Дорога за горизонт

Осенний ветер гнал по асфальту обрывки газет и целлофановые пакеты. Они цеплялись за ноги прохожих, как нищие, просящие подаяния. Сергей Навроцкий шел против ветра, глубоко засунув руки в карманы старого плаща. Воротник был поднят, но это не спасало — холод пробрался под кожу и сидел там, как квартирант, который не платит.

Водка, выпитая час назад в рюмочной на углу, уже перестала греть. Осталась только тяжесть в желудке и тупая боль где-то в боку, под ребрами. Рак. Врач сказал это слово полгода назад, конечно он и раньше слышал об этом, но столкнуться с ним лицом к лицу явне не ожидал. «Сергей Петрович, вам нужно лечь в клинику. Необходима химия, покой...». Навроцкий тогда усмехнулся и вышел из кабинета, даже не спросив, сколько ему осталось.

Койка в больнице — это та же могила, только с казенным бельем. А у него были дела. Конечно спустя пару недель он звонил, уточнял детали своего диагноза, но своего решения так и не поменял.

Завод «Красный текстильщик» торчал на окраине города, как гнилой зуб. Огромная территория, заросшая бурьяном, цеха с выбитыми стеклами, запах ржавчины и крысиного помета. Местные бомжи облюбовали себе подсобку у проходной, грелись там у железной бочки, топили ее досками от поддонов.

Информатор из местных абориген, позвонил еще утром. Сказал, что есть интересный «ствол» по делу о пропавших запчастях с автобазы. Якобы в цехе номер три схрон. Навроцкий мог бы послать наряд, но когда они среагируют, тем более отношения с Гаевым последнее время не клеились от слова совсем. А чем можно заняться одинокому больному менту сегодня вечером? Развлечения лучше придумать вряд ли получится. Дома ждала пустая бутылка и скрипучая кровать. А здесь — ветер, запах гари и возможность хоть чем-то занять голову.

Он перелез через дыру в заборе, даже не запыхавшись. Химия не химия, а форма пока держалась. Правда, в глазах иногда темнело, если резко встать, но куда ему теперь торопиться.

Территория завода гудела тишиной. Только где-то вдали, в темноте цехов, ухало и скрежетало — то ли ветер играл ржавым железом, то ли крысы дрались за свои крысиные ценности.

До третьего цеха оставалось метров сто, когда Навроцкий остановился.

Он не услышал крика. Не услышал звука борьбы. Он услышал хруст.

Мокрый, чавкающий звук, от которого у нормального человека холодеет спина. Потом глухой удар тела о бетон.

Навроцкий выругался сквозь зубы. Рука сама нырнула под плащ, к кобуре. Пистолет — старая добрая «макаровская» игрушка — лег в ладонь привычно и тяжело.

Сергей двинулся на звук, стараясь ступать бесшумно, прячась за ржавые остовы станков, выброшенных под открытое небо.

Цех номер три зиял чернотой проема. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Навроцкий достал фонарик, но включать не спешил. Прислушался.

Тишина. Такая плотная, что закладывало уши.

Он шагнул внутрь.

Луч фонаря метнулся по стенам, выхватывая осыпавшуюся штукатурку, груды мусора, битый кирпич. Пахло гарью, мочой и еще чем-то... сладковатым. Металлическим. Запах свежей крови он узнал бы из тысячи.

Луч уперся в то, что лежало в центре цеха, под огромным провалом в крыше, через который лился мутный лунный свет.

Человек. Вернее, то, что от него осталось.

Навроцкий повидал многое. Взрывчатка, ножи, даже один раз психопат с кувалдой работал. Но такого он не видел никогда. Тело было разорвано. Не разрезано, не изрублено, а именно разорвано. Создавалось впечатление, что человека взяли две огромные руки и рванули в разные стороны, как старую тряпку.

Кровь была везде. Она покрывала бетон вокруг, брызги долетели до стен.

— Твою мать... — выдохнул Навроцкий.

Он сделал шаг вперед, подсвечивая себе под ноги, чтобы не наступить в лужу. В этот момент его ботинок наступил на что-то твердое, не похожее на камень или щебень. Он нагнулся.

На земле лежал клык. Длинный, почти с мизинец, грязно-желтого цвета, острый как бритва. Навроцкий, не думая, сунул его в карман плаща. Улика.

Он выпрямился и вдруг почувствовал, что в цехе он не один.

Это не было рациональным чувством. Это было что-то древнее, звериное, то, что заставляет волосы на затылке вставать дыбом. Кто-то смотрел на него из темноты.

