что-то странное и почти раздражающее. Тогда Реан считал, что слишком много думать — значит, быстро разочароваться.

Вечером, когда взрослые пили густой чай с солью, а старшие соседи спорили о повышении угольной пошлины, Эдан слушал по-настоящему. Сидел с краю, молча, а потом мог пересказать всё слово в слово.

— Всё в себя впитывает, как губка, — шутила старуха из нижнего дома.

— Наверно, — спокойно говорил он, — просто у людей в словах правда прячется.

Реан был крепче, выше, его уважали. Когда надо было разнять драку или поднять мешок, то звали его. Эдан звался сам, когда спорили про будущее. Он говорил:

— Всё изменится. Скоро люди не будут делиться по улицам и углам.

— А кто будет решать? — тогда спросил Реан.

— Все, — сказал Эдан. — Или никто.

Эта фраза врезалась. Реан тогда усмехнулся:

— А ты что, тоже всех менять будешь?

— Нет, — ответил Эдан. — Я просто хочу быть полезным.

Потом дороги разошлись. Эдан уехал учиться куда-то в столичный институт при электростанции. Реан остался. Мать заболела, работа затащила, мечты отпали сами собой, как листья. Он почти забыл о нём. Почти.

Но теперь имя снова было на первой полосе.

И это было как удар. Не больно, но просто глухо. Как будто кто-то позвал его изнутри, из того времени, где он был другим.

Реан не пошёл на работу.

Это решение пришло не сразу — сначала он просто сел на скамейку у аптеки, раскрыл газету и принялся читать не по диагонали, как обычно, а по строчке. Слово за словом, вглядываясь в абзацы, в комментарии, в даты.

Ларон Ясный из дома Пелетэров. Официальная хронология вела его род от самого Дэна — девяносто три поколения власти без перерыва. Человек, про которого говорили с уважением и с осторожностью. Он не был ни жестоким, ни безвольным. Он был… усталым. Последние годы почти не появлялся на публике, управлял через советников, а изредка через письменные обращения. Его отречение восприняли не как шок, а как облегчение, как будто камень сам сошёл с горы, и никто не решился его удержать. Его предки правили без перерыва две с половиной тысячи лет. Родовитая, почти священная линия. Но не вечная.

Говорили, он сам выбрал прозвище — Ясный — чтобы не повторяться и не быть тяжёлым для истории. Но ясность, которую он оставил после себя, оказалась похожа на туман.

Временным правителем стал Эдан Рак. Не потомок. Не полководец. Не пророк. Инженер. О нём мало что было известно публике кроме того, что он возглавлял Комиссию по восстановлению восточных провинций после обвала электросети. Честный, сосредоточенный, неяркий. Возможно, именно такой человек и был нужен сейчас.

Но Реану не нужно было читать биографию. Он знал его лично. Когда-то. Давным-давно.

Он встал, свернул газету и пошёл по улицам, которые не изменились. Витрины, лестницы, облупленные фасады. На углу спорили двое: один в пиджаке, другой в рабочей куртке.

Слышались фразы:

— А выборам кто поверит, если не было их раньше?

— Ты сам сказал — раньше! Теперь будет иначе!

— А если хуже?

— А если лучше?

У колонки женщина ругала сына за испачканные брюки. У двери в мастерскую двое пожилых мужчин курили и молчали. Слышно было, как кто-то внутри громко отбивает гвозди по металлу — тук-тук-тук — будто время само собирается в новом порядке.

Ничего не изменилось. И всё изменилось.

Реан не знал, куда идёт. Просто шёл.

Люди проходили мимо, обсуждали новое правительство, вспоминали законы, которых ещё не было. Кто-то улыбался. Кто-то боялся. Кто-то злился. У всех было что сказать.

А он всё шёл, с газетой в кармане и вопросом, который не звучал вслух:

Почему он? Почему именно он? И что теперь делать мне?