Навроцкий рванул пистолет вверх, шаря стволом по углам.

— Полиция! Выходи с поднятыми руками!

Грохот металла над головой и тишина. Только ветер присвистнул в проломе крыши.

Он постоял минуту, другую. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Потом, пятясь, он вышел из цеха и осмотрел навес над онгаром, заглянул за угол, осторожно обошел старое строение. Пусто. Достал телефон и набрал номер дежурки.

— Центр, это Навроцкий. Завод «Красный текстильщик», цех три. Труп. Криминал. Высылайте группу, экспертов, скорую не забудь.

Хотя она ему уже не поможет, мелькнула в его голове мысль.

Он назвал координаты и сел прямо на ржавую балку, достав помятую сигарету. Руки дрожали. С чего бы это? Он же не первый год за яйца смерть дергал, хотя тут явно , что-то другое.

Группа приехала через сорок минут. Навроцкий к тому времени продрог до костей, но с места не ушел — маячил у входа в цех, курил одну за одной.

Приехали двое на патрульной машине, спросили детали, но внутрь никто не спешил, ждали эксперта. Подтянулся лейтенант Кротов — молодой, старательный, папенькин сынок с чемоданчиком, важный такой.

Навроцкий махнул ему рукой.

— Внутри. Центр цеха. Осторожно, там всё в кровище, ботинки не запачкай.

Кротов вошел внутрь бодрым шагом, включил мощный фонарь. Навроцкий пошел следом, чтобы показать место. Посветил под ноги. Сделал еще шаг. Оба непонимающе завертелись на месте, шаря лучами фонарей.

— Сергей Петрович, — голос лейтенанта был растерянным. — А где труп?

Навроцкий отодвинул его плечом, будто бы он являлся причиной непонятной ситуации.

Бетон был чист.

Ни крови. Ни кусков тела. Никаких следов борьбы. Только серый пыльный пол, усыпанный мусором и окурками.

— Ты чего, Кротов? — Навроцкий прошелся по месту, где полчаса назад была лужа крови. Носки ботинок оставляли следы в пыли. — Здесь было тело. Я его собственными глазами видел.

Кротову оставалось только пожать плечами.

— Сергей Петрович, может, вам показалось? Темно тут... Вы сами то как себя чувствуете? — он выразительно покосился на бутылочное горлышко, торчащее из кармана плаща Навроцкого.

— Ты мне тут, щенок, не намекай! — рявкнул Навроцкий. — У меня двадцать пять лет выслуги опером, я трупы от живых пока ещё отличаю!

Эксперт, лысоватый мужик в очках, прошелся с прибором по бетону, тоже пожимая плечами.

— Реакции на кровь нет, Сергей Петрович. Тут чисто.

Навроцкий стоял посреди цеха и чувствовал, как холод поднимается откуда-то изнутри и это было связано точно не с погодой. Этого просто не могло быть. Он не сошел с ума. У него рак, но голова же пока ещё варит.

— Закрываем, — сказал Кротов. — Ложный вызов. Поехали, Сергей Петрович, мы довезем Вас до дома. Поспите.

Навроцкий ничего не ответил. Он вышел из цеха последним. Рука сама собой нащупала в кармане обломанный клык. Тот был на месте. Твердый, холодный, острый.

Он не сошел с ума. И он это докажет.

Труп все же нашелся, на утро ему позвонили, в трех стах метрах от того места. Бомж Сидоров, пятьдесят три года, беспризорный, состоял на учете в ночлежке. Причина смерти, записанная в морге: общее переохлаждение организма.

Навроцкий приперся в морг лично. Посмотрел на тело Сидорова, которое ему выкатили. Целое тело. Ни одного разрыва. Только синие пятна холодной смерти.

— Его нашли у завода, — сказал санитар, равнодушно ковыряясь в гнилых зубах спичкой. — Замерз мужик. Бывает.

Навроцкий смотрел на мертвеца и видел перед собой кровавое месиво в цехе. Он трогал пальцами карман, где лежал клык. Клык был реален.

Начальник отдела, подполковник Гаев, вызвал его к себе в тот же день.

— Навроцкий, ты как вообще? — Гаев смотрел на него устало, без злобы. — Жалуются на тебя коллеги. Выезжали на пустой вызов, людей отвлек. Еще и пьяный был, говорят.

— Я не был пьян, — отрезал Навроцкий. — Я видел труп. Разорванный. Кто-то его убрал до приезда группы. У меня есть улика.

— Какая улика? — устало спросил Гаев.

Навроцкий полез в карман. И замер.

Карман был пуст.

Он похлопал себя по плащу, вывернул подкладку. Клыка не было. Ни в этом кармане, ни в других. Только мусор, старая зажигалка да мятая пачка сигарет.

— Ты это… — Гаев вздохнул. — Иди домой, Сергей. Отдохни. На больничный тебе пора. Я тебя отстраню пока, на время, тебе подлечиться надо, работа никуда не денется, здоровье важнее. Сдай удостоверение и ствол.

— Ты не можешь, — начал Навроцкий.

— Могу, — перебил Гаев. — Иди, Сергей. Не доводи до греха.

Навроцкий вышел из кабинета, чувствуя, как в боку начинает ныть сильнее обычного. Клык пропал. Тело пропало. Кто-то очень сильный играл с ним в кошки-мышки. И этот кто-то ошибся. Он разбудил не просто пьяного мента. Он разбудил мертвеца, которому нечего терять.

Следующая неделя превратилась в ад. Навроцкий корочки не сдал. Нагло заявив Гаеву об утере. Продолжая ходить на работу, садился за стол и начинал звонить.

Он звонил в морг, в соседний участок, Вызвал патрульных обнаруживших тело бомжа. Он искал любую зацепку. Ко всем у него была куча вопросов. Кто убирал труп? Кто подписал бумаги? Кто делал вскрытие? Информатора, давшего наколку на дело вообще чуть не задушил за гаражами.

Коллеги косились. Кто-то откровенно крутил пальцем у виска за спиной. Гаев перестал с ним разговаривать, отмахиваясь от жалобщиков с доносами на него.

А через несколько дней началось.

В понедельник он пришел домой и обнаружил, что его дверь не заперта. Внутри спальни идеальный порядок, хотя на кухне привычный бардак. Даже бутылка дешевого портвейна, недопитая, стоявшая на столе была заново закупорена. Грамм сто в целой бутылке. На подушке лежала его служебная фотография, молодой еще лейтенант в форме, перечеркнутая красным фломастером.

Плевать. Он копал дальше.

Во вторник в его почтовом ящике вместо газет лежала стопка стодолларовых купюр. Около штуки на вскидку. Навроцкий выкинул ее в мусорную коробку для ненужных газет, прямо в подъезде, не считая.

Плевать, роем дальше.

В среду к нему во дворе подошли трое. Крепкие, коротко стриженные, в одинаковых черных куртках. Один положил руку ему на плечо и сказал тихо:

— Навроцкий, закрой тему. Тебе жизнь дорога?

Навроцкий посмотрел на него снизу вверх , хотя ростом его бог не обидел, но эти эти ребята были повыше и усмехнулся, сплюнув коричневым сгустком ему под ноги.

— Сынок, у меня рак четвертой стадии. Мне жить осталось полгода, если повезет. Какая, на хрен, жизнь?

Он резко отпихнул его плечом и пошел дальше, не оглядываясь. В ответ он ничего не услышал. Видимо, не ожидали такой наглости от доходяги, а может с ментом связываться не захотели видя его настрой.

Плевать. Завтра он продолжит копать дальше.

Вечером в дверь постучали. Он поставил невыпитую рюмку на стол, удивленно обернувшись на звук.

Не позвонили, а именно постучали. Три глухих удара, от которых, казалось, вибрировали стекла в оконных рамах.

— Дерзко.

Навроцкий открыл, даже не спросив. Прятаться было не в его правилах, кто бы там не был.

На пороге стоял незнакомый старик.

Он был одет в дорогое, но старомодное пальто с бархатным воротником. В руке — трость с набалдашником из темного металла, на котором поблескивал странный символ. Лицо старика было изрезано морщинами, но глаза будто бы молодые, острые, цвета выцветшей бирюзы — смотрели без всякой старческой доброты.

— Здравствуй, Сергей, — сказал старик. Голос был низкий, с хрипотцой. — Я к тебе с миром. Пустишь?

— А ты кто? — спросил Навроцкий, не двигаясь с места.

— Меня зовут Станислав Варфоломеевич, — старик чуть улыбнулся, обнажая желтоватые, но крепкие зубы. — Но для своих я просто Старый. Для тебя я хотел бы стать своим. Пусти, Сергей. Разговор есть. Про твой завод. Про бомжа Сидорова. Про то, что ты видел.

— Ну заходи, Старый, что ж я своих на пороге держать буду.

Навроцкий посторонился.

Старик вошел в квартиру, оглядел убогую обстановку: облезлые обои, старый диван, горы немытой посуды в раковине. Не поморщился. Прошел к столу, сел на табурет, положил трость на колени.