Уже вечером он сидел у окна. Улица за стеклом уже угасла: только фонарь у поворота светил тусклым овалом на булыжники, да где-то вдалеке, на электроподстанции, коротко щёлкнуло — значит, переключили ветку.

Реан держал газету на коленях, но уже не читал. Просто смотрел на заголовок. Он знал, что ничего нового там не найдёт, но всё равно не убирал её. Как будто бумага, на которой было напечатано это имя, могла сама по себе что-то объяснить.

«Эдан Рак — глава переходного совета»

Он шепнул это вслух. И имя прозвучало странно. Как будто ему дали чужую маску. Как будто это кто-то другой.

Реан встал, прошёлся по комнате, вернулся. Сел. Взял старую чашку, сделал глоток воды. Потом снова посмотрел в окно. Когда-то они стояли вместе под тем же небом. Он с поцарапанными руками и мечтами о лёгкой работе. И Эдан с облезлым блокнотом и словами, которые казались слишком большими для таких узких улиц.

Реан тогда смеялся над ним. По-доброму. А потом по привычке. А потом вообще перестал вспоминать.

И вот теперь этот мальчишка — он там, а сам Реан — здесь. Всё просто.

И всё неспокойно.

Он не завидовал. Не сердился. Он просто не мог понять, почему в нём, в Реане Лине, всё вдруг зашевелилось? Что это за дрожь — зависть? Тоска? Надежда?

Он вспомнил, как когда-то хотел быть писателем. Или хотя бы рисовать. У него получалось до поры. Потом пришёл отец и сказал:

— Ерунда. Карандашом не прокормишь. Лучше иди к Мануэлю на фабрику. Он тебя устроит.

И он пошёл. Всё было правильно. Всё было разумно.

Но вот сейчас всё снова неясно.

Если он смог, то может… может, дело не только в Эдане. Может, это знак не того, что один человек поднялся. А того, что все могут идти. Даже если не дойдут.

Он встал. Без слов. Просто пошёл к комоду, открыл нижний ящик и достал оттуда старую коробку. В ней лежал пожелтевший блокнот — когда-то он рисовал туда здания. Мосты. Фигуры. Просто так. Он листал его, почти не дыша. Где-то были пятна, где-то карандаш стёрся. Он улыбнулся. Потом положил блокнот на стол.

Не для того, чтобы начать рисовать снова. А просто чтобы он лежал.

И напоминал.

Утро было серым, но лёгким. Как будто дождь собирался, но передумал.

Реан проснулся раньше, чем нужно, и на этот раз не стал лежать. Встал сразу, без колебаний. Умылся, оделся. Потом снова открыл ящик, достал блокнот и не спрятал обратно.

Он взял его с собой. На улице всё было как всегда — тот же шум, те же лица, те же разговоры. Кто-то спорил у газетного киоска, кто-то выкрикивал свежие заголовки, мальчишка на углу продавал орехи. Было оживлённо, но без суеты.

Он свернул на вторую линию, к старой мастерской. Дверь была заперта — рано ещё. Но табличка всё ещё висела:

«Сдаётся место. Инструмент частично сохранён.»

Реан посмотрел на табличку, потом на свои руки. Пальцы были крепкими, ладони загрубели от лет. Но он всё ещё чувствовал в них силу. Не юную, но живую.

Он не знал точно, что будет делать. Может, столярничать. Может, начнёт с чертежей. Может, ничего не получится.

Но он встал перед дверью. И постоял. Не прошёл мимо. Не усмехнулся. Не сказал себе «глупости».

Рядом, на обшарпанной стене, кто-то чёрной краской нацарапал:

«Теперь мы сами выбираем путь.»

Неровно. Без подписи. Может, это было о политике. А может и о чём-то большем.

Реан прочитал, коснулся пальцем трещины под буквой «с» и улыбнулся.

Он постоял и запомнил это утро.

Потом пошёл дальше. Не спеша. С блокнотом в кармане и с ощущением, что дорога уже началась.

Не потому, что кто-то стал правителем. А потому, что кто-то другой впервые позволил себе поверить.

От автора