— Садись, — кивнул он Навроцкому. — Чаю предложишь? Хотя, какой у тебя чай... Водка то еще осталась?

Навроцкий молча взял бутылку и налил в два мутных стакана. Старик взял стакан, понюхал, кивнул и выпил залпом, как воду.

— Хорошо пошел, — сказал он. — Уважаю такую бормотуху, врачи то не запрещают?

Навроцкий сел напротив, не притрагиваясь к своей порции.

— Ты тот самый, кто у меня клык из кармана вытащил? — спросил он прямо игнорируя его тупые подколки.

Старик усмехнулся.

— Улики, Сергей, надо хранить лучше. Или не брать их вовсе с места, которое тебя не касается. Ты зачем туда полез? Ты же по своим делам шел. Вот шел бы и дальше.

— Я мент, — отрезал Навроцкий. — Мои дела там где я решу. Я нашел труп. Я должен был вызвать группу.

— Решай, никто не против, от этого дела отстань, хватит людей дергать, жалуются на тебя.

— Кто жалуется? Убийца? Я вообще-то труп нашел и я мент, если ты не в курсе.

— Я то в курсе, но ты нашел не труп, — тихо сказал Старый. — Ты нашел место кормежки. Тот человек умер не от руки, скажем так, человека. И тот, кто его убил, — не совсем человек. Или уже человек. Или в тот момент был совсем не человеком.

Навроцкий молчал, вглядываясь в лицо старика.

— Думаешь, я сбрендил? — спросил Старый. — Думаешь приперся к тебе, чушь какую-то говорю? Я похож на сумасшедшего?

— Ты похож на решалу, насмотрелся я на таких в ментуре, одно смущает, обычно молодняк этим балуется, хотя меня знают, давно с просьбами не лезут, — ответил Навроцкий.

— Решала, — покрутил старик слово на языке, — знаешь, можно и так сказать.

— Котись ка ты отсюда, Старый, по свойски тебе советую, со мной порешать не получится и повторять одно и то же тебе двадцать раз я не буду, через минуту вышвырну за шиворот на лестницу.

Он помолчал, налил себе еще водки.

— Тот, кто убил Сидорова, — молодой. Глупый. Злой. Его накажут свои, поверь. Но шум, который ты поднимаешь привлекает ненужное внимание. Мне пришлось подчищать за всеми. За ним, теперь за тобой. Я не люблю подчищать.

— Ты знаешь что был труп. Кто убийца? — спросил прямо Навроцкий.

Старик посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты хочешь знать правду, Сергей? Я могу тебе ее предложить. Но правда — это не просто информация. Это груз. Ты узнаешь, что мир не такой, каким ты его знал. Что по этим улицам ходят не только люди. Что некоторые только выглядят как люди, но внутри — звери. И самое главное они живут по своим законам. Не по вашим людским, по нашим. Тебе это надо?

Навроцкий смотрел на старика и чувствовал, как внутри поднимается знакомая злость. Злость на болезнь, на бессилие, на этот мир, который пытается сделать из него дурака.

— Мне надо знать, кто убил, — сказал он жестко. — И почему вы прячете убийцу. А остальное... плевать я хотел на твои сказки. Хочешь прямо все рассказать, валяй, или котись вон отсюда.

Старый вздохнул, и в этом вздохе послышалась усталость, старая, как мир.

— Хорошо. Я покажу тебе сказки. Но запомни, Сергей: после этого дороги назад не будет. Ты станешь частью нашего мира, хочешь ты того или нет. И он тебя либо примет, либо сожрет.

Старик поднял руку и щелкнул пальцами.

Свет в комнате не погас, но стал другим — густым, синеватым, как перед грозой. Тени на стенах ожили. Они зашевелились, сползая с обоев, собираясь в клубящуюся массу у ног Старого. Всплыли протянув к Сергею свои скрюченные темные пальцы. Воздух стал плотным, его стало трудно вдыхать. Запахло озоном и тленом.

Навроцкий вскочил, рука дернулась к поясу, где обычно висела кобура. Но пистолета не было.

— Сиди, — тихо сказал Старый. — Не дергайся. Это просто тени. Они не тронут, если я не велю.

Тени замерли. Старик щелкнул еще раз, и свет стал обычным. Тени послушно вернулись на стены.

— Ты не галлюцинируешь, — сказал Старый. — Ты не пьешь гнилую водку. У тебя не белая горячка. Это реальность, Сергей. Добро пожаловать в настоящий мир.

Навроцкий стоял, тяжело дыша. Руки дрожали, но не от страха. От ярости. От того, что весь его опыт, вся его жизнь, все его представления о порядке сейчас рассыпались в труху. Он поверить не мог в то, что сейчас видел.

— Что это? — выдавил он. — Если хотел запугать — испугал. Доволен? Но я все равно не отступлю пока не пойму в чем тут дело.

— Я не хочу тебя пугать, — ответил Старый. — Я хочу, чтобы ты понял. Тот, кто убил Сидорова, — молодой оборотень. Он не справился с полнолунием, вырвался, нашел бомжа или кем он там был... Такое бывает, хоть и редко. Его накажут. Найдут и накажут. Но его должны найти наши, людям от этого лучше держаться подальше. У вас свои законы, у нас свои.

— А мне какое дело до ваших законов? — прохрипел Навроцкий. — Я мент. Я должен задержать убийцу.

— Ты мент, у которого рак, — жестко сказал Старый. — У которого нет ни свола, ни полномочий, хоть корки ты и припрятал. Вот в том кармане пальто, хотя нет, они же здесь, он положил удостоверение на рюмку с так и не выпитым содержимым. — Мне интересно, ты как его собрался ловить? Серебряных пуль горстку насыпать? Или руками брать будешь?

Навроцкий молчал.

— Я предлагаю тебе сделку, — продолжил Старый. — Я дам тебе информацию. Я дам тебе оружие, которое работает против таких, как он. Я дам тебе карту его возможного местонахождения. А ты его найдешь и возьмешь. Живым. И отдашь мне. А я... — старик помолчал. — А я в благодарность продлю твою жизнь. У нас есть лекарства, о которых ваша медицина не слышала. Ты протянешь не полгода, как тебе говорят врачи, хотя они ошибаются, тебе в лучшем случае осталось в два раза меньше и ты это чувствуешь очень хорошо. Ты протянешь скажем пять лет. Мало? Десять. Как тебе мое предложение?

В комнате повисла тишина. Слышно было, как за стеной капает вода из крана в ванной. Кап. Кап. Кап. Давно нужно было починить, да все времени не хватало.

— Десять прекрасных долгих лет нормальной жизни, а не вот этого состояния которое тебе пока ещё позволяет передвигаться на своих двоих.

Навроцкий смотрел на старика. На его спокойное, морщинистое лицо. На трость с непонятным символом поблескивающем в свете тусклой лампы засиженной мушиным дерьмом. На тени, которые больше не шевелились, но всё еще казались живыми.

Перед ним стоял выбор.

Смириться и умереть через несколько месяцев, закопав правду в землю вместе с собой.

Или согласиться, поверить или сделать вид, что поверил, стать частью чужой игры... А вдруг он и правда получит шанс жить. Десять лет это не мало, в его случае это целая жизнь, да за такой срок, можно прожить все с начала. Что я теряю, мне нужно поймать тварь, которая убила человека на заводе, я ее и так собирался ловить. А кому его отдавать мы решим позже...

В боку снова заныло. Боль поднималась откуда-то изнутри, напоминая, что время уходит.

Старый ждал. Его глаза не мигая смотрели на Навроцкого.

— Я даю тебе сутки...

— Я согласен.

— Быстро, я думал ты будешь торговаться или тянуть время.

Навроцкий криво усмехнулся, сбросил щелчком пальца корочки с рюмки и залпом влил ее содержимое себе в глотку.

— Я двадцать пять лет на этой работе, почти каждое утро просыпаясь думаю, а вдруг сегодня повезёт и я не увижу труп. Знаешь, сколько раз я видел, как люди принимают решения? Те кто колеблется, дохнут первыми. Те, кто тянет, теряют всё. Я уже все решил, как только увидел тени. Мне просто хотелось дослушать.

— Ты либо очень смелый, либо очень глупый. Или тебе действительно нечего терять.

— Я мертвый, — пожал плечами Сергей. — Просто ещё хожу и разговариваю. Так что давай, не тяни, говори, что делать.

Старик кивнул, достал из внутреннего кармана пальто пухлый конверт и бросил его на стол.

— Здесь вся информация которой мы располагаем на сегодняшний день, если что-то появится я дам знать. Завтра тебе вернут полномочия, так, что корочки взять с собой ине забудь.

Станислав Варфоломеевич, надел шляпу, растянуто улыбнулся с поклоном, положил визитку на конверт и не прощаясь вышел из квартиры. В квартире повисла звенящая тишина. Кап. Кап. Кап.